Sirin Черная птица

Глава 12 На пять шагов

К себе Лилианна не пошла.

Она поднялась было по боковой лестнице, неся перед собою все то, что не дала пролить, но наверху, в галерее, где Луиза нагнала ее с шалью наперевес, поняла вдруг, что в покои свои сейчас не войдет, что эти четыре стены примут ее и сомкнутся над ней, как смыкается вода над брошенным камнем, и она утонет в них до утра. А внизу, во дворе, хлопали двери, долетал гул, конский топот по плите, окрик форейтора. Она поняла, что король все-таки сорвался в ночь, прочь со двора, в город, и потащил за собою и свою свору, и того высокого темноволосого лекаря, что давеча осмелился заслонить ее, и от того, что все это сейчас выкатится за ворота и оставит дворец пустым, в ней разом отпустило что-то и тут же натянулось другое.

— Не наверх, — сказала она. — Пройдемся, Луиза.

— Ваше Величество, ночь, сыро, — Луиза семенила сбоку, кутая ей плечи. — Вам бы лечь

— Я не лягу, не после этого, — Лилианна свернула не к покоям, а вниз, к той служебной двери, что выводила в сад, потому что ей нужно было сейчас не лежать, ей нужно было идти, мерить шагами что-нибудь, выстудить из себя стыд и злость на холоде, как выстуживают жар. — Идем. Я сначала подышу, и потом лягу. Только даваймолча, Луиза. Молча.

Луиза замолчала, поняв, что не переспорит, и пошла следом, прихватив у дверей фонарь.

Сад встретил их той сизой, выстуженной тьмой, какая ложится между светом и тьмой, когда фонарей по всему парку на ночь уже не жгут, а только тут и там, у развилок, теплится одинокий огонь, и сад делается чужим, без своих теней, без своих красок, и в нем все теряет края. Откуда-то от ворот еще долетал затихающий шум отъезда — последний скрип колеса, последний оклик, — а после и он стих, и сделалось тихо, только капало с обрубленных лип да поскрипывал под ногой гравий. Лилианна шла центральной аллеей, мимо фонтана, и прохлада понемногу делала свое — выстуживала из нее ту горячую муть, в которой все было перемешано, и стыд, и слезы, и злость не на того, на кого надо.

И на этом холоде, под этим сизым небом, ум ее, наработанный за тридцать с лишним лет той, прежней жизни, медленно, толчками, начал считать.

Шпага ей без надобности. Это она поняла еще днем, глядя на парадную, ни разу не обнаженную в гневе шпагу мужа, поняла трезво, тем холодным низом рассудка, что просыпался в ней теперь все чаще. Чтобы достать человека сталью, надо подпустить его на длину руки, надо сойтись с ним вплотную, грудь в грудь, надо иметь силу и годы, — а у нее не было ни того, ни другого, и тело ее, чужое, истонченное болезнью и кровью, никогда уже не нальется той мужской, рубящей силой, сколько его ни гоняй. Сходиться вплотную с тем, кто вдвое тяжелее, с Кристианом, что давеча одним движением плеча швырнул ее спиной о плиты, было ровно тем, чего она хотела избежать больше всего на свете, потому что вплотную ее уже брали, и не раз, и тело ее помнило это всей кожей.

А есть, должно быть, что-то, что силы не требует. Что-то, что уравнивает. Что-то, что ложится между тобой и тем, кто сильнее, и кладет ему смерть на расстоянии вытянутой руки, и дальше, на пять шагов и эти пять шагов решают все.

Она додумала это и сама испугалась, до чего ясно, до чего без надрыва оно в ней легло.

