Sirin Черная птица

— Глаза, сир, — сказал он тихо. — Глаза вас выдадут. Держите их книзу. И поля пониже.

Кристиан понял с полуслова, и что-то в нем дрогнуло . Он не любил, когда поминали эти его глаза, в них была и порода, и проклятие, и весь двор молился на них, а он сам, кажется, давно их ненавидел. Но он только кивнул, опустил голову, надвинул шляпу так, что лица почти не стало, и пошел вперед, ссутулившись, спрятав взгляд, и от этой ссутуленной, прячущейся повадки сделался и впрямь похож на любого встречного.

Площадь приняла их и тут же поглотила.

Тут было тесно, шумно и душно от запахов. Арсель, привыкший к лазаретной вони, и тот на миг сбился с дыхания, потому что вонь тут стояла иная. От рыбного ряда несло потрошеной рыбой и тузлуком, и серебристая чешуя налипла на мокрые доски. Под лотками текла розоватая жижа, в которой рылись тощие кошки, а рядом, у мясного, висели на крючьях разрубленные туши,. От них тянуло сладковатым, и над ними ходило, гудя, черное облако мух, которых лениво отгонял засаленным веером сам мясник. Зеленщицы голосили над пирамидами ранней редьки и пучками кресс-салата, еще в утренней росе, а поверх всего этого, перебивая и не перебивая, плыл откуда-то сбоку приторный, сизый дым. То торговец-южанин жег в медной плошке росный ладан, окуривая свой галантерейный лоток с лентами, кружевом и дешевыми благовониями, чтоб отбить рыбный дух, и от этой смеси гнили и ладана першило в горле.

И все это орало. Кричали зазывалы «сюда, сударь, сюда, лучший товар, дешевле не сыщете!». Ззвенел над толпой колокольчик точильщика, тащившего на горбу свой станок, выводил гнусаво продавец баллад, торгуя с лотка отпечатанными на серой бумаге песенками о казненных разбойниках да неверных женах, и тут же, у самого угла, бил в бубен шарлатан в облезлом, шитом фальшивым золотом кафтане, расхваливая «бальзам бессмертия», склянку которого совал зевакам облезлый его помощник. У паперти жались нищие, и среди них калека-ветеран без ноги, в выцветшем солдатском, показывал культю и тянул шляпу. Арсель машинально, по лекарской привычке, отметил, что культя зажила скверно, наживую.

Кристиан шел через все это, вертя головой из-под надвинутой шляпы, и был уже не государь, а снова молодой любопытный мужчина, дорвавшийся до простого и запретного, чего его всю жизнь лишали стены и церемонии.

— Гляди. — Он толкнул Арселя локтем, кивая на развал диковин у портового угла. — Что это?

На лотке, среди раковин и сушеных морских уродцев, горой лежали плоды, каких Арсель отродясь не видел. Желтые, в трещинах, в колючей шкуре. Кристиан ткнул пальцем, забыв всякую осторожность:

— Дай-ка вон тот.

Торговка, дебелая краснорукая баба, всунула ему плод и заломила, должно быть, втрое, а Кристиан сунул ей монету не торгуясь. Тут торговались все, и не торговаться значило себя выдать, так что баба монету взяла и на миг застыла, скользнув глазами по щедрому дураку, что отдал ее не считая, по тому, как прямо он держит спину, как берет плод не глядя, и в лице у нее проступила тупая оторопь, еще не догадка, до догадки было далеко, а так, мутное бабье чутье на чужого, не здешнего. Арсель шагнул, заслонил короля плечом и бросил бабе грубовато, по-простому:

— Чего глаза пялишь, хозяйка? Барин с моря, нездешний, ему все в диковину. Заворачивай давай.

И баба отмерла, заулыбалась, заворчала что-то про господ, которым деньги жгут руки, и наваждение сошло, а Арсель перевел дух.

