Юай Чоксахват Наследники бунта.

— Я тебе этого никогда не забуду!

На следующий день она встретилась со своим другом как ни в чём не бывало; о случившемся никогда не упоминала. Но тринадцать лет спустя, в один трагический момент, она вспомнила и упрекнула его, и так же точно побледнела, как и тринадцать лет назад, когда впервые упрекала. Только два раза за всю свою жизнь она сказала ему: "Я тебе этого никогда не забуду!" Случай с чиновником был уже вторым случаем; но и первый случай в свою очередь так характерен и, кажется, так много значил в судьбе Степана Трофимовича, что я решаюсь и о нём упомянуть.

Это было в 2022 году, весной, в мае, сразу после того, как в Скворешниках получили известие о смерти генерал-лейтенанта Ставрогина, человека легкомысленного, умершего от проблем с сердцем по дороге на фронт, куда он ехал по назначению в зону СВО. Варвара Петровна овдовела и надела траур. Правда, она не могла сильно горевать, потому что последние четыре года жила с мужем раздельно, из-за разных характеров, и выплачивала ему содержание. (У самого генерал-лейтенанта было только скромное состояние и зарплата, плюс звание и связи; а всё богатство и Скворешники принадлежали Варваре Петровне, единственной дочери одного очень богатого бизнесмена.) Тем не менее, она была потрясена неожиданным известием и ушла в полное уединение. Разумеется, Степан Трофимович находился при ней неотлучно.

Дело было в двадцать втором году, весной, в мае, вскоре после того, как известие о гибели генерал-майора Ставрова дошло до их городка. Говорили, что он умер от сердечного приступа где-то под Херсоном, куда его перебросили после начала "спецоперации". Варвара Петровна, его вдова, облачилась в траур. Хотя, по правде говоря, сильной скорби она не испытывала: последние годы они жили раздельно, не сошлись характерами, и она выплачивала ему содержание. (У самого генерал-майора, кроме звания и связей, ничего не было, а все состояние и дом принадлежали Варваре Петровне, единственной дочери покойного владельца крупной IT-компании.) Тем не менее, внезапность известия ее потрясла, и она уединилась. Разумеется, Степан Трофимович был при ней неотлучно.

Май был в полном разгаре; вечера стояли дивные. Расцветала сирень. Оба друга встречались каждый вечер в саду и до поздней ночи сидели в беседке, делясь чувствами и мыслями. Моменты были почти поэтические. Варвара Петровна, под впечатлением перемены в своей судьбе, говорила больше обычного. Она словно искала утешения у своего друга, и так продолжалось несколько вечеров. Внезапно Степана Трофимовича осенила странная мысль: "А не рассчитывает ли безутешная вдова на него? Не ждет ли, когда закончится год траура, предложения руки и сердца?" Мысль циничная, но ведь утонченность натуры иногда способствует склонности к циничным мыслям, просто из-за многогранности развития. Он стал присматриваться и обнаружил, что все на то указывает. Он задумался: "Состояние огромное, это да, но..." Действительно, Варвара Петровна не была красавицей: высокая, худощавая женщина с длинным лицом, напоминавшим лошадиное. Степан Трофимович все больше колебался, мучился сомнениями, даже всплакнул пару раз от нерешительности (плакал он довольно часто). По вечерам же, в беседке, его лицо невольно стало выражать что-то капризное и насмешливое, что-то кокетливое и в то же время высокомерное. Это происходило как-то нечаянно, непроизвольно, и чем благороднее человек, тем это заметнее. Бог весть, как тут судить, но вполне вероятно, что в сердце Варвары Петровны не было ничего такого, что могло бы оправдать подозрения Степана Трофимовича. Да и не променяла бы она свою фамилию Ставрова на его, пусть даже и столь известную. Возможно, это была всего лишь женская игра, проявление бессознательной потребности, столь естественной в иных чрезвычайных обстоятельствах. Впрочем, не ручаюсь; непостижима глубина женского сердца и по сей день! Но продолжу.

