Юай Чоксахват Наследники бунта.

Бедный Степан Трофимович сидел один и ничего не подозревал. В грустном раздумье смотрел в окно, не появится ли кто-нибудь из знакомых. Но никто не шёл. На улице моросил дождь, становилось холодно. Надо было растопить печь. Он вздохнул. Вдруг страшное видение предстало его глазам: Варвара Петровна в такую погоду и в такой час! И пешком! Он был так поражён, что забыл переодеться и принял её в своей розовой ватной куртке.

Бедный Степан Трофимович сидел в квартире один и ни о чём таком не подозревал. Задумчиво поглядывал в окно, не появится ли кто из знакомых. Но никто не спешил. На улице моросил дождь, становилось зябко; пора бы включить обогреватель, подумал он со вздохом. И вдруг – как гром среди ясного неба! – Варвара Петровна, да в такую погоду, да в такой час! И пешком! Он так растерялся, что даже не успел переодеться и встретил её в своей любимой розовой толстовке.

– Ma bonne amie!.. – слабо пролепетал он, приветствуя её.

– Вы один, и это прекрасно! Терпеть не могу ваших друзей! Вечно накурено, дышать нечем! И чай не допит, а уже полдень! У вас вечный хаос! Что это за бумажки на полу? Настасья, Настасья! Где твои глаза? Открой окна, форточки, двери – всё нараспашку! А мы пойдём в гостиную, у меня к вам дело. Да подмети ты хоть раз в жизни!

– Так ведь сорят-с! – пропищала Настасья раздражённо-жалобным голосом.

– А ты мети, хоть десять раз в день! Ужасная у вас гостиная, – констатировала Варвара Петровна, войдя в комнату. – Закрой дверь плотнее, а то подслушивать начнёт. Обои надо срочно менять. Я же присылала мастера с образцами, почему ничего не выбрали? Садитесь и слушайте. Садитесь же, наконец, прошу вас. Куда вы опять? Куда?

– Я… сейчас, – донеслось из другой комнаты, – вот я и снова здесь!

– А, успели переодеться! – насмешливо оглядела она его. (Он накинул пиджак поверх толстовки.) Так будет больше соответствовать… нашей беседе. Садитесь же, прошу вас.

Она выложила всё сразу, чётко и убедительно. Упомянула и о сумме, которая ему так необходима. Подробно рассказала о будущем приданом. Степан Трофимович таращил глаза и нервно вздрагивал. Слышал всё, но не мог толком осознать. Пытался что-то сказать, но голос предательски дрожал. Понимал лишь одно: всё будет так, как она скажет, спорить бесполезно, и он – женатый человек, без вариантов.

– Mais, ma bonne amie, в третий раз, да в мои-то годы… и с таким ребёнком! – выдавил он наконец. – Mais c'est une enfant!

– Ребёнок, которому двадцать лет, слава богу! Не закатывайте глаза, прошу вас, вы не на сцене. Вы умны и образованны, но в жизни ничего не понимаете, за вами нужен постоянный присмотр. Я умру, и что с вами будет? А она станет вам хорошей сиделкой; девушка скромная, надёжная, рассудительная; к тому же я буду рядом, не собираюсь пока умирать. Она – домашняя, ангел кротости. Эта счастливая мысль пришла мне ещё в Швейцарии. Вы понимаете, если я сама говорю, что она – ангел кротости?! – вдруг яростно воскликнула она. – У вас тут бардак, а она наведёт чистоту, порядок, всё будет блестеть… Да неужели я должна перед вами расшаркиваться, перечислять все выгоды, сватать! Да вы должны на коленях… Ах, пустой, малодушный человек!

– Но… я уже старик!

— Но… я ведь уже не молод!