Аллея вильнула, и за поворотом, у низкой караульной будки при ограде, теплился огонь, и был там кто-то. Одинокая фигура у стены, под фонарным крюком без фонаря, навытяжку. Лилианна узнала ее не сразу, а узнав, замедлила шаг. Луи. Один из младших, из тех, кого ставят на тихие посты, во внутренние дворы, где отродясь ничего не случается. Высокий, на две головы выше нее, с короткой стрижкой светло-русых, почти соломенных волос и теплыми карими глазами, которые так не вязались с этой светлой мастью, что лицо его, открытое и простоватое, делалось от них только моложе. Левую руку он держал у бедра чуть неловко, отвернув от чужого глаза, — на ней недоставало двух пальцев, среднего и безымянного, давний след, не то от косы, не то от какой колесной снасти, и из-за этой-то руки его, видно, и держали при своре, как держат щенка, во внутренних дворах, подальше от настоящей службы, где двупалой ладонью ни фузею толком не вскинешь, ни сабли не удержишь.

Она видела его за эти недели не раз, мельком, и всякий раз он заливался краской, едва она проходила мимо, той заливающей, мгновенной краснотой, какая бывает только в очень ранней, очень неопытной молодости.

Она прошла было мимо. Сделала шаг, другой к будке.

И встала.

Не он ее остановил — что ей было до этого мальчишки. Остановило то, что висело у него на боку, слева, под опущенной к ноге здоровой рукой. Пистолет. Кремневый, в потертой кожаной кобуре, и из кобуры этой торчала наружу деревянная рукоять да изгиб медной оковки, тускло отблескивавший в свету ближнего фонаря.

Лилианна смотрела на эту рукоять.

— Ваше Величество? — тихо окликнула Луиза, заметив, что госпожа встала.

Лилианна не ответила. Она пошла к мальчишке.

Луи, заметив, что королева идет прямо на него, разом подобрался, вытянулся в струну, прижал здоровую руку к бедру и уставился прямо перед собой, в точку над ее головой, не смея, видно, ни вдохнуть, ни шевельнуться. Но не выдержал и тут же сорвался:

— Доброй доброй ночи, Ваше Величество. То есть — недоброй, сыро ведь, ночь-то. Я не к тому, что вам недоброй, вам-то пусть доброй, а просто ну, погода. — Он сглотнул, и кадык у него дернулся. Лицо залило краской. — Луи, — сказала она, останавливаясь в двух шагах. — Тебя ведь Луи зовут?

— Так так точно, Ваше Величество, — выговорил он, и голос у него сорвался на середине, дал петуха, и он от этого залился краской еще пуще, до того, что даже в сизых сумерках видно было, как полыхнули у него уши. — Рядовой Луи, внутренний караул, Ваше Величество. Самый что ни на есть внутренний — дальше меня уж и ставить-то некуда, разве в чулан.

Он хохотнул было собственной шутке и тут же осекся, поняв, должно быть, что королеве про чулан слушать не положено, и снова уставился в точку над ее головой.

Лилианна, против воли, чуть не улыбнулась этому, и от того, что чуть не улыбнулась, ей стало почти легче, — этот перепуганный, болтающий невпопад мальчишка был так не похож на все, что окружало ее в этих стенах, так бесхитростно, насквозь читаем, что то стянутое, ледяное, чем она держалась весь вечер, на минуту отпустило.

— Что это у тебя? — Она повела подбородком в сторону его бедра.

Луи опустил глаза, проследил за ее взглядом, не сразу сообразил, а сообразив, растерялся.

— Это пистоль, Ваше Величество. Казенный. — Он тронул рукоять и тут же отдернул руку, будто его застали за чем-то стыдным. — Нам по уставу положено, на посту. Я б, конечно, и саблей обошелся, для виду-то, да только — Он осекся, глянул на собственную левую руку, на укороченные пальцы, и неловко спрятал ее за спину. — Саблю эдакой-то рукой не больно подержишь. А пистоль — пистоль и тремя пальцами палит, ему все одно. Оттого меня сюда и определили, к нему. Простите. Болтаю.

— Покажи, — сказала Лилианна, и шагнула ближе, и наклонила голову, разглядывая оружие с тем неприкрытым, жадным любопытством, какого дамам выказывать не полагалось вовсе.

