Юай Чоксахват Наследники бунта.

И все же, как такое могло произойти? Как это вообще стало возможным? Самое поразительное, что никто в городе не списал этот дикий поступок на сумасшествие. Значит, от Николая Всеволодовича, человека умного, вполне ожидали подобного. Со своей стороны, я до сих пор не могу найти этому объяснение, несмотря на последовавшие вскоре события, которые, казалось бы, все объяснили и всех успокоили. Добавлю также, что четыре года спустя, на мой осторожный вопрос об этом инциденте в клубе, Николай Всеволодович ответил, нахмурившись: "Да, я тогда был не в форме". Но не будем забегать вперед.

Любопытна была и та волна всеобщей ненависти, с которой все набросились на "беспредельщика из столицы". Все непременно хотели видеть в его поступке наглый умысел и сознательное желание оскорбить общество. Человек действительно умудрился настроить против себя всех, хотя, казалось бы, чем? До этого случая он ни с кем не ссорился и никого не оскорблял, а вежлив был до приторности, как персонаж из глянцевого журнала, если бы тот вдруг заговорил. Думаю, его ненавидели за гордость. Даже наши дамы, которые сначала им восхищались, теперь кричали против него громче мужчин.

Мне было интересно наблюдать, как все вокруг вдруг ополчились на этого "столичного выскочку". Все искали в его поступках злой умысел, желание оскорбить общество. Он, казалось, умудрился восстановить против себя всех, хотя, казалось бы, чем? До недавнего инцидента он ни с кем не ссорился, был сама вежливость, как будто сошел с глянцевой картинки. Думаю, его ненавидели за гордость. Даже женщины, которые сначала им восхищались, теперь кричали против него громче мужчин.

Варвара Петровна была потрясена. Позже она призналась Степану Трофимовичу, что предвидела все это, каждый день последние полгода, и именно "в таком роде" – удивительное признание от родной матери. "Началось!" – подумала она, содрогаясь. На следующее утро после рокового вечера в клубе она осторожно, но решительно, попыталась поговорить с сыном, хотя сама вся дрожала, бедная, несмотря на свою решимость. Она не спала всю ночь и даже рано утром ходила советоваться со Степаном Трофимовичем, где и расплакалась, чего с ней никогда раньше при людях не случалось. Ей хотелось, чтобы Николай хоть что-нибудь ей сказал, хоть попытался объяснить свои действия. Николай, всегда такой вежливый и почтительный с матерью, некоторое время слушал ее нахмурившись, но очень серьезно; потом вдруг встал, не ответив ни слова, поцеловал ей руку и вышел. А в тот же день вечером, как назло, случился еще один скандал, хоть и менее значительный, но из-за всеобщего настроения еще больше усиливший городскую шумиху.

Как раз подвернулся наш приятель Липутин. Он явился к Николаю Всеволодовичу сразу после разговора того с матерью и убедительно просил его почтить своим присутствием вечеринку в честь дня рождения его жены. Варвара Петровна уже давно с содроганием наблюдала за таким низким кругом общения Николая Всеволодовича, но не смела ему ничего сказать. Он и без того завел знакомства в третьем эшелоне общества, даже еще ниже, – такая у него была склонность. У Липутина же дома он еще не был, хотя с ним самим и встречался. Он догадался, что Липутин зовет его сейчас из-за вчерашнего скандала в клубе и что он, как местный либерал, в восторге от этого скандала, искренне считает, что так и надо поступать с клубными боссами и что это очень хорошо. Николай Всеволодович рассмеялся и пообещал приехать.

Тут как раз подвернулся наш знакомый Липутин. Он явился к Николаю Всеволодовичу сразу после его разговора с матерью и настойчиво пригласил его в тот же день на вечеринку по случаю дня рождения жены. Варвара Петровна уже давно с неудовольствием смотрела на круг общения сына, считая его слишком простым, но замечания делать не решалась. У него и без того появилось несколько знакомств в слоях общества попроще, даже совсем простых, – такая уж у него была склонность. У Липутина дома он до сих пор не был, хотя с ним самим встречался. Он догадался, что Липутин зовет его теперь из-за вчерашнего скандала в клубе и что он, как местный либерал, от этого скандала в восторге, искренне считает, что так и надо поступать с начальством и что это очень хорошо. Николай Всеволодович усмехнулся и пообещал приехать.