— Что значат твои пятьдесят три? Это не старость, а зрелость. Ты видный мужчина, и сам это знаешь. И знаешь, как Дарья тебя уважает. Если со мной что случится, что с ней будет? А с тобой она в безопасности, и я спокойна. У тебя есть положение, имя, доброе сердце; ты получаешь пенсию, которую я считаю своим долгом. Ты, возможно, спасешь ее, спасешь! Во всяком случае, окажешь честь. Ты поможешь ей адаптироваться к жизни, разовьешь ее потенциал, направишь мысли. Сейчас многие страдают от неправильных установок! К тому времени и твои статьи будут готовы, и ты напомнишь о себе.

— Я как раз, — пробормотал он, уже польщенный умелой лестью Варвары Петровны, — собираюсь засесть за свои "Очерки из истории казачества"...

— Ну, вот видишь, как удачно все складывается.

— Но… она? Ты с ней говорила?

— О ней не беспокойся, и нечего тебе любопытствовать. Конечно, ты должен сам просить ее, умолять оказать тебе честь, понимаешь? Но не волнуйся, я буду рядом. К тому же ты ее любишь…

У Степана Трофимовича закружилась голова; стены поплыли. Была одна пугающая мысль, с которой он никак не мог справиться.

— Excellente amie! — дрогнул вдруг его голос, — я… я никогда не мог представить, что ты решишь выдать меня… за другую… женщину!

— Ты не девочка, Степан Трофимович; только девочек выдают, а ты сам женишься, — ядовито прошипела Варвара Петровна.

— Oui, j'ai pris un mot pour un autre. Mais… c'est égal, — растерянно уставился он на нее.

— Вижу, что c'est égal, — презрительно процедила она, — Господи! Да с ним обморок! Настасья, Настасья! Воды!

Но до воды не дошло. Он пришел в себя. Варвара Петровна взяла свой зонт.

— Я вижу, что с тобой сейчас не о чем говорить…

— Oui, oui, je suis incapable.

— Но к завтрашнему дню ты отдохнешь и все обдумаешь. Сиди дома, если что случится, дай знать, хоть ночью. Писем не пиши, читать не буду. Завтра же в это время приду сама, одна, за окончательным ответом, и надеюсь, что он будет положительным. Постарайся, чтобы никого не было и чтобы бардака не было, а это на что похоже? Настасья, Настасья!

Разумеется, на следующий день он согласился; да и не мог не согласиться. Тут было одно особое обстоятельство…

VIII

VIII

Так называемое "имение" Степана Трофимовича (ну, душ пятьдесят по старинке, рядом со "Скворешниками") на самом деле ему не принадлежало. Это было собственностью его первой жены, а теперь, соответственно, их сына, Петра Степановича Верховенского. Степан Трофимович был лишь опекуном и действовал по формальной доверенности на управление. Сделка для сына была выгодной: он получал от отца до тысячи рублей в год как доход с имения, хотя в новых реалиях оно едва ли приносило и пятьсот (а то и меньше). Как сложились такие отношения – одному богу известно. Впрочем, всю эту тысячу целиком высылала Варвара Петровна, Степан Трофимович не вкладывал ни копейки. Напротив, весь доход с земли оставлял себе, да еще и умудрился разорить имение, сдав землю в аренду какому-то дельцу и, втайне от Варвары Петровны, продав на сруб рощу – главную ценность. Эту рощу он распродавал по частям уже давно. Стоила она тысяч восемь, а он взял всего пять. Но он часто проигрывал в карты, а просить у Варвары Петровны боялся. Она скрипела зубами, когда наконец узнала обо всем. И вот теперь сынок сообщает, что приедет сам продавать свои владения, во что бы то ни стало, и поручает отцу срочно заняться продажей. Разумеется, при благородстве и бескорыстии Степана Трофимовича его замучила совесть перед *се cher enfant* (этим дорогим ребенком), которого он последний раз видел лет девять назад в Питере, студентом. Изначально все имение могло стоить тысяч тринадцать-четырнадцать, теперь вряд ли кто дал бы и пять. Конечно, Степан Трофимович имел полное право, по доверенности, продать лес и, учитывая тысячу рублей ежегодного дохода, исправно высылаемую столько лет, сильно обезопасить себя при расчете. Но Степан Трофимович был благороден, со стремлениями высокими. В голове его родилась удивительно красивая мысль: когда Петруша приедет, он вдруг благородно выложит на стол максимальную цену – даже пятнадцать тысяч, без намека на высланные суммы, и крепко, со слезами, прижмет к груди *се cher fils*, чем и покончит со всеми счетами. Он начал осторожно намекать на эту идею Варваре Петровне. Говорил, что это придаст особый, благородный оттенок их дружеской связи… их "идее". Это выставит в таком бескорыстном и великодушном свете прежних отцов и вообще прежних людей по сравнению с новой, легкомысленной и социально активной молодежью. Много еще он говорил, но Варвара Петровна молчала. Наконец сухо заявила, что согласна купить их землю и даст за нее максимум – тысяч шесть-семь (а можно было и за четыре купить). О восьми тысячах, улетевших с рощей, она не сказала ни слова.