— П-показать? — Луи захлопал глазами. — Ваше Величество, это ж не дамское то есть оно, конечно, ваше право, вы королева, вам хоть пушку катите, только устав велит казенное в чужие руки — Он окончательно запутался, оглянулся беспомощно по сторонам, нет ли поблизости старшего, и, не найдя, сдался. — А, ладно. Вам-то можно. Кому ж и можно, как не вам.

Он расстегнул дрожащими пальцами клапан кобуры и вытянул пистолет наружу, и держал его на двух подставленных ладонях, как держат поднос, бережно, рукоятью к ней.

Лилианна наклонилась.

Вблизи оружие было не такое, каким казалось на боку, — тяжелее, грубее, опаснее. Ствол длинный, граненый, темный, с тусклым налетом понизу, и на этом темном железе тускло, недобро лежал отсвет от ближнего фонаря. Рукоять деревянная, ореховая, должно быть, отполированная многими чужими ладонями до сколом кремня, желтоватого, мутного, как обломок зуба. Сбоку была медная полка, малая, с откинутой крышечкой, и на ней, в уголке, осталось черное, въевшееся. Лилианна догадалась, что это нагар, остаток пороха. Все в этой вещи было пригнано одно к другому, тесно, безжалостно, без единой лишней линии, и от этой ладной, рассчитанной устроенности тянуло тем же холодом, что и от вылизанного по линейке дворца, холодом вещи, сделанной не для красоты, а для одного.

Она глядела на него и боялась, и не отводила глаз.

— А как он — Голос у нее сел, и она сглотнула. — Как он действует?

Луи оживился, и видно было, что про это он говорить умеет, и что за это ему есть за что держаться.

— А вот, глядите. — Он чуть повернул пистолет к свету, по-прежнему держа его на ладонях, не выпуская. — Это замок. Тут кремень зажат, в губках. Курок взводишь, — он не стал взводить, только показал укороченным пальцем, — он падает, кремень по огниву чиркает, искра летит на полку, на полке порох, порох вспыхивает, огонь через затравочное отверстие в ствол, а там — заряд. И бах. — Он развел руками, чуть не выронив пистолет, подхватил, смутился. — Ну, не «бах», конечно, громче. С непривычки оглохнуть можно. Я в первый раз как пальнул — потом полдня в одно ухо колокол звонил, думал, оглох насовсем, уж и прощаться с ним начал, с ухом-то.

— А пуля где? — спросила Лилианна, не поддавшись на шутку, всматриваясь в темное дуло, в тот черный провал, из которого вылетает смерть.

— В стволе, Ваше Величество. Ее загодя забивают, с дула. Сперва пороху меру, потом пыж, потом пулю, потом опять пыж, и все это шомполом прибить, вот этим, — он показал тонкий стержень под стволом. — Долго. Покуда зарядишь, тебя десять раз — Он осекся, побелел, поняв, что сказал, и заторопился затереть: — То есть это в бою долго. А так-то ничего. Привычное дело.

— Десять раз — что? — ровно спросила Лилианна.

— убьют, — выговорил Луи совсем тихо и опустил голову. — Покуда ты возишься, тебя и убьют. Один он, выходит, выстрел. Пальнул — и все, и дальше беги, или сабля, или молись. Невелика подмога, если по правде, Ваше Величество. Грому много, а толку

Но Лилианна уже не слушала про толк. Она думала свое. Один выстрел. Один. Не десять, не дюжина, как мерещилось ей по картинкам той, прошлой жизни. Один, и после долгая, на полминуты, беспомощная возня с шомполом и порохом. И все равно этот один уравнивал. Этот один ложился между ней и тем, кто вдвое тяжелее, на пять шагов пустого воздуха, и эти пять шагов решали все.

— Дай подержать, — сказала она.

— Ваше Величество, он не заряжен, я с поста только заступил, не успел еще, но все одно — Луи затоптался. — Не положено. Ох, не положено. Мне ж голову

— Не заряжен тем более. Дай.

И он дал. Не выдержал ни ее голоса, ни ее близости, ни своей собственной мальчишеской робости, — переложил тяжелый пистолет ей в подставленные ладони, рукоятью вперед, бережно, и отдернул руки, будто обжегся.