Кристиан, расплатившись не глядя он и счета-то деньгам не знал, ему всю жизнь подавали готовое, тут же на месте, не отходя от лотка, вгрызся в него зубами, желая снять кожуру.

И замер.

Лицо у него поехало куда-то вбок, глаза выпучились, по щекам сами собой потекли слезы, и он, не разжимая челюстей, замычал, и затряс головой, и сунул надкушенное Арселю, тыча ему в грудь, а сам согнулся, прижав кулак ко рту, не то выплюнуть боясь при народе, не то проглотить.

— Слаще нет, говоришь, — выдавил он наконец, проглотив, и его опять перекосило, и он сплюнул себе под ноги, и засмеялся, утирая глаза рукавом. — Зубы, Арсель. У меня зубы свело. Я их не чую. На, попробуй. Ну попробуй, чего ты.

— Увольте, сир, — сказал Арсель, отстраняя его руку, потому что глядеть на это лицо было уже довольно, чтобы у самого набежала слюна и заломило в скулах.

— Трус, — объявил Кристиан с тем особенным, мстительным удовольствием, какое бывает у того, кто хочет, чтоб рядом мучились заодно с ним. — Лекарь, а трус. А ну. — И он, ухватив Арселя за рукав, силой пихнул ему фрукт под самый нос, так что не увернуться, и Арсель, чтоб отвязаться, все же откусил — самый край, с осторожностью, — и кислота ударила разом, прострелив от языка до затылка, свела челюсть, сдавила горло, и он закашлялся, и зажмурился. Из глаз тоже потекло, против всякой воли, а Кристиан, глядя на это, наконец захохотал в голос, запрокинув голову, по-настоящему, как давно уже не хохотал, тыча в него пальцем:

— Ага! Ага! А говорил — увольте! Что, костоправ? Сладко?

— Отрава, — просипел Арсель, отдышавшись, и сам уже трясся от смеха, утирая мокрые глаза, и пихнул огрызок обратно королю. — Чистая отрава, сир. Доедайте сами, коли вы такой охотник.

— А и доем, — сказал Кристиан с вызовом, и снова откусил, и снова его перекосило, и он снова сунул фрукт лекарю, и тот, давясь и отплевываясь, откусил тоже, — и так они и стояли посреди базарной толкотни, два оборванца в дорожном тряпье, передавая друг другу эту кислятину из рук в руки, и оба давились. Один смехом, другой и смехом, и кислотой, а баба-торговка глядела на них из-за своего лотка и тоже скалилась во весь щербатый рот, довольная, что сбыла-таки залежалый товар, и не знала, не ведала, что один из этих двоих может одним только словом снести ей голову с плеч, а другого за горло держит сам ее король.

А потом налетел ливень, налетел разом, как они тут и налетают, без предупреждения. Небо, еще минуту назад белесое, разом набрякло, потемнело и обрушилось стеной, теплой, плотной, так что площадь вмиг опустела, и весь этот орущий, пестрый люд порскнул под навесы, толкаясь и бранясь. А Кристиана с Арселем притиснуло толпой под чей-то рыбный полог, плечом к плечу, к самым лоткам. Вода хлестала в шаге от них по опустевшим прилавкам, барабанила по просмоленной парусине над головой, и струи сбегали с провисшего края толстыми веревками.

— Промокли, как две собаки, — сказал Кристиан весело, отжимая полу плаща, и слипшиеся под шляпой пряди липли ему ко лбу. — Воняет тут селедкой, мочи нет.

Они пережидали ливень, передавая флягу, тесно прижатые чужими мокрыми спинами. Кристиан, кивнув на лавочника напротив, который, накрыв товар рогожей, тут же принялся обвешивать первого же сунувшегося под дождь покупателя, ловко двигая на безмене гирьку, фыркнул:

— Гляди. Вот оно, истинное искусство править. Отнять так, чтоб обобранный еще и поклонился в благодарность. Мне бы так уметь.