Это случилось за месяц до сватовства. Степан Трофимович был поражен и задумался. Раньше еще теплилась надежда, что сынок, может, и не приедет вовсе – надежда, конечно, со стороны, по мнению постороннего. Сам же Степан Трофимович, как отец, с негодованием отверг бы такую мысль. Как бы то ни было, о Петруше доходили странные слухи. Сначала, окончив университет лет шесть назад, он слонялся без дела в Петербурге. Потом пришло известие, что он участвовал в составлении какой-то листовки и был привлечен к делу. Затем он вдруг оказался за границей, в Швейцарии, в Женеве – бежал, скорее всего.

Это случилось примерно за месяц до сватовства. Степан Трофимович был озадачен и погрузился в раздумья. Раньше еще теплилась надежда, что сынок, может, и вовсе не вернется, – надежда, конечно, странная, если смотреть со стороны. Сам Степан Трофимович, как любящий отец, с негодованием отвергал даже мысль о подобном. Как бы то ни было, до сих пор о Петре доходили какие-то обрывочные, тревожные слухи. Сначала, после окончания университета лет шесть назад, он бесцельно слонялся по Питеру. Потом вдруг пришло известие, что он участвовал в создании какой-то подпольной листовки и его привлекли к делу. А затем он неожиданно оказался за границей, в Швейцарии, в Женеве, – возможно, бежал, чтобы избежать проблем.

– Удивительно мне это, – говорил нам тогда Степан Трофимович, явно смущенный, – Петр – c'est une si pauvre tête! Он добрый, благородный, очень впечатлительный, и я так радовался, сравнивая его с современной молодежью в Петербурге, но c'est un pauvre sire tout de même… И, знаете, все от той же незрелости, сентиментальности! Их пленяет не реальность, а чувствительная, идеальная сторона, ну, скажем, левых идей, религиозный оттенок их, поэзия… с чужого голоса, разумеется. И, однако, мне-то, мне каково! У меня здесь и так хватает недоброжелателей, а там еще больше, припишут влиянию отца… Боже! Петр – двигатель протеста! В какие времена мы живем!

Впрочем, Петр довольно быстро прислал свой точный адрес из Швейцарии для привычной пересылки денег: значит, не совсем уж он был в бегах. И вот теперь, проведя за границей около четырех лет, он внезапно возвращается в Россию и сообщает о скором приезде: следовательно, никаких обвинений ему не предъявлено. Более того, похоже, кто-то даже оказывал ему поддержку и покровительство. Сейчас он писал с юга России, где находился по какому-то частному, но важному поручению, и о чем-то там хлопотал. Все это было прекрасно, но где же взять остальные семь-восемь миллионов, чтобы предложить достойную цену за участок? А что, если поднимется шум и вместо выгодной сделки дойдет до суда? Что-то подсказывало Степану Трофимовичу, что чувствительный Петр не отступится от своих интересов. «Почему это, я заметил, – шепнул мне однажды Степан Трофимович, – почему все эти отчаянные левые и коммунисты одновременно такие невероятные скряги, приобретатели, собственники, и даже так, что чем больше он левый, чем дальше зашел, тем сильнее и собственник… почему это? Неужели тоже от сентиментальности?» Я не знаю, прав ли Степан Трофимович в своем наблюдении; я знаю только, что Петр был в курсе продажи рощи и прочего, а Степан Трофимович знал, что тот в курсе. Мне случалось читать и письма Петра к отцу; писал он крайне редко, раз в год, а то и реже. Только в последнее время, уведомляя о скором приезде, прислал два письма, почти одно за другим. Все письма были короткие, сухие, состояли из одних распоряжений, и поскольку отец с сыном еще с Петербурга были, по-модному, на "ты", то и письма Петра напоминали старинные указания помещиков из столицы своим управляющим в имениях. И вдруг теперь эти восемь миллионов, решающие дело, возникают из предложения Варвары Петровны, и при этом она дает ясно понять, что взять их больше неоткуда. Разумеется, Степан Трофимович согласился.