Пистолет лег ей в руки, и оказался куда тяжелее, чем она думала, глядя на него со стороны. Холодный. Мертвый. Оттягивающий запястье книзу. Она обхватила пальцами отполированную рукоять, и рука у нее дрогнула, повело ствол вниз. Она перехватила, выправила, и подняла его, силясь навести на темную ограду, как ей мерещилось, что наводят. Вытянула руку, и рука эта, тут же заходила мелкой, унизительной дрожью, и тяжелый ствол стал выписывать в сизом воздухе дрожащие восьмерки. Она не могла его удержать, как ни стискивала зубы.

— Не так, Ваше Величество, — вырвалось у Луи прежде, чем он успел прикусить язык, и он, забыв про устав, шагнул было к ней, потянулся неловко рукой к ее руке. — Вы локоть-то локоть не вытягивайте до конца, а то его отдачей ну, если б заряжен был позвольте, я покажу, тут под низ другую руку надо, и плечо

Договорить он не успел.

В сизой мгле сада, поперек дорожки, ниоткуда, без единого предупреждающего звука без хруста гравия, без шороха, легла тень. И Перси шагнул из этой тени так буднично, так беззвучно, будто стоял тут все это время и просто ждал своей минуты, и, не спросив ни у кого позволения, не глянув даже на Луи, который отшатнулся и побелел, зашел Лилианне за спину, вплотную, грудью почти в ее лопатки, и накрыл ее дрожащую, держащую пистолет руку своей.

Лилианна окаменела.

Она не слышала, как он подошел, — никогда не слышала, он умел это, — и теперь он стоял у нее за спиной, и ладонь его, сухая, прохладная, твердая, легла поверх ее ладони, обхватила ее пальцы вместе с рукоятью, и от этого касания, от этой нежданной чужой руки на своей у нее по всему телу прошла та самая ползущая, тошная дрожь, и тело само рванулось было прочь, выломиться, бежать, но Перси держал, не сильно даже, а так, что не вырвешься.

— Не так, — сказал он тихо, ей в самое ухо, и дыхание его легло ей на шею, на ту полоску кожи над воротом, и она почувствовала, как стынет затылок. — Локоть оставьте чуть согнутым, иначе отдачей вывернет плечо. И не тяните руку, как нищенка за подаянием. Вес держите телом, не кистью. Вот так.

И он повел ее рукой , своей рукой поверх ее, выправил ствол, остановил эту унизительную дрожь. Прижал ее локоть к ее же боку, развернул чуть ее плечо, все это медленно, обстоятельно, с тем же ровным, считающим спокойствием, с каким говорил тогда, в галерее, про золото и про клеймо. Она стояла в кольце его рук, не смея шевельнуться, и чувствовала спиной все его тело, и ненавидела это так, что темнело в глазах, но не могла ни вырваться, ни возразить, потому что вырваться значило бы показать, как ей страшно.

Луи стоял в трех шагах, белый, прижав руки к бедрам, и не смел ни вмешаться, ни уйти. В глазах у него металось что-то жалкое, мальчишеское, виноватое, потому что против принца он был никто, рядовой внутреннего караула, щенок при своре. Он только и сумел, что отвести глаза, опустить их.

Чуть поодаль замерла Луиза с фонарем, и вот ее лица Лилианна разобрать не могла, потому что Луиза стояла вполоборота, в тени, и видно было только, как она отвернулась, как опустила голову, как увела взгляд в темный сад. И не понять было, чего в этом отвороте больше, страха ли за госпожу, или того, другого, чему Лилианна не знала названия и от чего женщина отворачивается не от страшного, а от того, на что ей больно смотреть.

— Видите, — проговорил Перси, все не отпуская ее руки, и в голосе его не было ни торжества, ни насмешки даже, одна ровная, обстоятельная вкрадчивость, от которой было хуже, чем от крика. — Держать его несложно. Сложно не дрогнуть в тот единственный миг, когда нужно нажать. А это, Ваше Величество, дается не рукой. Это дается чем-то другим. Тем, чего у вас, я полагаю, в избытке.