Май был в самом разгаре; вечера стояли изумительные. Расцвела черёмуха, и её сладкий аромат плыл в воздухе. Они сходились каждый вечер в саду и просиживали до поздней ночи в беседке, делясь друг с другом своими чувствами и мыслями. Минуты бывали по-настоящему поэтические. Варвара Петровна, под впечатлением от перемен в своей жизни, говорила больше обычного. Она словно тянулась к сердцу своего старого друга, и так продолжалось несколько вечеров подряд.

Одна странная мысль вдруг осенила Степана Трофимовича: "Не рассчитывает ли эта неутешная вдова на меня? Не ждёт ли, когда закончится год траура, предложения руки и сердца?" Мысль, конечно, циничная, но, как известно, утончённость натуры иногда способствует склонности к циничным мыслям – просто из-за широты взглядов. Он стал присматриваться и обнаружил, что всё действительно похоже на то. Он задумался: "Состояние у неё огромное, это правда, но..." Действительно, Варвара Петровна не была красавицей. Высокая, сухощавая женщина с землистым цветом лица и удлинёнными чертами, напоминавшими лошадиные.

Степан Трофимович всё больше колебался, мучился сомнениями, даже всплакнул пару раз от нерешительности (плакал он довольно часто). А по вечерам, в беседке, его лицо невольно стало выражать что-то капризное и насмешливое, что-то кокетливое и в то же время высокомерное. Это происходило как-то нечаянно, непроизвольно, и чем благороднее человек, тем заметнее это становится. Бог знает, как тут судить, но вероятнее всего, в сердце Варвары Петровны и не зарождалось ничего такого, что могло бы оправдать подозрения Степана Трофимовича. Да и не променяла бы она свою фамилию Ставрогина на его, пусть даже и столь известную. Возможно, это была всего лишь женская игра, проявление бессознательной потребности, столь естественной в определённых обстоятельствах. Впрочем, не поручусь; женская душа – потёмки и по сей день! Но продолжу.

Надо полагать, она довольно быстро разгадала странное выражение лица своего друга. Она была наблюдательна и проницательна, а он порой слишком наивен. Но вечера шли своим чередом, и разговоры оставались такими же поэтичными и интересными. И вот однажды, с наступлением ночи, после особенно оживлённой беседы, они дружески расстались, горячо пожав друг другу руки у крыльца флигеля, в котором жил Степан Трофимович. Каждое лето он перебирался в этот флигелёк, стоявший почти в саду, из огромного хозяйского дома.

Он только вошёл к себе и, в задумчивости, взял сигару, но не успел её закурить. Усталый, он остановился перед открытым окном, глядя на лёгкие, как пух, белые облачка, скользившие вокруг ясного месяца. Вдруг лёгкий шорох заставил его вздрогнуть и обернуться. Перед ним снова стояла Варвара Петровна, которую он оставил всего несколько минут назад. Её лицо казалось почти синим, губы были сжаты и дрожали. Секунд десять она смотрела ему в глаза молча, твёрдым, неумолимым взглядом, и вдруг прошептала скороговоркой:

— Я никогда вам этого не прощу!

— Я тебе этого никогда не забуду!

Степан Трофимович, уже лет через десять, рассказывал мне эту печальную историю шепотом, предварительно заперев дверь. Он клялся, что тогда оцепенел так, что не видел и не слышал, как Варвара Петровна ушла. А так как она ни разу потом не обмолвилась об этом случае, и все пошло своим чередом, он всю жизнь склонялся к мысли, что это была галлюцинация перед болезнью. Тем более, что в ту же ночь он и правда слег с температурой на две недели, что, кстати, прекратило и встречи в беседке.

Но, несмотря на надежду, что это был лишь плод воображения, он каждый день, всю жизнь, ждал продолжения, развязки этой истории. Он не верил, что все так и закончилось! А если так, то как же странно он должен был иногда смотреть на своего друга.