Петр, впрочем, довольно быстро прислал свой точный адрес из Швейцарии для привычных денежных переводов: значит, не совсем уж и эмигрант. И вот, прожив за границей года четыре, вдруг объявляется снова в родных краях и сообщает о скором приезде: выходит, ни в чем не обвинен. Более того, похоже, кто-то даже принимает в нем участие и покровительствует ему. Писал он теперь с юга России, где находился по какому-то частному, но важному поручению, и о чем-то там хлопотал. Все это, конечно, прекрасно, но где же взять недостающие семь-восемь миллионов, чтобы составить приличную сумму для покупки земли? А что, если поднимется шум, и вместо выгодной сделки дойдет до суда? Что-то подсказывало Степану Трофимовичу, что расчетливый Петр не отступится от своих интересов.

"Почему, ты заметил, – шепнул мне однажды Степан Трофимович, – почему все эти радикальные активисты и сторонники коллективизации одновременно такие невероятные скряги, накопители, собственники? И чем больше он активист, чем дальше зашел, тем сильнее в нем собственник… почему так? Неужели тоже от излишней чувствительности?"

Не знаю, прав ли Степан Трофимович в своем наблюдении; знаю только, что Петр был в курсе продажи рощи и прочего, а Степан Трофимович знал, что тот в курсе. Мне доводилось читать и письма Петра к отцу; писал он крайне редко, раз в год, а то и реже. Только в последнее время, уведомляя о скором приезде, прислал два письма, почти одно за другим. Все письма его были короткие, сухие, состояли из одних распоряжений, и так как отец с сыном еще со студенческих времен были, по-модному, на "ты", то и письма Петра напоминали старинные указания помещиков из столицы своим управляющим в имениях. И вдруг теперь эти восемь миллионов, решающие дело, возникают из предложения Варвары Петровны, и при этом она дает ясно понять, что больше их взять неоткуда. Разумеется, Степан Трофимович согласился.

Он тут же после ее ухода послал за мной, а от всех остальных заперся на весь день. Конечно, поплакал, много и красиво говорил, много и сильно сбивался, случайно выдал каламбур и остался им доволен, потом была легкая истерика – одним словом, все произошло как обычно. После чего он достал фотографию своей жены, умершей уже двадцать лет назад, и жалобно начал взывать: "Простишь ли ты меня?" В общем, он был как-то сбит с толку. С горя мы немного выпили. Впрочем, он скоро и сладко заснул. Наутро мастерски завязал галстук, тщательно оделся и часто подходил смотреться в зеркало. Платок слегка сбрызнул духами, совсем чуть-чуть, и, как только увидел Варвару Петровну в окно, поскорее взял другой платок, а надушенный спрятал под подушку.

Она едва вышла, как он тут же послал за мной, а от всех остальных заперся на весь день. Конечно, поплакал, долго и проникновенно говорил, путался в мыслях, нелепо пошутил и сам же остался доволен своей остротой. Потом немного понервничал – в общем, все прошло как по нотам. После чего достал фото своей покойной жены, умершей лет двадцать назад, и жалобно запричитал: «Простишь ли ты меня?» В целом, был совершенно потерянным. С горя мы немного выпили. Впрочем, он быстро и крепко уснул. Утром мастерски завязал галстук, тщательно оделся и то и дело подходил к зеркалу. Брызнул на платок немного парфюма, совсем чуть-чуть, и, как только увидел Варвару Петровну в окно, тут же схватил другой платок, а надушенный спрятал под подушку.