И в этом было больше горечи, чем шутки, но Арсель подхватил шутку, не горечь, и они стояли и злословили над лавочником, пока стена дождя не начала редеть.

Ливень схлынул так же разом, как налетел, и площадь, исходя паром, стала отходить, отряхиваться, выползать из-под навесов, а над мокрыми кровлями выглянуло бледное, промытое солнце, и они побрели дальше, по лужам, в которых плавала рыбья чешуя и обрывки серой бумаги с балладами, и забрели в дальний угол площади, под старую городскую стену, где располагался книжный развал — не лавка, а так, перекупщик-старьевщик разложил прямо на рогоже и на двух козлах то, что оседает по таким углам потрепанное, чужое, перепроданное в десятый раз, без переплетов и с оборванными корешками. Кристиан, до книг с некоторых пор охочий, тут же зарылся в развал, перебирая корешки мокрыми пальцами, а старьевщик, плюгавый человечек с бельмом, заворчал было мол не лапайте, господин, товар отсыреет, но, глянув на монету, заткнулся.

Арсель, стоявший чуть поодаль, у самого прилавка, увидел, как король вытянул из стопки тонкий томик в неприметной серой обложке, повертел и раскрыл наугад. Слюна во рту у Арселя сделалась густой, и он не сразу ее сглотнул, потому что узнал этот томик с трех шагов, не по заглавию, заглавия отсюда было не разобрать, а по корешку, по тому, как лег шрифт, по дешевой серой бумаге, которую он сам же и выбирал когда-то, оттого что на хорошую недостало, это была его книга, та самая, изданная за горами под чужим именем, та, за которую Эймар держал теперь его за горло. И вот она лежала тут, на провинциальном развале, у моря, за тридевять земель от той северной типографии, отсыревшая, перепроданная бог весть сколько раз, а Кристиан вертел ее в руках и большим пальцем уже отгибал страницы.

— Любопытно, — пробормотал король и поднес книжку к самому лицу, к этим своим глазам, так близко, что Арсель похолодел. — «О природе власти» гляди-ка. Про то, как государство устроено.

Арсель шагнул к нему, и шаг этот дался ему так, будто ступал он по тонкому льду, под которым черная вода, и первое, что в нем дернулось, было — отнять, выдрать томик из этих рук, не дать дочитать, но он это в себе придушил, потому что выдрать значило выдать себя с головой, и оттого он только зашел сбоку, заглянул через плечо короля и осадил голос до ровной, ленивой скуки, какой говорят о пустяке.

— А, это, — он протянул руку и перехватил книжку, будто желая поглядеть получше, и сам пролистнул несколько страниц, скользя по собственным, ночами выведенным строкам так, словно видел их впервые, а пальцы при этом подрагивали, и о прижал переплет крепче, чтоб того не было видно. — Видал я такое, сир. Бумагомарака какой-то, из тех, что в жизни ни людьми, ни собакой не правили, а берутся учить королей, как им державу устраивать. — Он усмехнулся, и усмешка вышла кривая. — Пустое чтиво. Дурак писал, начитавшийся чужих умных книг.

И он захлопнул томик и кинул его обратно на рогожу, поверх стопки, а сердце у него колотилось так, что он испугался, не услыхал бы король этот стук сквозь весь базарный гвалт, — да только Кристиан книжку уже снова поднял.

— Дурак, говоришь, — он раскрыл ее на той же странице, повел по строке пальцем, пошевелил губами, помолчал, и угол рта у него медленно пополз вверх не в насмешку, а во что-то задумчивое. — А ведь не такой и дурак. На-ка, послушай: «Государь, что правит страхом, владеет телами подданных, но не волей их, ибо страх держит, покуда есть чем грозить; а кто правит по справедливости, владеет и тем и другим, ибо справедливость держит и там, где грозить уже нечем». — Он поднял глаза, и в них стоял живой, незамутненный болезнью интерес, какого Арсель давно за ним не видел. — Складно ведь. И верно. У меня вон чем больше грожу, тем меньше слушаются.