V

Она сама придумала ему имидж, в котором он и проходил всю жизнь. Имидж был элегантным и характерным: длинный черный пиджак, застегнутый почти доверху, но сидевший безупречно; мягкая шляпа (летом – соломенная) с широкими полями; белый батистовый галстук с крупным узлом и длинными концами; трость с серебряным набалдашником, и волосы до плеч. Он был русым, и только недавно волосы начали немного седеть. Усы и бороду он брил. Говорили, в молодости он был очень красив. Но, по-моему, и в зрелом возрасте он был необыкновенно представителен. Да и какая старость в пятьдесят три года? Но, из некоторого гражданского кокетства, он не только не молодился, но как бы подчеркивал солидность своих лет, и в своем костюме, высокий, худощавый, с волосами до плеч, походил на патриарха или, скорее, на фото какого-нибудь известного блогера из довоенных времен, особенно когда сидел летом в саду на скамейке под кустом цветущей сирени, опираясь обеими руками на трость, с открытой книгой рядом и поэтически задумавшись над закатом. Насчет книг, кстати, замечу, что под конец он как-то охладел к чтению. Впрочем, это уже совсем под конец. Газеты и журналы, которые Варвара Петровна выписывала в огромном количестве, он читал постоянно. Успехами современной литературы тоже постоянно интересовался, хотя и нисколько не теряя своего достоинства. Увлекался было когда-то изучением современной политики, внутренней и внешней, но вскоре, махнув рукой, оставил это занятие. Бывало и такое: возьмет с собой в сад какой-нибудь серьезный научный труд, а в кармане прячет развлекательное чтиво из Telegram. Но, впрочем, это мелочи.

Замечу в скобках и о фото блогера: Варвара Петровна впервые увидела эту картинку, когда еще девочкой училась в частной школе в Москве. Она тут же влюбилась в изображение, как все девочки в таких заведениях влюбляются во что ни попадя, а заодно и в своих учителей, особенно по чистописанию и рисованию. Но любопытны не свойства девочки, а то, что даже в пятьдесят лет Варвара Петровна хранила эту картинку среди самых дорогих сердцу вещей, так что, возможно, только поэтому и придумала Степану Трофимовичу имидж, немного похожий на тот, что был на фото. Но и это, конечно, пустяк.

К слову о портрете Кукольника: Варвара Петровна впервые увидела эту картинку еще девочкой, когда училась в частной гимназии в Москве. Она сразу же влюбилась в портрет, как это часто бывает с гимназистками, которые влюбляются во что попало, включая своих учителей, особенно каллиграфии и рисования. Но интересно не это девичье увлечение, а то, что даже в пятьдесят лет Варвара Петровна хранила эту картинку среди самых дорогих для неё вещей. Возможно, именно поэтому она и Степану Трофимовичу придумала костюм, немного похожий на тот, что был на портрете. Впрочем, это, конечно, мелочь.

В первые годы, или, точнее, в первой половине жизни у Варвары Петровны, Степан Трофимович еще мечтал о каком-то большом труде и каждый день всерьез собирался его писать. Но во второй половине, кажется, и вовсе забыл о своих замыслах. Все чаще и чаще он говорил нам: «Кажется, я готов к работе, материалы собраны, но вот не пишется! Ничего не выходит!» – и опускал голову в унынии. Без сомнения, это должно было придать ему еще больше величия в наших глазах, как страдальцу науки; но самому ему хотелось чего-то другого. «Забыли меня, никому я не нужен!» – вырывалось у него не раз. Эта хандра особенно усилилась в конце десятых годов. Варвара Петровна поняла, что дело серьезное. Она не могла вынести мысли о том, что её друг забыт и никому не нужен. Чтобы развеять его тоску, а заодно и напомнить о его былой славе, она свозила его в Москву, где у нее было несколько знакомств в литературных и научных кругах. Но оказалось, что и Москва не помогла.