— Прекрасно! — похвалила Варвара Петровна, выслушав его согласие. — Во-первых, благородное решение, а во-вторых, вы прислушались к голосу разума, что с вами случается нечасто. Торопиться, впрочем, не стоит, — добавила она, разглядывая узел его белого галстука, — пока молчите, и я буду молчать. Скоро ваш день рождения; я буду у вас вместе с ней. Устройте вечерний чай, пожалуйста, без вина и закусок; впрочем, я сама все организую. Пригласите ваших друзей, — впрочем, мы вместе составим список. Накануне вы с ней поговорите, если будет нужно; а на вашем вечере мы не то чтобы объявим о помолвке или что-то в этом роде, а просто намекнем, дадим понять, без всякой помпезности. А там недели через две и свадьба, по возможности без лишнего шума… Даже вам обоим можно было бы уехать на время, сразу после загса, хоть в Москву, например. Я, может быть, тоже с вами поеду… Но главное, до тех пор молчите.

Степан Трофимович был удивлен. Он попытался было возразить, что ему необходимо поговорить с невестой, но Варвара Петровна раздраженно на него набросилась:

— Зачем это? Во-первых, еще ничего не решено…

— Как не решено! — пробормотал жених, окончательно ошеломленный.

— Именно так. Я еще посмотрю… А впрочем, все будет так, как я сказала, и не беспокойтесь, я сама ее подготовлю. Вам совсем незачем. Все необходимое будет сказано и сделано, а вам там делать нечего. Для чего? Какая вам роль? И сами не ходите, и писем не пишите. И ни слуху ни духу, прошу вас. Я тоже буду молчать.

Она явно не хотела объясняться и ушла, казалось, расстроенная. Видимо, чрезмерная готовность Степана Трофимовича ее поразила. Увы, он совершенно не понимал своего положения, и вопрос еще не предстал перед ним с других сторон. Напротив, появился какой-то новый тон, что-то победоносное и легкомысленное. Он куражился.

Она явно не хотела продолжать разговор и ушла, кажется, расстроенная. Видимо, ее поразила эта внезапная готовность Степана Трофимовича. Увы, он совершенно не понимал, в каком положении оказался, и не видел ситуацию с других сторон. Наоборот, в его голосе появились какие-то новые нотки, что-то победное и легкомысленное. Он просто дурачился.

– Это мне нравится! – воскликнул он, остановившись передо мной и разведя руками. – Ты слышал? Она хочет довести до того, чтобы я, наконец, передумал! Но ведь у меня тоже может лопнуть терпение, и я… передумаю! "Сиди дома, и нечего тебе туда ходить", но почему я вообще должен жениться? Только потому, что у нее появилась какая-то смешная фантазия? Я серьезный человек и не обязан подчиняться прихотям взбалмошной женщины! У меня есть обязанности перед сыном и… и перед самим собой! Я жертвую собой – она это понимает? Может, я и согласился, потому что мне скучно жить и все равно. Но она может меня разозлить, и тогда мне уже будет не все равно; я обижусь и откажусь. Et enfin, le ridicule… Что скажут в клубе? Что скажет… этот Игнатов? "Может, еще ничего и не будет" – ну как тебе такое? Да это же просто верх наглости! Это… это что такое? – Я как мобилизованный, как загнанный в угол человек!

И в то же время какое-то капризное самодовольство, что-то легкомысленно-игривое проглядывало сквозь все эти жалобные восклицания. Вечером мы снова выпили.

Глава третья

Чужие косяки

I

Прошла неделя, и дело как-то начало двигаться.