Арсель сглотнул всухую.

— Так красиво написать всякий горазд, сир, — выговорил он, силясь удержать прежний небрежный тон, а внутри все холодело, оттого что король читал сейчас его, Арселя, и читал с охотой. — На бумаге-то оно гладко, а на деле

— А на деле то же самое, — отрезал Кристиан, и в голосе у него прорезалась та цепкая ясность, что приходила к нему в светлые часы. — Ты ж сам мне толковал, мол коновал, который кровь пускает, добивает больного, а думает, что лечит. И тут так же! Грозят, грозят, мнят, будто правят, а сами державу свою и добивают, — он постучал пальцем по сырой обложке. — Нет. Тут голова есть, кое-что есть.

И, сунув старьевщику монету не торгуясь, отчего тот, плюгавый человечек с бельмом, аж согнулся пополам, король повернулся к Арселю и протянул ему томик:

— Держи, возьми себе, почитаешь на досуге, — и усмехнулся, и в усмешке этой мелькнуло что-то почти теплое. — А то ты все носом в свои травники, а тут узнаешь, как лечат не брюхо, а целую державу, — авось и поумнеешь.

И Арсель взял ее, эту свою собственную книгу, купленную ему королем, взял, держал, и не знал, плакать ему или смеяться, и не понять было, чего в нем сейчас больше — то ли отпустило оттого, что король не дознался, то ли подкатило к самому горлу оттого, что Кристиан вот только что, сам того не ведая, похвалил человека, которого за эти самые строки свели бы на костер.

— Благодарю, сир, — выговорил он сдавленно и сунул томик под плащ, к самому телу. — Почитаю.

— То-то же.

И король хлопнул его по плечу, по тому самому, ушибленному когда-то чернильницей. Арсель не поморщился, а Кристиан был доволен, как бывал доволен всякий раз, когда удавалось кому-то угодить, потому что и это в нем жило, под всей желчью и страхом, — простая, голодная радость дарить.

И они пошли с площади, мимо рыбного ряда, мимо нищего без ноги, которому король, не глядя, кинул в шляпу монету, мимо понурых, отсыревших после ливня лотков, и король нес в себе чужую похвалу и не знал, чья она, а Арсель нес под плащом свою книгу, прижатую к ребрам, и не знал, что ему теперь с ней делать.

Вскоре Кристиан объявил, что пора домой, что полгода его не было при дворе, и что возвращение короля, по разумению Арселя, должны были ждать с нетерпением, а на последнем привале, уже в дне пути от столицы, государь велел доставать богатое платье и сам, нервно, по нескольку раз, оглаживал его.

— Соберется весь город, — говорил он, и в голосе у него дрожало то жадное, мальчишеское предвкушение, от которого у Арселя сжималось под ребрами. — Ты увидишь, Арсель, какой праздник устроят. Полгода ведь не было. Соскучились.

— Должно быть, так, сир, — отвечал Арсель и кивал, улыбался, и сам начинал верить, что измученный двор, истосковавшись по монарху, выйдет встречать его с колоколами.

Они въехали в столицу к полудню, по той самой парадной дороге, что вела от южных ворот к дворцу. Кристиан всю дорогу сидел у окна, выпрямившись, оправляя то ленту, то обшлаг, и поглядывал наружу, на улицы, что текли мимо, а улицы текли мимо пустые, обыкновенные, занятые своим. Торговки не бросали лотков, и мастеровые не выбегали из подворотен, и не звонили нигде колокола, и не стелили под колеса ни лент, ни цветов. Прохожие оборачивались на богатый поезд, как оборачиваются на всякий богатый поезд, без особого даже любопытства, кто-то ломал шапку, узнав на дверце герб, кто-то нет, а большинство и вовсе шло своей дорогой, и тот единственный нищий у церковной паперти, что протянул было руку, протягивал ее не королю, а всякому, кто едет.