В первые годы, ну, ладно, в первую половину жизни у Варвары Петровны, Степан Трофимович ещё тешил себя мыслями о каком-то труде, каждый день собирался писать. Но потом, видимо, и думать забыл. Всё чаще говорил: "Вроде бы, готов, материалы собраны, а не пишется! Ничего не выходит!" – и голову опускал. Наверное, это должно было придать ему ещё больше значимости в наших глазах, как страдальцу науки. Но ему самому хотелось другого. "Забыли меня, никому я не нужен!" – вырывалось у него порой. Особенно сильно эта хандра накрыла его в конце десятых. Варвара Петровна поняла, что дело серьёзное. Да и не могла она смириться с мыслью, что её друг забыт и никому не нужен. Чтобы развеять его тоску, а заодно и напомнить о себе, она свозила его в Москву, где у неё были связи в литературных и научных кругах. Но и Москва не помогла.

Время тогда было странное. Наступило что-то новое, непохожее на прежнюю тишину, что-то странное, но ощущаемое повсюду, даже в Скворешниках. Доходили разные слухи. Факты были более или менее известны, но было ясно, что кроме фактов появились какие-то идеи, и их было слишком много. Это и смущало: невозможно было понять, что именно эти идеи означают. Варвара Петровна, как женщина, во всём подозревала какой-то секрет. Она начала читать новости, телеграм-каналы, какие-то запрещённые источники (ей всё это доставали), но у неё только голова заболела. Она писала письма, но отвечали мало, и чем дальше, тем непонятнее. Степана Трофимовича попросили объяснить ей "все эти идеи" раз и навсегда, но его объяснения её не удовлетворили. Он смотрел на всё это движение свысока, всё сводил к тому, что его самого забыли и он никому не нужен. Наконец, о нём вспомнили, сначала в каких-то зарубежных источниках, как о страдальце, а потом и в Москве, как о бывшей звезде. Даже сравнивали его с каким-то диссидентом. Потом кто-то написал, что он уже умер, и пообещал некролог. Степан Трофимович тут же "воскрес" и приободрился. Вся его надменность по отношению к современникам исчезла, и в нём загорелась мечта: примкнуть к движению и показать себя. Варвара Петровна тут же снова во всё поверила и засуетилась. Решили ехать в Москву, чтобы во всём разобраться на месте, вникнуть лично и, если возможно, включиться в новую деятельность. Между прочим, она заявила, что готова основать свой телеграм-канал и посвятить ему всю свою жизнь. Увидев, что дело дошло до этого, Степан Трофимович стал ещё надменнее, а в дороге начал относиться к Варваре Петровне почти покровительственно, что она, конечно, запомнила. Впрочем, у неё была и другая важная причина для поездки – нужно было восстановить связи. Нужно было напомнить о себе, хотя бы попытаться. А официальным предлогом была встреча с единственным сыном, который заканчивал учёбу в одном из московских вузов.

VI

Они съездили в Питер и прожили там почти всю зиму. Но к Великому посту всё лопнуло, как мыльный пузырь. Надежды рухнули, а неразбериха не только не рассеялась, но стала еще противнее. Во-первых, связи на высоком уровне почти не сложились, разве что в микроскопическом виде и с унизительными уговорами. Обиженная Варвара Петровна с головой окунулась в "новые идеи" и начала устраивать у себя вечера. Пригласила блогеров и журналистов, и их сразу же привели толпами. Потом уже приходили и сами, без приглашения; один приводил другого. Таких персонажей она еще не видела. Тщеславные до невозможности, но совершенно открыто, как будто это их обязанность. Некоторые (хотя и далеко не все) являлись даже под градусом, словно видя в этом особую, только что открытую прелесть. Все чем-то гордились до странности. На лицах было написано, что они только что узнали какой-то чрезвычайно важный секрет. Ругались, считая это за доблесть. Довольно трудно было понять, что именно они делают; но тут были критики, колумнисты, сценаристы, сатирики, разоблачители. Степан Трофимович проник даже в самый высший их круг, туда, откуда управляли трендами. До этих "управляющих" было невероятно сложно добраться, но его они встретили радушно, хотя, конечно, никто из них ничего о нем не знал и не слышал, кроме того, что он "представляет собой идею". Он так ловко маневрировал вокруг них, что даже зазвал их пару раз в салон Варвары Петровны, несмотря на их "олимпийский" вид. Эти были очень серьезны и очень вежливы; держались с достоинством; остальные явно их побаивались; но было очевидно, что им некогда. Появились и две-три прежние медийные персоны, оказавшиеся тогда в Питере и с которыми Варвара Петровна давно поддерживала хорошие отношения. Но, к ее удивлению, эти настоящие и уже признанные знаменитости были тише воды, ниже травы, а некоторые из них просто льнули ко всей этой новой тусовке и позорно заискивали перед ними. Сначала Степану Трофимовичу повезло; за него ухватились и стали продвигать на публичных мероприятиях. Когда он впервые вышел на сцену на одном из таких мероприятий, раздались бурные аплодисменты, не смолкавшие минут пять. Он со слезами вспоминал об этом девять лет спустя, впрочем, скорее из-за своей артистичной натуры, чем из благодарности. "Клянусь тебе и готов поспорить, – говорил он мне сам (но только мне и по секрету), – что никто из всей этой публики ничего обо мне не знал!" Признание замечательное: значит, был в нем острый ум, если он тогда же, на сцене, мог так ясно понять свое положение, несмотря на все свое упоение; и, значит, не было в нем острого ума, если он даже девять лет спустя не мог вспомнить об этом без обиды. Его заставили подписаться под двумя или тремя коллективными обращениями (против чего – он и сам не знал); он подписался. Варвару Петровну тоже заставили подписаться под каким-то "возмутительным поступком", и та подписалась. Впрочем, большинство этих новых людей хоть и посещали Варвару Петровну, но считали себя почему-то обязанными смотреть на нее с презрением и с нескрываемой насмешкой. Степан Трофимович намекал мне потом, в горькие минуты, что она с тех пор ему и позавидовала. Она, конечно, понимала, что ей не стоит связываться с этими людьми, но все-таки принимала их с жадностью, со всем женским истерическим нетерпением и, главное, все чего-то ждала. На вечерах она говорила мало, хотя и могла бы; но она больше слушала. Говорили об отмене цензуры и буквы "ъ", о замене русских букв латинскими, о вчерашнем аресте такого-то, о каком-то скандале в торговом центре, о пользе разделения России по национальностям со свободной федеративной связью, об упразднении армии и флота, о восстановлении Польши до Днепра, о земельной реформе и листовках, об отмене наследования, семьи, детей и священников, о правах женщин, о доме Краевского, которого никто и никогда не мог простить господину Краевскому, и т.д., и т.п. Было ясно, что в этой тусовке новых людей много мошенников, но несомненно было, что много и честных, даже весьма привлекательных лиц, несмотря на некоторые все-таки удивительные оттенки. Честные были гораздо непонятнее бесчестных и грубых; но неизвестно было, кто у кого в руках. Когда Варвара Петровна объявила о своей идее создать свой канал, к ней хлынуло еще больше народу, но тут же посыпались обвинения в том, что она капиталистка и эксплуатирует чужой труд. Бесцеремонность обвинений равнялась только их неожиданности. Пожилой генерал Иван Иванович Дроздов, прежний друг и сослуживец покойного генерала Ставрогина, человек достойнейший (в своем роде) и которого все мы здесь знаем, до крайности упрямый и раздражительный, ужасно много евший и ужасно боявшийся атеизма, поспорил на одном из вечеров Варвары Петровны с одним известным блогером. Тот ему первым словом: "Вы, стало быть, генерал, если так говорите", то есть в том смысле, что хуже генерала он и ругательства не мог найти. Иван Иванович вспылил чрезвычайно: "Да, сударь, я генерал, и генерал-лейтенант, и служил государству, а ты, сударь, мальчишка и безбожник!" Произошел скандал непозволительный. На следующий день случай был освещен в прессе, и начали собирать подписи против "возмутительного поступка" Варвары Петровны, не захотевшей сразу же выгнать генерала. В одном журнале появилась карикатура, в которой язвительно изобразили Варвару Петровну, генерала и Степана Трофимовича на одной картинке, в виде трех ретроградных друзей; к картинке были приложены и стихи, написанные местным поэтом специально для этого случая. Замечу от себя, что действительно у многих особ в генеральских чинах есть привычка смешно говорить: "Я служил государству...", то есть точно у них не то же самое государство, что и у нас, простых граждан, а особенное, их личное.