Замечу мимоходом, что эта несчастная неделя была для меня мучительной. Я почти неотлучно находился рядом с моим бедным, сосватанным другом, как его ближайший доверенное лицо. Его тяготил, главным образом, стыд, хотя мы никого не видели и все время сидели одни. Но он стеснялся даже меня, и чем больше сам мне открывался, тем больше на меня за это злился. Ему казалось, что все уже знают, весь город, и он боялся показаться не только в клубе, но и в своем кругу. Даже гулять выходил, чтобы хоть немного подышать воздухом, только в сумерках, когда уже совсем стемнеет.

Прошла неделя, а он все еще не знал, жених он или нет, и никак не мог это выяснить, как ни старался. С невестой он еще не виделся, даже не знал, невеста ли она ему; даже не знал, есть ли во всем этом хоть что-нибудь серьезное! К себе Варвара Петровна почему-то категорически не хотела его пускать. На одно из его первых писем (а он написал их ей целую кучу) она прямо ответила просьбой избавить ее на время от всяких с ним контактов, потому что она занята, а имея и сама сообщить ему много очень важного, нарочно ждет для этого более свободного времени, и сама даст ему знать, когда к ней можно будет прийти. Письма же обещала присылать обратно нераспечатанными, потому что это "одно баловство". Эту записку я сам читал; он мне ее показал.

И всё же, все эти придирки и неясности, всё это было ничто по сравнению с главной его тревогой. Эта тревога мучила его невыносимо, неотступно; от неё он исхудал и совсем пал духом. Это было нечто такое, чего он стыдился больше всего и о чём никак не хотел говорить даже со мной; напротив, при случае врал и юлил передо мной, как школьник, попавшийся на списывании; а между тем сам же названивал мне каждый день, двух часов без меня выдержать не мог, нуждаясь во мне, как в воде или в воздухе.

Такое поведение задевало моё самолюбие. Само собой разумеется, что я давно уже догадался, в чём его главная тайна, и видел всё насквозь. По моему тогдашнему убеждению, раскрытие этой тайны, этой главной заботы Степана Трофимовича, не прибавило бы ему чести, и потому я, как человек ещё молодой, немного негодовал на его неискренность и на некрасивость некоторых его подозрений. Сгоряча — и, признаюсь, от скуки быть доверенным лицом — я, может быть, слишком его осуждал. По юношеской жестокости я добивался его собственного признания во всём, хотя, впрочем, и допускал, что признаваться в некоторых вещах, пожалуй, и трудно. Он тоже меня насквозь понимал, то есть ясно видел, что я понимаю его насквозь и даже злюсь на него, и сам злился на меня за то, что я злюсь на него и понимаю его насквозь. Пожалуй, раздражение моё было мелочным и глупым; но взаимное уединение иногда очень вредит даже самой крепкой дружбе. С определённой точки зрения он верно понимал некоторые стороны своего положения и даже весьма тонко определял его в тех пунктах, в которых скрываться не считал нужным.

— О, была ли она такой тогда! — проговаривался он иногда мне о Варваре Петровне. — Была ли она такой прежде, когда мы с ней говорили… Знаете ли вы, что тогда она умела ещё говорить? Можете ли вы поверить, что у неё тогда были мысли, свои собственные мысли? Теперь всё переменилось! Она говорит, что всё это одна только старая болтовня! Она презирает прежнее… Теперь она какой-то завхоз, эконом, озлобленный человек, и всё ворчит…

— За что же ей теперь ворчать, когда вы выполнили её требование? — возразил я ему.

Он тонко посмотрел на меня.

— Cher ami, если бы я не согласился, она бы рассердилась ужасно, ужа-а-сно! но всё-таки меньше, чем теперь, когда я согласился.

Он остался доволен этой своей шуткой, и мы в тот вечер приговорили бутылку коньяка. Но это было лишь короткое затишье; на следующий день он был еще мрачнее и раздражительнее, чем обычно.