Гостей собралось много; народ был простой, но оживленный. Тщеславный и завистливый Липутин всего два раза в год устраивал такие вечеринки, но уж тогда не скупился. Самый почетный гость, Степан Трофимович, не смог приехать из-за болезни. Подавали чай, стояли обильные закуски и водка; играли в карты за тремя столами, а молодежь в ожидании ужина начала танцевать под фортепиано. Николай Всеволодович пригласил мадам Липутину – очень миловидную даму, ужасно его стеснявшуюся, – сделал с ней пару кругов, усадил рядом, разговорил, рассмешил ее. Заметив, какая она хорошенькая, когда смеется, он вдруг, при всех гостях, обнял ее за талию и поцеловал в губы, раза три подряд, с удовольствием. Испуганная бедная женщина потеряла сознание. Николай Всеволодович взял куртку, подошел к ошеломленному среди всеобщего смятения супругу, выглядел смущенным и сам, и, быстро пробормотав ему: «Не сердитесь», вышел. Липутин побежал за ним в прихожую, лично подал ему куртку и с поклонами проводил с лестницы. Но на следующий день подоспело довольно забавное дополнение к этой, в сущности невинной, истории, – дополнение, принесшее с тех пор Липутину некоторый даже почет, которым он и сумел воспользоваться в свою пользу.

Около десяти утра в доме госпожи Ставрогиной появилась работница Липутина, Агафья, бойкая и румяная женщина лет тридцати, посланная им с поручением к Николаю Всеволодовичу и непременно желавшая «увидеть их самих». У него сильно болела голова, но он вышел. Варваре Петровне удалось присутствовать при передаче поручения.

– Сергей Васильевич (то есть Липутин), – быстро затараторила Агафья, – первым делом велели вам очень кланяться и о здоровье спросить, как после вчерашнего спали и как сейчас себя чувствуете, после вчерашнего?

Николай Всеволодович усмехнулся.

– Кланяйся и благодари, да скажи ты своему барину от меня, Агафья, что он самый умный человек во всем городе.

– А они против этого приказали вам ответить, – еще бойчее подхватила Агафья, – что они и без вас про то знают и вам того же желают.

– Вот! Да как он мог узнать про то, что я тебе скажу?

– Уж не знаю, каким образом узнали, а когда я вышла и уже почти весь переулок прошла, слышу, они меня догоняют без шапки: «Ты, говорят, Агафьюшка, если, вдруг, прикажут тебе: "Скажи, дескать, своему барину, что он умнее всех в городе", так ты им сразу на это не забудь: "Сами очень хорошо про то знаем и вам того же самого желаем…"»

III

III

Наконец, состоялся разговор с главой администрации. Добрейший Иван Осипович только что вернулся и успел выслушать гневную жалобу от представителей общественности. Разумеется, нужно было что-то предпринять, но он явно нервничал. Этот гостеприимный старик, казалось, побаивался своего молодого родственника. Он решил склонить его к извинениям перед общественностью и перед обиженным, в приемлемой форме, возможно, даже письменно. А затем мягко уговорить его уехать, например, в ознакомительную поездку в Италию или куда-нибудь за границу.

В кабинете, куда он пригласил Николая Всеволодовича (который раньше, как родственник, свободно разгуливал по всему дому), воспитанный Алеша Телятников, чиновник и доверенное лицо главы, в углу у стола вскрывал пакеты. А в соседней комнате, у окна, сидел приехавший погостить толстый и здоровый полковник, друг и бывший сослуживец Ивана Осиповича, и читал "Известия", делая вид, что не замечает происходящего в кабинете, даже сидел спиной.

Иван Осипович начал издалека, почти шепотом, но запинался. Николай смотрел недружелюбно, совсем не по-родственному, был бледен, сидел, опустив голову, и слушал, сдвинув брови, словно преодолевая сильную боль.

– У вас доброе сердце, Николай, и благородное, – начал старик, – вы образованный человек, вращались в высших кругах, и здесь до сих пор вели себя образцово, чем успокоили сердце дорогой нам всем вашей матери… И вот теперь всё опять предстает в таком загадочном и опасном для всех виде! Говорю как друг вашего дома, как искренне любящий вас пожилой и родной вам человек, на которого нельзя обижаться… Скажите, что побуждает вас к таким необузданным поступкам, вне всяких принятых норм? Что могут означать такие выходки, словно в бреду?