Кристиан смотрел на это и постепенно оседал у окна. Плечи у него опускались, и предвкушение сходило с лица. Оставалась под ним та серая, ядовитая складка у рта, которую Арсель за дорогу почти забыл, а теперь она проступила снова, разом, будто и не было этих полугода, ни моря, ни цикад, ни того сна про черные паруса.

— Должно, не оповестили вовремя, — выговорил он наконец, ни к кому, глядя в стекло. — Ренар не оповестил. Не знают, что я еду. Оттого и

И не докончил, и Арсель не стал докончать за него, потому что докончить значило бы сказать вслух то, что они оба видели за окном. Что город не ждал короля и не заметил его возвращения, что полгода его не было и полгода обошлись без него, и что соскучиться по тому, кого боятся, мудрено.

Когда карета вкатилась на парадный двор, Кристиан подался к стеклу всем телом, но и двор был пуст. Не пуст совсем, нет. У крыльца переминался старый дворецкий, да жались по сторонам две немолодые придворные дамы, и маячил поодаль привратник..

Он не стал ждать, пока опустят подножку. Рванул дверцу сам, оттолкнул подставленную камердинером руку, спрыгнул на плиту, оскользнувшись, едва не подвернув ногу, и выпрямился, обводя двор глазами, в которых уже занималось то желтое, нездоровое.

— Где все? — Голос ушел в низ, в тот утробный, придавленный регистр. Большой палец правой руки нашел на указательном перстень и медленно, тяжело провернул его. Раз. — Я спрашиваю. Где. Все.

Дворецкий побелел, переломился в поклоне, и поясница у старика хрустнула.

— Добро пожаловать домой, Ваше Величество — начал он, и голос у него сел, не дотянув до конца фразы.

Но Кристиан уже не слушал старика. Он крутнулся на каблуке к Арселю, который выбирался из кареты следом, и в лице его, перекошенном, было поровну ярости и какой-то детской, обманутой растерянности.

— Никто не знает, что я вернулся, — выговорил он, все еще тихо, все на том же низком гуле, и перстень под пальцем пошел по второму кругу. — Они что же. Они осмелились не известить столицу. Меня не ждали, Арсель. Полгода — и не ждали.

Арсель ступил на плиту, выпрямился. Он видел, как короля разворачивает, как под этой ровной еще злостью копится то, чему вот-вот не хватит места внутри, и заговорил мягко, ровно, тем своим лекарским голосом, каким уговаривал больного не дергаться под иглой:

— Ваше Величество, весть могла не поспеть. Мы и сами шли скоро, без роздыху, обогнали всякого гонца. — Он шагнул ближе и осторожно, едва, тронул короля под локоть, как трогают то, что может рвануть. — Завтра выйдут вас чествовать. Дайте только знать о себе.

— Завтра. — Кристиан повторил это так, будто слово горчило, и отдернул локоть из-под чужой руки, резко, как от ожога. И тут его сорвало. — Завтра?! Ах они Им плевать, жив ли их король, сдох ли в дороге, — голос подскочил вверх, переломился из утробного низа в высокую, надтреснутую, почти бабью ноту, что металась теперь по пустому двору и отдавалась от каменных стен. — Предатели! Все до единого!

Он метнулся к дворецкому в три развинченных шага, прежде чем кто-либо успел шевельнуться, и сгреб старика за ворот камзола, скрутил ткань в кулаке и рванул к себе, так что тот захрипел и привстал на цыпочки.

— Ты! Почему людей не собрали? Почему меня не встретили — с колоколами, с огнями, как встречают государя?!

— В-ваше Величество — задыхался дворецкий, цепляясь дрожащими пальцами за его запястье, — указаний не было мы не знали никто не знал

— Не знали. — Кристиан оттолкнул его — не сильно даже, но старик не удержал ног, осел на колени и сжался, прикрыв голову руками, как прикрываются от замаха. Король же стоял над ним, тяжело дыша, и взгляд его метался по двору и зацепился наконец за ближнего гвардейца, застывшего у стены. — Ты. Слышишь? Пиши указ. Сейчас же, сей же час!