Больше всего меня бесило, что он никак не решался нанести визит приехавшим Дроздовым, возобновить знакомство. Я слышал, они сами этого хотели, спрашивали о нем. А он, казалось, только об этом и мечтал. О Лизевете Николаевне говорил с каким-то непонятным восторгом. Конечно, он вспоминал в ней ту девочку, которую когда-то любил; но, кроме того, почему-то верил, что рядом с ней сразу же найдет облегчение своим нынешним страданиям, даже разрешит какие-то важные вопросы. Он представлял Лизвету Николаевну каким-то совершенно особенным человеком. И все равно не шел к ней, хотя каждый день собирался. А мне самому ужасно хотелось с ней познакомиться, быть представленным ей, и рассчитывать я мог только на Степана Трофимовича. Огромное впечатление на меня производили мои случайные встречи с ней на улице, когда она выезжала на прогулку верхом, в бриджах и на прекрасном коне, в сопровождении ее так называемого родственника, красивого офицера, племянника покойного генерала Дроздова. Мое увлечение длилось недолго, и я довольно быстро понял всю нереальность своей мечты, но это мгновение все-таки было, и можно представить, как я тогда злился на моего бедного друга за его упрямое затворничество.

Больше всего меня бесило, что он даже не пытался наладить контакт с вернувшимися Дроздовыми. Говорили, они сами этого хотели, спрашивали о нём, а он только вздыхал. О Елизавете Николаевне он отзывался с каким-то нездоровым восторгом. Конечно, он помнил её ребёнком, которого когда-то любил. Но, кроме того, почему-то верил, что рядом с ней найдёт облегчение своим нынешним страданиям и даже разрешит все свои сомнения. Он видел в Елизавете Николаевне какое-то необыкновенное существо. И всё равно не шёл к ней, хотя каждый день собирался. А мне самому ужасно хотелось быть представленным ей, и рассчитывать я мог только на Степана Трофимовича. Огромное впечатление производили на меня случайные встречи с ней на улице, когда она выезжала на прогулку верхом, в амазонке, на красивом коне, в сопровождении её так называемого родственника, видного офицера, племянника покойного генерала Дроздова. Моё увлечение было мимолётным, я быстро осознал всю нереальность своей мечты, но оно всё же было, и можно представить, как я злился на своего друга за его добровольное заточение.

Мы заранее всех предупредили, что Степан Трофимович временно никого не принимает и просит не беспокоить. Он настоял на официальном объявлении, хотя я отговаривал. Я сам обошёл всех по его просьбе и объяснил, что Варвара Петровна поручила нашему "старику" (так мы между собой называли Степана Трофимовича) срочную работу, разобрать старые документы за несколько лет. Он заперся, а я ему помогаю, и так далее. Только к Липутину я не успел зайти и всё откладывал. Вернее, боялся. Знал, что он ничему не поверит, решит, что от него что-то скрывают, и сразу же побежит по городу собирать сплетни. Пока я всё это обдумывал, случайно столкнулся с ним на улице. Оказалось, он уже всё узнал от тех, кого я предупредил. Но, странно, он не стал расспрашивать о Степане Трофимовиче, а наоборот, прервал меня, когда я начал извиняться, и сразу перескочил на другую тему. Видимо, у него накопилось много новостей, он был взволнован и рад, что нашёл слушателя. Он рассказывал о городских новостях, о приезде жены нового мэра "с новыми веяниями", об оппозиции в местном отделении "Единой России", о том, что все говорят о новых идеях, и как это ко всем привязалось, и так далее. Он говорил минут пятнадцать, и так забавно, что я не мог оторваться. Хотя я его терпеть не мог, признаюсь, у него был талант заставлять себя слушать, особенно когда он злился. Мне кажется, он был прирождённым шпионом. Он всегда знал все последние новости и всю подноготную города, особенно в отношении скандалов, и удивительно, как он принимал близко к сердцу вещи, которые его совершенно не касались. Мне всегда казалось, что главная черта его характера – зависть. Когда я вечером рассказал Степану Трофимовичу о встрече с Липутиным, тот, к моему удивлению, очень взволновался и спросил: "Липутин знает или нет?" Я стал доказывать, что он не мог так быстро узнать, да и неоткуда, но Степан Трофимович настаивал на своём.