Николай слушал с досадой и нетерпением. Вдруг в его взгляде промелькнуло что-то хитрое и насмешливое.

– Я, пожалуй, скажу вам, что побуждает, – угрюмо произнес он и, оглядевшись, наклонился к уху Ивана Осиповича. Воспитанный Алеша Телятников отошел еще на несколько шагов к окну, а полковник кашлянул за "Известиями". Бедный Иван Осипович поспешно и доверчиво протянул свое ухо; ему было крайне любопытно. И тут произошло нечто совершенно невообразимое, но в то же время в каком-то смысле понятное. Старик вдруг почувствовал, что Николай, вместо того чтобы прошептать ему какой-нибудь интересный секрет, вдруг схватил зубами и довольно крепко стиснул верхнюю часть его уха. Он задрожал, и у него перехватило дыхание.

– Николай, что за шутки! – простонал он машинально, не своим голосом.

Алеша и полковник еще не успели ничего понять, да им и не было видно, и до конца казалось, что те шепчутся. Но отчаянное лицо старика их тревожило. Они смотрели друг на друга, выпучив глаза, не зная, броситься ли им на помощь, как было условлено, или еще подождать. Николай заметил это и, возможно, прижал ухо еще сильнее.

– Николай, Николай! – снова простонала жертва, – Ну… пошутил и хватит…

– Николай, Николай! – простонала жертва опять. – Ну… пошутил и хватит…

Еще секунда, и бедняга точно бы от страха помер, но мучитель сжалился и отпустил ухо. Все это длилось, наверное, целую минуту, и после такого у старика случился какой-то приступ. Но уже через полчаса Николая задержали и отвели на гауптвахту, в отдельную камеру, с часовым у двери. Решение было жесткое, но наш обычно мягкий начальник так разозлился, что решил взять ответственность на себя даже перед самой Варварой Петровной. К всеобщему изумлению, этой даме, которая в гневе примчалась к губернатору требовать объяснений, отказали в приеме прямо у крыльца. Она так и уехала, не выходя из машины, домой, не веря своим глазам.

И наконец-то все прояснилось! В два часа ночи арестованный, до этого удивительно спокойный и даже заснувший, вдруг поднял шум, стал яростно колотить кулаками в дверь, с нечеловеческой силой вырвал железную решетку из оконца, разбил стекло и изрезал себе руки. Когда дежурный офицер прибежал с командой и ключами и приказал открыть камеру, чтобы скрутить взбесившегося, оказалось, что у того сильнейший "белый горячка"; его тут же перевезли домой к матери. Все сразу стало понятно. Все три наших врача заключили, что больной уже дня три как мог быть в бреду, и хотя внешне казался в сознании и даже хитрым, но на самом деле уже не владел рассудком и волей. Это, впрочем, подтверждалось и фактами. Получалось, что Липутин раньше всех догадался. Иван Осипович, человек деликатный и чувствительный, очень смутился. Но любопытно, что и он, выходит, считал Николая Всеволодовича способным на любой безумный поступок в здравом уме. В клубе тоже пристыдились и недоумевали, как это они все слона-то и не заметили, упустили единственное возможное объяснение всем странностям. Конечно, нашлись и скептики, но их быстро заставили замолчать.

Николай пролежал больше двух месяцев. Из Москвы вызвали известного врача на консилиум; весь город навещал Варвару Петровну. Она простила. Когда к весне Николай совсем поправился и без возражений согласился с предложением матери съездить в Италию, она же уговорила его сделать прощальные визиты и, где надо, извиниться. Николай согласился охотно. В клубе знали, что у него состоялся деликатнейший разговор с Павлом Павловичем Гагановым у того дома, которым тот остался доволен. Ездя по визитам, Николай был очень серьезен и даже мрачен. Все принимали его с участием, но почему-то смущались и радовались его отъезду в Италию. Иван Осипович даже прослезился, но так и не решился обнять его даже при прощании. Честно говоря, некоторые так и остались уверены, что негодяй просто насмеялся над всеми, а болезнь – это так, для отвода глаз. Заехал он и к Липутину.

– Скажите, – спросил он его, – как вы могли заранее угадать, что я скажу о вашем уме, и снабдить Агафью ответом?

– А вот так, – засмеялся Липутин, – я ведь и вас считаю умным человеком, поэтому и мог заранее предугадать ваш ответ.

– Все равно удивительное совпадение. Но позвольте: вы, значит, считали меня умным человеком, когда присылали Агафью, а не сумасшедшим?

— Забавно всё-таки вышло. Послушайте, а когда Агафью прислали, вы меня за идиота не держали? Считали, что я соображаю?

— Да за умнейшего и рассудительнейшего! Просто сделал вид, будто поверил в вашу… неадекватность. Вы же сразу всё поняли и через Агафью мне патент на остроумие выслали.

— Ну, тут вы слегка преувеличиваете. Я тогда и правда… не совсем здоров был, — пробормотал Николай Всеволодович, нахмурившись. — Стоп! Вы что, серьёзно думаете, что я в здравом уме на людей бросаюсь? С какой стати?

Липутин съёжился и ничего не ответил. Николаю, кажется, побледнел, хотя, может, Липутину просто показалось.

— В любом случае, у вас интересные мысли, — продолжал Николай. — А про Агафью я, конечно, понял, что вы её меня отчитывать прислали.

— Не на дуэль же вас вызывать?

— Ах да, точно! Я слышал, вы дуэли не жалуете…

— Что с французского-то переводить! — снова съёжился Липутин.

— За народность радеете?

Липутин ещё больше сжался.

— Ба! Что я вижу! — воскликнул Николай, заметив на столе книгу Консидерана. — Да вы, случаем, не фурьерист? Вот это да! Опять перевод с французского? — засмеялся он, постукивая пальцами по книге.

— Нет, это не с французского! — почти злобно подскочил Липутин. — Это с всемирно-человеческого языка! С языка всемирно-человеческой социальной республики и гармонии! А не с одного французского!

— Да нет такого языка! — продолжал смеяться Николай.

Иногда даже мелочь поражает воображение надолго. О Ставрогине ещё много предстоит сказать, но сейчас, ради курьёза, отмечу: из всех впечатлений, полученных им в нашем городе, ярче всего запомнилась невзрачная фигура провинциального чиновника, ревнивца и домашнего тирана, скряги и ростовщика, запирающего объедки и огарки на ключ, и в то же время фанатичного сектанта, мечтающего о какой-то будущей «социальной гармонии», упивающегося по ночам фантастическими картинами фаланстеров, в скорое воплощение которых в России и в нашей области он верил как в собственное существование. И это при том, что сам он скопил себе домик, женился во второй раз и взял за женой деньги, и, возможно, на сто километров вокруг не было ни одного человека, похожего на будущего члена «всемирно-общечеловеческой социальной республики и гармонии».

"Как такие люди получаются?" — недоумевал Николай, вспоминая неожиданного фурьериста.

IV

Более трех лет наш князь путешествовал, и в городе его почти забыли. Мы знали от Степана Трофимовича, что он объездил всю Европу, побывал в Египте и даже в Иерусалиме; потом примкнул к какой-то научной экспедиции в Исландию и действительно там побывал. Говорили, что одну зиму он слушал лекции в немецком университете. Матери он писал редко – раз в полгода, а то и реже. Но Варвара Петровна не сердилась и не обижалась. Раз установившиеся отношения с сыном она приняла покорно, но, конечно, каждый день все эти три года беспокоилась, тосковала и мечтала о своем Николае непрерывно. Ни мечтаниями, ни жалобами своими она ни с кем не делилась. Даже от Степана Трофимовича, казалось, несколько отдалилась. Она строила какие-то планы про себя и, кажется, стала еще скупее, чем прежде, и еще больше сердилась из-за карточных проигрышей Степана Трофимовича.

Наконец, в апреле этого года Варвара Петровна получила сообщение из Парижа от Прасковьи Ивановны Дроздовой, подруги детства. В сообщении Прасковья Ивановна, с которой Варвара Петровна не виделась и не переписывалась лет восемь, сообщала, что Николай Всеволодович близко сошелся с их семьей, подружился с Лизой (ее единственной дочерью) и собирается сопровождать их летом в Швейцарию, в Верне-Монтрё. И это несмотря на то, что в семье графа К… (весьма влиятельного в Петербурге человека, сейчас находящегося в Париже) его приняли как родного сына, он там почти живет. Сообщение было кратким и ясно показывало свою цель, хотя никаких выводов, кроме вышеупомянутых фактов, не содержало. Варвара Петровна долго не раздумывала, быстро приняла решение, собралась, взяла с собой свою воспитанницу Дашу (сестру Шатова) и в середине апреля уехала в Париж, а затем в Швейцарию. Вернулась она в июле одна, оставив Дашу у Дроздовых. Сами же Дроздовы, по привезенным ею новостям, обещали приехать к нам в конце августа.

Дроздовы тоже были помещиками нашей губернии, но служба генерала Ивана Ивановича (бывшего приятеля Варвары Петровны и сослуживца ее мужа) постоянно мешала им когда-либо посетить их великолепное поместье. После смерти генерала в прошлом году, безутешная Прасковья Ивановна отправилась с дочерью за границу, в том числе и для лечения виноградом, которое она планировала пройти в Верне-Монтрё во второй половине лета. По возвращении домой она намеревалась поселиться в нашей губернии навсегда. В городе у нее был большой дом, много лет стоявший пустым, с заколоченными окнами. Люди были богатые. Прасковья Ивановна, в первом браке Тушина, как и ее подруга по пансиону Варвара Петровна, была дочерью откупщика прошлых лет и тоже вышла замуж с большим приданым. Отставной штаб-ротмистр Тушин и сам был человеком состоятельным и с некоторыми способностями. Умирая, он завещал своей семилетней и единственной дочери Лизе хороший капитал. Теперь, когда Елизавете Николаевне было около двадцати двух лет, за ней можно было смело считать до двухсот тысяч рублей только ее собственных денег, не говоря уже о состоянии, которое должно было ей достаться со временем после матери, не имевшей детей во втором браке. Варвара Петровна, казалось, была очень довольна своей поездкой. По ее мнению, она успешно договорилась с Прасковьей Ивановной, и сразу по приезде сообщила все Степану Трофимовичу, даже была с ним весьма откровенна, что давно с ней не случалось.

— Ура! — воскликнул Степан Трофимович и щелкнул пальцами.

— Ура! — воскликнул Степан Трофимович и щелкнул пальцами.

Он был в полном восторге, тем более что все время разлуки с подругой провел в унынии. Уезжая, она даже толком не попрощалась и ничего не сообщила о своих планах «этой бабе», опасаясь, наверное, что он проболтается. Она злилась на него тогда из-за крупного проигрыша в карты, который внезапно вскрылся. Но еще в Европе почувствовала, что брошенного друга надо по возвращении вознаградить, тем более что давно уже была с ним строга. Быстрая и таинственная разлука поразила робкое сердце Степана Трофимовича, и, как назло, разом навалились другие проблемы. Его мучило одно давнее денежное обязательство, которое без помощи Варвары Петровны никак не могло быть погашено. Кроме того, весной закончилось губернаторство их доброго, мягкого Ивана Осиповича; его сменили, и даже с неприятностями. Затем, в отсутствие Варвары Петровны, прибыл новый начальник, Андрей Антонович фон Лембке; вместе с тем началось изменение в отношении почти всего местного общества к Варваре Петровне, а значит, и к Степану Трофимовичу. Он успел собрать несколько неприятных наблюдений и очень оробел без Варвары Петровны. Он подозревал, что о нем уже донесли новому губернатору как о человеке неблагонадежном. Он узнал, что некоторые дамы намеревались прекратить визиты к Варваре Петровне. О будущей губернаторше (которую ждали к осени) говорили, что она хотя и гордячка, но зато настоящая аристократка, а не «какая-нибудь наша Варвара Петровна». Всем было известно, что новая губернаторша и Варвара Петровна встречались когда-то и расстались враждебно, так что одно упоминание о госпоже фон Лембке производит на Варвару Петровну болезненное впечатление. Бодрый и победоносный вид Варвары Петровны, презрительное равнодушие, с которым она выслушала о мнениях местных дам и о волнении общества, воскресили упавший дух Степана Трофимовича и мигом развеселили его. С радостно-угодливым юмором он стал расписывать ей прибытие нового губернатора.

— Вам, excellente amie, — говорил он, кокетничая и растягивая слова, — без сомнения, известно, что такое русский чиновник, говоря вообще, и что такое русский чиновник внове, то есть новоиспеченный, новоназначенный… Ces interminables mots russes!.. Но вряд ли вы могли узнать, что такое административный восторг и что это за штука?

— Административный восторг? Не знаю, что это.

— Административный восторг? Не понимаю, о чём вы.

— Ну, знаете, как у нас бывает… Поставь какого-нибудь мелкого клерка билеты на автобус продавать, и он тут же возомнит себя вершителем судеб. Будет смотреть на тебя свысока, будто одолжение делает. "Покажу-ка я тебе свою власть!" И это у них доходит до настоящего административного экстаза… Вот, читал недавно, как один пограничник в аэропорту, ну просто выгнал семью с детьми из зоны досмотра перед самым вылетом. Сказал, что "нечего тут шастать, когда положено". Довёл мать до истерики… Вот это и есть административный восторг, et il a montré son pouvoir…

— Пожалуйста, покороче, Степан Трофимович.

— Господин Крутов теперь по области ездит. Этот Андрей Петрович, хоть и русский, и православный, и даже, ладно, уступлю, видный мужчина, лет сорока…

— С чего вы взяли, что видный? У него взгляд как у барана.

— Ну, дамы так говорят…

— Давайте к делу, Степан Трофимович, прошу вас! Кстати, вы давно красные галстуки носите?

— Это я… только сегодня…

— А зарядку делаете? Ходите каждый день свои шесть километров, как врач прописал?

— Не… не всегда.

— Я так и знала! Ещё в Европе чувствовала! – раздражённо воскликнула она. – Теперь будете не шесть, а десять километров ходить! Вы ужасно сдали, ужасно, уж-жасно! Не просто постарели, а обрюзгли… Я просто поразилась, когда вас увидела, несмотря на ваш красный галстук… quelle idée rouge! Продолжайте про Крутова, если есть что сказать, и закончите когда-нибудь, я устала.

— В общем, я хотел сказать, что это один из тех начальников, которые до сорока лет сидят тихо, а потом вдруг вылезают в люди благодаря удачной женитьбе или ещё какому-нибудь хитрому ходу… Он теперь уехал… То есть, я хочу сказать, что ему тут же настучали, будто я молодёжь развращаю и рассадник областного нигилизма… Он тут же начал наводить справки.

— Неужели?

— Я даже меры принял. Когда про вас "до-ло-жи-ли", что вы "областью рулите", vous savez, он позволил себе сказать, что "такого больше не будет".

— Так и сказал?

— Что "такого больше не будет", и avec cette morgue… Супругу, Юлию Михайловну, мы увидим здесь в конце августа, прямо из Москвы.

— Из-за границы. Мы там встречались.

— Vraiment?

— В Европе. Она родственница генерала Дроздова.

— Родственница? Какое совпадение! Говорят, амбициозна и… с большими связями?

— Родня, говорите? Какое совпадение! Говорят, у нее амбиции и… связи, будто бы, серьезные?

— Да ерунда эти связи! До сорока пяти лет одна куковала, без гроша в кармане, а тут выскочила за своего фон Лембке, и теперь, конечно, только и думает, как его в люди вывести. Оба те еще комбинаторы.

— И, говорят, она его старше года на два?

— На все пять! Мать ее в Москве мне пороги обивала; на вечеринки ко мне, еще при Всеволоде Николаевиче, напрашивалась, как будто одолжение делала. А эта, бывало, всю ночь в углу просидит, никто не танцует, с этой своей брошкой дурацкой на лбу, так что я уже под утро, из жалости, ей хоть какого-нибудь кавалера подсылала. Ей тогда уже двадцать пять было, а ее все как девочку в коротеньком платьице выставляли. Неловко их было приглашать.

— Эту брошку я прямо вижу.

— Я вам говорю, приехала и сразу в интригу вляпалась! Вы же читали переписку Дроздовой, куда уж яснее? И что я вижу? Эта дура Дроздова – она всегда дурой была – вдруг смотрит на меня с недоумением: мол, зачем я приехала? Представляете мое удивление? Смотрю, а тут эта Лембке крутит-вертит, и с ней этот кузен, племянник старика Дроздова, – сразу все понятно! Разумеется, я мигом все переиграла, и Прасковья снова на моей стороне, но интрига, интрига!

— Которую вы, однако, победили. О, вы просто стратег!

— Не будучи стратегом, я, тем не менее, способна распознать фальшь и глупость, где бы их ни встретила. Лембке – это фальшь, а Прасковья – глупость. Редко встречала такую размазню, да еще и ноги отекли, и к тому же добрая. Что может быть глупее доброго дурака?

— Злой дурак, моя дорогая, еще глупее, – благородно возразил Степан Трофимович.