— Ваше Величество — попробовал было Арсель, и шагнул вперед.

— Молчи! — Не оборачиваясь, через плечо. Перстень крутнулся снова — третий раз, и быстрее, дернувшись под пальцем. — Пусть весь город выйдет. Весь. Хоть ночью, с факелами, со знаменами. Пусть стоят вдоль дороги и орут «слава королю», пока глотки не сорвут. — Он перевел дух, и грудь у него ходила со свистом, и голос на исходе осел снова в тот сорванный низ, что был страшнее крика. — А не выйдут — десяток голов слетит к утру. — Он медленно повернул голову к дворецкому, все еще стоявшему на коленях, и ткнул в него выпрямленным пальцем, как наставляют ствол. — И твоя первая.

Во дворе сделалось тихо, что слышно стало, как где-то под навесом каретного сарая бьет копытом расседланная лошадь да ветер тащит по плите палый лист. Дамы у крыльца не дышали. Гвардеец у стены стоял деревянный, не зная, бежать ли ему за бумагой или ждать, не отменят ли. А Кристиан все держал палец наставленным на коленопреклоненного старика, и рука у него мелко тряслась. Арсель, глядя на эту дрожащую руку, на перстень, замерший наконец на побелевшем пальце, понимал ясно одно: спорить сейчас нельзя, перечить нельзя, нужно переждать, как пережидают припадок, пока тело само не выпустит то, что его рвет.

— Сир. Прошу. Не трудитесь о пустом. — Он чуть склонил голову. — Все и так знают, что вы вернулись. Завтра, как город проснется, мы и устроим празднество, чтоб вышли при свете дня и видели вас. А нынче — ночь холодна. Идемте внутрь. — И, видя, что король все еще держит наставленный палец на старике, добавил тише, кивнув на крыльцо: — Да и королева вас встречает, сир.

Кристиан скосил на него глаза мутные, желтые, не сразу узнавая, потом медленно опустил руку. Палец сам собой вернулся к перстню, тронул его, но проворачивать не стал — придержал, будто нащупав наконец край, за который еще можно удержаться.

Это подействовало. Палец опустился. Взгляд Кристиана сорвался со скрюченного дворецкого и метнулся вверх, к парадным ступеням.

В распахнутых дверях, на самом верху лестницы, стояла Лилианна.

Арсель видел ее впервые так близко — за полгода дороги он успел почти забыть, что у короля есть жена, что где-то тут, в этих стенах, живет та, ради которой и затевался весь брак. Темно-синее платье, бархат, поглощавший свет факелов, и поверх плеч, наспех, против ночной прохлады, наброшенная кружевная шаль. Волосы распущены, не убраны. Казалось выбежала, как была, заслышав во дворе шум. Она держалась за резную створку двери, и пальцы у нее на дереве были белые. Лица отсюда было толком не разобрать, но и по тому, как она стояла, как вцепилась в дверь, Арсель прочел разом все: она не обрадовалась этому шуму. Она испугалась.

Кристиан пошел к ступеням, и Арсель двинулся следом, на полшага позади, оказавшись против воли свидетелем того, чему свидетелей быть не должно, — первой встречи двоих после долгой разлуки.

Лилианна сошла на несколько ступеней вниз, придерживая у горла края шали. Огонь факела лег ей на лицо, и Арсель — отметил это против воли, как отмечал все, — увидел, что черты у нее тонкие, и что глаза, серые ли, светлые ли, в этом свету не разобрать, блестят влажно и настороженно, как блестят у того, кто не знает, чего сейчас ждать. Она приоткрыла губы.

Заговорить ей Кристиан не дал.