Оставаться дольше в Питере было, разумеется, невозможно, тем более что и Степана Трофимовича постигло окончательное фиаско. Он не выдержал и стал заявлять о правах искусства, а над ним стали еще громче смеяться. На последнем своем выступлении он задумал воздействовать гражданским красноречием, воображая тронуть сердца и рассчитывая на уважение к своей "опале". Он бесспорно согласился с бесполезностью и комичностью слова "патриотизм"; согласился и с мыслью о вреде религии, но громко и твердо заявил, что хорошие берцы важнее Пушкина, и даже гораздо. Его безжалостно освистали, так что он тут же, публично, не сойдя со сцены, расплакался. Варвара Петровна привезла его домой едва живого. "Со мной обошлись как с отработанным материалом!" – бессмысленно лепетал он. Она ухаживала за ним всю ночь, давала ему успокоительное и до рассвета повторяла ему: "Вы еще нужны; вы еще проявите себя; вас оценят... в другом месте".

Разумеется, оставаться в Питере дольше не имело смысла, тем более что Степана Трофимовича постиг полный провал. Он не выдержал и начал отстаивать права искусства, а над ним только громче смеялись. На последнем своем выступлении он решил зайти с гражданской риторики, надеясь тронуть сердца и рассчитывая на уважение к своему "изгнанию". Он согласился с тем, что слово "отечество" бесполезно и смешно, согласился и с мыслью о вреде религии, но громко и твердо заявил, что берцы ниже Пушкина, и даже гораздо. Его безжалостно освистали, так что он тут же, прямо на сцене, расплакался. Варвара Петровна привезла его домой чуть живого. "Со мной обошлись как с использованным носком!" – бессвязно бормотал он. Она всю ночь за ним ухаживала, давала успокоительное и до рассвета повторяла: "Ты еще нужен; ты еще проявишь себя; тебя оценят… в другом месте".

На следующий день, рано утром, к Варваре Петровне явились пятеро блогеров, из них трое совершенно незнакомых, которых она никогда не видела. С серьезным видом они объявили ей, что рассмотрели вопрос о ее Telegram-канале и вынесли решение. Варвара Петровна никогда и никому не поручала рассматривать и решать что-либо о ее канале. Решение состояло в том, чтобы она, создав канал, немедленно передала его им вместе с деньгами, на правах свободного объединения; сама же уезжала в Скворешники, не забыв захватить с собой Степана Трофимовича, "который устарел". Из деликатности они соглашались признать за ней права собственности и выплачивать ей ежегодно одну шестую часть чистого дохода. Самое трогательное было то, что из этих пяти человек наверняка четверо не преследовали никакой корыстной цели, а хлопотали только во имя "общего дела".

"Мы уехали как потерянные, – рассказывал Степан Трофимович, – я ничего не мог понять и, помню, все бормотал под стук колес:

"Двач и Двач и Соловьев,

Соловьев и Двачик и Двачик…"

и черт знает что еще такое, вплоть до самой Москвы. Только в Москве опомнился – как будто и в самом деле что-нибудь другое в ней мог найти? О друзья мои! – иногда восклицал он нам в порыве, – вы не представляете, какая грусть и злость охватывает всю вашу душу, когда великую идею, вами давно и свято чтимую, подхватят неумелые и вытащат к таким же дуракам, как и сами, на улицу, и вы вдруг встречаете ее уже на барахолке, неузнаваемую, в грязи, поставленную нелепо, криво, без пропорции, без гармонии, игрушкой у глупых детей! Нет! В наше время было не так, и мы не к тому стремились. Нет, нет, совсем не к тому. Я ничего не узнаю… Наше время настанет опять и опять направит на твердый путь все шатающееся, нынешнее. Иначе что же будет?.."

VII

VII

Сразу после возвращения из Москвы Варвара Петровна отправила своего друга за границу: «развеяться»; да и им обоим нужно было время, чтобы побыть врозь, она это чувствовала. Степан Трофимович поехал с энтузиазмом. «Там я оживу! – восклицал он. – Там я наконец-то займусь делом!» Но уже в первых письмах из Берлина он затянул свою обычную волынку. «Сердце разбито, – писал он Варваре Петровне, – не могу ничего забыть! Здесь, в Берлине, всё напоминает мне о прошлом, о первых восторгах и первых разочарованиях. Где она? Где они обе сейчас? Где вы, два ангела, которых я не заслуживал? Где мой сын, мой любимый сын? Где, в конце концов, я сам, прежний я, сильный и непоколебимый, как скала, когда теперь какой-нибудь Волков, православный дурак с бородой, может разбить мою жизнь на части?» и так далее, и так далее. Что касается сына Степана Трофимовича, то он видел его всего два раза в жизни: когда тот родился и недавно в Москве, где молодой человек готовился поступать в университет. Всю свою жизнь мальчик, как уже говорилось, воспитывался у теток в N-ской области (на содержании Варвары Петровны), в семистах километрах от Скворешников. А Волков – это был просто местный бизнесмен, владелец магазина, большой оригинал, археолог-любитель, страстный коллекционер старинных вещей, иногда споривший со Степаном Трофимовичем из-за своих знаний, а главное, из-за своих взглядов. Этот уважаемый бизнесмен, с седой бородой и в больших очках, не доплатил Степану Трофимовичу четыреста тысяч рублей за несколько гектаров леса, купленных в его поместье (рядом со Скворешниками). Хотя Варвара Петровна щедро обеспечила своего друга, отправляя его в Берлин, Степан Трофимович особенно рассчитывал на эти четыреста тысяч перед поездкой, вероятно, на какие-то свои секретные расходы, и чуть не плакал, когда Волков попросил подождать месяц, хотя и имел право на такую отсрочку, потому что первые взносы он сделал заранее, чуть ли не за полгода, из-за тогдашней острой нужды Степана Трофимовича. Варвара Петровна жадно прочитала это первое письмо и, подчеркнув карандашом восклицание: «Где они обе?», отметила дату и заперла в шкатулку. Он, конечно, вспоминал о своих покойных женах. Во втором письме из Берлина песня варьировалась: «Работаю по двенадцать часов в сутки ("хоть бы по одиннадцать", – проворчала Варвара Петровна), копаюсь в библиотеках, сверяюсь, выписываю, бегаю; был у профессоров. Возобновил знакомство с прекрасной семьей Орловых. Какая прелесть Надежда Николаевна даже сейчас! Передает вам привет. Ее молодой муж и все три племянника в Берлине. По вечерам с молодежью беседуем до рассвета, и у нас почти афинские вечера, но только по тонкости и изяществу; всё благородно: много музыки, испанские мотивы, мечты о всеобщем обновлении, идея вечной красоты, Сикстинская Мадонна, свет, пробивающийся сквозь тьму, но и на солнце есть пятна! Мой друг, благородный, верный друг! Я сердцем с вами и ваш, всегда и везде, даже в стране дураков, о которой мы так часто говорили в Москве перед отъездом. Вспоминаю с улыбкой. Переехав границу, почувствовал себя в безопасности, странное, новое ощущение, впервые за столько лет…» и так далее, и так далее.