— Соизволила выйти, — бросил он еще издали, и голос его, минуту назад срывавшийся в крик, теперь снова шел в том низком, утробном регистре, что был хуже всякого крика. — А я-то думал, ты давно спишь.

Лилианна стала, не дойдя до него двух ступеней. С лица ее сошел и тот малый румянец, что был. Фрейлины за ее спиной разом подались назад, на шаг.

— Ваше Величество, — выговорила она тихо, склонив голову. — Я рада, что вы вернулисьневредимым.

— Рада. — Кристиан поднялся к ней, встал напротив, вплотную, и уперся кулаками в бока. — Что-то не видно радости. Может, ты и меня-то не ждала вовсе?

Принцесса вскинула подбородок.

— Отчего вы так говорите, мой король?

— Оттого. — Перстень пошел по второму кругу. — Ведь самой покой да воля без мужа под боком. Да?

Лилианна на миг прикрыла глаза — собиралась с духом, чтоб не ответить тем же. Арсель, стоявший за плечом короля, поймал себя на том, что не дышит.

— Ваше Величество, — подала вдруг голос одна из фрейлин — та, что потемнее, с тонким острым носиком, — позвольте проводить вас в покои. Ночь сырая, недолго и простыть

— Молчи, шлюха придворная, — оборвал Кристиан, не оборачиваясь, и швырнул ей через плечо то слово, какого королю при женах и слугах ронять не след, и Арсель видел, как девушку обдало краской до самых корней волос, и как ее всю передернуло.

Кристиана уже понесло на другое. Он крутнулся к двору, к тому самому гвардейцу, что так и стоял деревянный у стены.

— Где свет?! — голос его, сорвавшись окончательно в высокий визг, заметался по двору. Перстень под пальцем дернулся — третий раз, скоро, рвано. — Факелы все запалить! Музыку! Чтоб все горело! Король вернулся!

Дворецкий метался по двору, разгоняя сонную челядь. Кристиан снова перевел глаза на жену и оглядел ее сверху донизу, как оглядывают вещь, которой недосчитались:

— Стоит, как истукан. Ни поцелуя тебе, ни объятия.

Лилианна при этих словах снова потеряла в лице последний цвет, но шагнула к нему, переломив то омертвение, что держало ее на месте. Кончиками пальцев она осторожно тронула рукав его мундира:

— Позвольте, я помогу вам снять дорожный плащ

Кристиан резко отдернул руку.

— Не смей меня трогать! — Голос подскочил вверх. Лилианна застыла. — Думаешь, я зараза? Брезгуешь? Или, может, другой кто в твои объятия метил, пока меня не было?

Принцесса вспыхнула, и глаза у нее сузились.

— Я преданно ждала вас, мой король, — выговорила она твердо. — И никого мне не нужно.

— Преданно ждала! — Кристиан запрокинул голову и захохотал, рвано, и оглянулся через плечо на Арселя. — Слыхал, доктор? Преданно ждала.

Лилианна перевела взгляд туда, куда оглянулся король. На второго. И в этот самый миг их глаза встретились — поверх плеча Кристиана.

Высокий, темноволосый мужчина, забрызганный с дороги, стоял на полшага позади короля, и стоял так, как стоят при хозяине, — не отдельно, не сам по себе, а при нем. И смотрел на нее этот незнакомец прямо, без поклона, без той опаски, с какой глядела на нее тут всякая челядь, разглядывал ее в упор, и в темных его глазах Лилианна не разобрала ни злорадства, ни жалости даже — что-то другое, цепкое, внимательное, от чего ей захотелось запахнуть плотнее ворот.

— Кто это с вами? — спросила она ровно, кивнув на незнакомца, не Кристиану, а так, в воздух.

Король и не глянул на нее. Его уже понесло на слуг, на свет, на музыку, и он, отвернувшись, орал что-то гвардейцу про факелы.

Ответила Луиза. Склонилась к самому ее уху, торопливо, прикрыв губы ладонью: