Sirin Черная птица

Он сказал это так, что не понять было, похвала это или приговор, и так же ровно, не дав ей ответить, снял наконец свою руку с ее руки. Снял медленно, проведя на прощанье большим пальцем по тыльной стороне ее ладони, по самым костяшкам, легко, почти ласково и отступил на шаг. Прохлада вечернего сада хлынула в то место, где только что была его грудь.

Лилианна опустила пистолет. Рука у нее ходила ходуном, и она прижала ее к боку, чтоб унять.Обернулась к Перси и встретила его взгляд, — золотые его глаза в сизом полумраке казались почти черными.

— Благодарю за урок, — выговорила она, и голос у нее, к собственному ее удивлению, не дрогнул, вышел ровным, почти светским. Она этим ровным голосом сейчас гордилась больше, чем сумела бы гордиться чем-либо за весь этот вечер. — Я запомню. Про локоть.

— Запомните, — согласился Перси, и угол его рта тронуло то, что заменяло ему улыбку. — У вас хорошая память, Ваше Величество. Я наслышан. — Он помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы пауза стала тяжелой. — «Запоминать — это я умею». Кажется, так вы как-то и сказали. Кому-то.

Он не назвал, кому. А она не показала, что укол прошел. Лицо у нее не дрогнул. Но внутри отметилось.

— Доброй ночи, Ваше Величество, — сказал Перси, и коротко, без поклона, склонил голову — не ей, а так, обозначая конец. — Берегите себя.

И прибавил, уже отвернувшись, уже шагнув в сизую мглу, негромко, через плечо, так, что не понять было, ей он это говорит, или себе под нос, или темному саду:

— Это опасная игрушка. С ней недолго и пораниться. — Он помолчал, и шаг его не сбился, и тьма уже забирала его. — А с раной, Ваше Величество, недолго и кровью истечь. Не дай бог.

Лилианна стояла, не двигаясь, с тяжелым пистолетом в опущенной, прижатой к боку руке, и слушала, как стихают его беззвучные шаги, которых на самом деле не было слышно вовсе, а слышен был только ветер в голых ветвях да дальнее, ровное капанье с лип, и кровь у нее в жилах стыла медленно, толчками, потому что она поняла, что он сказал.

Кровью истечь.

С раной недолго и кровью истечь.

Он знал. Или не знал, а метил наугад, в темноту, как метят те, кто привык, что любой их выстрел вслепую да попадет хоть во что-нибудь живое, — но метил он туда, где у нее было содрано до самого мяса, в ту самую ночь, в тот таз за ширмой, в ту кровь, что они с Луизой вторые сутки отмывали с простыней и о которой условились молчать, и слова его легли ей точно в эту незажившую рану, и она не могла теперь решить, угадал он или знал, и от того, что не могла решить, страх делался только гуще.

Она медленно обернулась. Луи стоял все там же, белый, перепуганный, не понимающий, что сейчас произошло у него на глазах и отчего королева стоит как каменная. Юноша переминался с ноги на ногу, и видно было, что у него рвется с языка какая-то очередная шутка, чтобы залатать ею эту страшную тишину, да только он, против всегдашнего своего обычая, не смел ее выпустить.

Лилианна шагнула к нему и протянула ему пистолет обеими руками, рукоятью вперед, как он подавал ей. Руки у нее при этом уже не дрожали, они были тверды, мертвенно тверды.

— Возьми.

Луи принял пистолет, торопливо, благодарно, неловкой своей двупалой рукой подхватил снизу, здоровой сунул в кобуру, защелкнул клапан, и видно было, как ему полегчало оттого, что казенное оружие вернулось на место и устав снова цел.

— Завтра, — сказала Лилианна, и сказала это тихо, ровно, глядя не на него, а в ту сизую мглу, куда ушел Перси, в то место, где он растворился, будто его и не было. — Завтра, в этот же час, ты будешь здесь. И покажешь мне, как из него стрелять. Не как держать, держать я уже знаю. А как навести, нажать и не дрогнуть.

— Ваше Величество, я — Луи задохнулся, побелел пуще прежнего, заоглядывался. — Мне ж голову снимут, ежели прознают. Казенный пистоль, да королеве, да стрелять, это ж да и грому от него — на весь сад, тут не то что караул, тут весь дворец сбежится, спросят, чего палим, а я чего отвечу — мол, ничего, барышню учу? — Он попытался было хохотнуть собственной шутке, но смешок вышел жалкий, и он сам это услышал, и осекся.

— Не снимут, — сказала Лилианна, и обернулась к нему наконец, и посмотрела ему прямо в глаза. Мальчишка осекся под этим взглядом, потому что не было в нем уже ни той теплоты, какой она его улещивала минуту назад, ни игры, ни жалости. Там был один ровный, холодный приказ. — Не снимут, потому что никто не прознает. Найдешь место подальше, у дальней стены, за погребом, где глуше. И час найдешь, когда тихо. Это останется между нами. Ты понял меня, Луи?

Он сглотнул, и кадык у него дернулся, и он, помедлив под этим ее взглядом, кивнул, — мелко, обреченно, как кивают тому, кому не отказывают.

— Понял, Ваше Величество.

— Вот и хорошо.

Она повернулась и пошла к Луизе, что так и стояла поодаль с фонарем, отвернувшись, в тени. И шла ровно, прямо, неся себя, как несут полную до краев чашу, и не оглядывалась больше ни на мальчишку, ни в тот темный сад, где растворился Перси с его тихим, вкрадчивым «не дай бог». Луиза подняла фонарь ей навстречу, и в желтом этом, дрожащем свету лицо ее на миг открылось — и было в нем что-то такое, отчего Лилианна на полшага сбилась. Но Лилианна тут же погасила в себе этот толчок, отмела его, как отметала весь день все, что грозило надломить ее последнюю опору, — потому что верить в этом доме она могла одной только Луизе, одной во всем замке, и подозревать ее значило остаться совсем уже одной, в пустоте, а этого Лилианна сейчас не вынесла бы. Это сестра, сказала она себе. Это просто страх за меня. Ничего больше.

— Идем, — сказала она вслух, и взяла Луизу под руку, и оперлась на нее, как опиралась всегда. — Замерзла я.

И они пошли прочь, две женщины в сизой мгле, под капель с обрубленных лип, а внутри у Лилианны, под этой ровной поступью, под выстуженной дневной усталостью, медленно, толчком за толчком, поднималось одно, голое, твердое, почти без слов, то самое, что завязалось в ней еще в день свадьбы, у окна, при виде затоптанной у стены девочки, и что крепло теперь день ото дня.

***

Король, граф и лекарь покинули дворец без лишних глаз, через черный ход, и сели в наемную карету без герба на дверце. Двоих надежных гвардейцев Кристиан взял с собой, но велел им переодеться простолюдинами, потому что желал кутить неузнанным, и перечить ему не посмел никто.

Заведение, к которому привез их Ренар, стояло в Фонарном переулке и с улицы было дом как дом, трактир под вывеской. Держал его будто бы некий Андре, тихий хозяин при шумном кабаке, а за тяжелой дверью прятался лучший притон во всей столице, тот самый, где, поговаривали, инкогнито гулял еще старый король, а нынешнюю знать встречали с распростертыми объятиями. Звался он «Веселая Беспутница».

Арсель, переступая порог, ощутил разом и брезгливость, и то стыдное, помимовольное любопытство, какое тянет человека, отродясь не бывавшего в таких местах. Коридор обдал его густым, плотным, оседающим на язык — кислым духом эля, табачным дымом, мужским потом и поверх всего резкими цветочными духами, которыми тут, видно, забивали все прочее. С низкого потолка свисали масляные лампы под красными абажурами, и от них по стенам стоял ровный, тяжелый полумрак цвета догорающего заката. В главном зале, жарком от камина и от множества свечей, было шумно. Подвыпившие стражники в расстегнутых мундирах тискали девиц, купцы в бархатных колпаках дымили трубками и хохотали, а между заставленных кувшинами и обглоданными куропатками столов сновали молодые девки, а на маленьком помосте под флейту тонко выводила что-то певичка.

Встречать их вышла сама хозяйка.

Марселина оказалась статной, крупной женщиной лет тридцати пяти, из тех, в ком с первого взгляда видна не красота, а сила. Резковатые черты, мясистые, ярко накрашенные губы, густо подведенные темные брови, под которыми блестели цепкие, смешливые, все разом подмечающие глаза. Буйную гриву каштановых волос, отливавших на красном свету ламп иссиня-черным, она заколола небрежно, и пряди падали ей на лоб. По ночному часу на ней был алый шелковый халат, в ушах тяжело качались золотые серьги, и от этого она походила на дорогую наложницу с какого-нибудь восточного двора, а на пальце сидел крупный перстень с гранатами, мутно мерцавший в полумраке.

— Ох, кого мне принесло, — пропела она низким, теплым голосом, завидев графа, и расплылась в улыбке, под которой пряталась быстрая, торгашеская оценка каждого из троих. — Граф, негодник, давненько вас не было. И гостей привели. Хороших гостей. Что ж, у Марси для хороших гостей всегда найдется и угол потеплее, и вино послаще, и все, чего душа просит. — Глаза ее скользнули по Кристиану, по простому платью, по тому, как он держит спину, задержались на полвздоха и тут же ушли в сторону, потому что свое дело она знала и лишнего знать не желала.

Кристиан оскалился ей в ответ, и Марселина повела всю компанию наверх, в отдельные покои, на ходу прищелкнув пальцами кому-то из девок.

Кристиан шел впереди скорым, горячим шагом, и натянутая улыбка не сходила у него с лица. Арсель приотстал, пропустил Ренара и задержался у резных перил лестницы, чтоб перевести дух. Он чувствовал себя тут чужим до тошноты. На низких диванах развалились охмелевшие господа, на коленях у них копошились женщины, роняя части туалета, из дальних комнат тянуло вздохами и сдавленным смехом, а за ближней ширмой грузный мужчина вполголоса торговался с невидимой собеседницей, поскрипывая монетой в горсти. Арселю сделалось гадко. Выходит, и он к этому руку приложил. Увел короля от семейного скандала, уберег — затем лишь, чтоб самому притащить его сюда, на самое дно.

Он уже подумывал спуститься, выйти во двор, как у самого локтя что-то шевельнулось. Ренар вернулся неслышно и стоял рядом, отбросив тыльной стороной ладони упавшую на лоб пепельную прядь, и глядел не на него, а вдоль залы, на красные лампы, на хохочущих купцов. На бледном остром лице лежала ровная, ничего не выдающая улыбка.

— Что приуныли, мастер Винн? — обронил он почти весело. — Вид у вас, будто вас не в лучший дом столицы привели, а к больному с гнилой ногой.

Арсель скосил на него глаза. Странно. Ренар был сух и скуп на речь, цедил по слову через губу, будто каждое чего-то стоило. А нынче этот разливался, балагурил, заглядывал в лицо. Будто подменили человека. Или вино его развязало, или само это место, где он держался по-хозяйски, а только Арсель отметил перемену и придержал ее про себя, как придерживал все, чему пока не находил объяснения.

— К больному с гнилой ногой мне привычнее, — отозвался он. — Там хоть понятно, кто кого режет.

Ренар коротко хохотнул, и смех вышел у него настоящий, и от этого сделалось еще чуднее, потому что прежде Арсель и улыбки-то на этом лице толком не видел.

— А вы остры на язык, когда осмелеете. Это хорошо. — Онвытянул из-за обшлага трубку с кисетом, не торопясь набил, примял табак большим пальцем, и все говорил, говорил, не закрывая рта. — Только остроту эту приберегите, тут она ни к чему. Тут все простое, без ваших ученых тонкостей. Мужчине дают, чего ему недостает дома, а он за это платит, и все довольны, и никаких загадок, и совесть ничья не страдает. Хорошее, в сущности, устройство. Честнее иного брака.

— Вы сегодня словоохотливы, граф, — не удержался Арсель.

Ренар скосил на него глаз, на миг, и в этом коротком взгляде мелькнуло что-то — то ли он сам спохватился, то ли еще что, — но тут же улыбка вернулась.

— Дорога была долгая, намолчался. — Он наклонился к свече на стойке, раскурил трубку, пустил дым в сторону. — А тут тепло, весело. Отчего и не поговорить с умным человеком.

— Король весел, — сказал Арсель, чтоб увести от себя.

— Король весел и правда, и заметьте, чья это заслуга. — Граф с удовольствием подхватил. — Полгода назад он по неделям не вставал и кидался на челядь, а нынче вон рвется к девкам, как всякий здоровый мужчина. Это вы его подняли. Я ведь говорил, что вы человек полезный, а я в людях не ошибаюсь, почти никогда.

— Я лечил его, — ровно сказал Арсель. — Не для того, чтоб его сюда водили.

— Одно другому не помеха. — Ренар покосился на него поверх трубки, и в смешливых до того глазах остыло, и вот этот холод Арсель узнал, этот был тот, прежний. — Лечите дальше. Только вот что, лекарь. Королеву вы не запускайте совсем.

Арсель свел брови.

— Королева ко мне не обратиться. Мое дело — король.

— Эх, доктор. — Граф покачал головой и снова сделался легок, болтлив. — Думаете, я слепой? Думаете, не приметил, как вы на нее давеча на крыльце глядели, когда заслонять кинулись? Заслонять королеву от мужа — это, знаете ли, надо иметь либо большое сердце, либо большую дурость, а у вас, я гляжу, и то, и другое, и в избытке, и это, лекарь, до добра не доводит, я таких видал.

У Арселя обдало жаром уши, но он удержал лицо.

— Я заслонял короля. Ему вредно горячиться.

— Ну да, ну да. Короля. — Ренар усмехнулся, выпустил колечко дыма, и оно поплыло и растаяло в красном свету. Потом наклонился ближе, и в голосе разом не осталось ни тепла, ни болтовни. — А вы помните, друг мой, что у нас с вами есть еще один маленький общий секрет?

В глазах у него блеснуло холодное, гадючье. Арсель насилу сдержался, чтоб не ответить в полный голос, и процедил сквозь зубы:

— Помню.

— Вот и славно, — кивнул граф, и тут же снова откинулся к перилам, и снова потек, как ни в чем не бывало. — А то я гляжу, вы во вкус входите. Карета, дворец, король вас «милосердным палачом» кличет, по плечу хлопает, сны ему ворожите. Сладко ведь? Сладко, я по себе знаю, привыкаешь к хорошему-то быстро, а отвыкать после — мука. Только вы, держите в уме одно, за всей этой сладостью, что сюда вас привезли не пировать, а смотреть. И ради чего вы тут, и кому обязаны головой этого не забывайте даже на королевских харчах. Я ведь к вам со всей душой говорю, по-дружески.

Сверху, из отворенной двери покоев, долетел смех Кристиана и низкий, теплый голос Марселины, что-то ему сулившей. Ренар повел трубкой в ту сторону:

— Идемте. Нехорошо заставлять его величество веселиться в одиночку.

Арсель пошел за ним, и всю дорогу по лестнице держал в уме одно, чему так и не подобрал ответа: отчего этот человек, прежде немой как рыба, нынче не закрывает рта.

В груди у Арселя поднялось сухое, злое тепло. Он отчеканил негромко:

— Обязан я только своему ремеслу.

И верно, из глубины коридора долетел крик:

— Граф! Лекарь! Где вас носит? Сюда, живо!

В просторных покоях, куда их привела хозяйка, было людно и душно. Кристиан развалился на широком диване, по обе руки от него пристроились две девки — одна рыжая, налитая, румяная, другая бледная, светловолосая, с большими голубыми глазами. Обе в одних тонких сорочках, и сквозь ткань на свету свечей просвечивало все без утайки. Король скинул камзол и сапоги, волосы спутались, на скулах горел румянец. На низком столе перед диваном теснились бутылки, хрустальные бокалы, сладости, разрезанные плоды. Подсело и несколько чужих кутил, завсегдатаев, и они охотно подливали королю, не ведая, кого поят.

Арсель сел в угол, на отдельный стул, подальше от липкого внимания девиц. Ренар тут же занялся привычным — болтал в свое удовольствие, перекидывался в карты с соседом. Кристиан тискал то одну, то другую, лихо чокался. Арсель косился на все это и не узнавал короля. Еще утром перед ним был человек раздавленный, несчастный до жути, а тут будто подменили: прижимал к себе блондинку, гоготал на ее шепот, шлепал по заду вторую и орал музыкантам играть веселее.

— Эй! — гаркнул он рыжей. — Возьми скрипку, а то заснем тут все!

Та вспорхнула, схватила со стойки скрипку и заводила смычком быстрый, дробный танец, кривляясь и высоко вскидывая голые ноги из-под тонкой юбки. Король присвистнул, чужие гости захлопали. Арсель, которому было стыдно за всех разом, отпил воды из графина, что выпросил у прислуги. Кусок не лез в горло. Все в нем сжималось от этого пира, от заигрываний короля, похожих не на веселье, а на судорожную попытку забыться.

Тут Кристиан притянул лицо к белокурой девке и нарочито громко принялся восторгаться:

— О, какие глазки губы какие алые Слышь, граф, — обернулся он к Ренару, — а эта-то поживее моей королевы будет! Точно, поживее.

Кто-то прыснул, подняли бокалы. Ренар тоже растянул губы, кивнул.

— Я серьезно, — Кристиан осушил еще бокал. — Моя Лилианна — статуя, и только. Холодна, ни кровинки. А тут — Он шумно втянул носом жасминную духоту от шеи куртизанки, и та захихикала, обвив его руками. — А тут тепло, кровь играет, — докончил он и облапил девку за грудь поверх легкой ткани. — Чуешь, Арсель?

Арсель отвел глаза.

— Сир, вам бы

— Сам попробуй! — не слушая, выкрикнул король. — Заслужил, чай. Полгода со мной маялся. Иди, потрогай. Мягче бархата, ручаюсь.

Он подпихнул было блондинку к Арселю, протягивая ему ее тонкую руку. Девка зазывно улыбнулась. Арсель поднялся:

— Сир, я не

— Гляньте, стыдится! — захохотал Кристиан и так хлопнул ладонью по столу, что бокалы подскочили. — Ты погляди на него, граф.

Ренар скользнул по Арселю цепким взглядом, криво усмехнулся, но смолчал.

— Ты что вольнодумец? — спросил король и чокнулся со своим отражением в зеркале напротив. — Все знаешь? Не веруешь ни в рай, ни в ад? Может, он и баб гнушаешься, а, лекарь? Грязь они для тебя, как и святость брака?

Несколько пар глаз обратились к Арселю. Внутри у него опустилось, похолодело. Граф Ренар поморщился. Арсель подумал, что Кристиан, перебрал. Да и к чему все эти речи? В короле снова подняла голову та змея подозрительности — он теперь гадал, не презирает ли его собственный лекарь.

Надо было разрядить.

Арсель медленно улыбнулся, стараясь придать лицу беспечный вид.

— Ваше величество, грязью я не считаю никого, кроме разве что немытых хирургов, — попробовал он отшутиться. — А к прекрасному полу питаю глубочайшее уважение.

Кристиан прыснул:

— Уважение! Слыхали? Он шлюх уважает! Ха-ха!

Арсель сообразил, что лишь подлил масла. Король снова переменился, на лице проступила злая скука.

— Уж не возомнил ли ты себя выше нас? — щурясь, бросил он. — Сидит, воду пьет. Или брезгуешь нашим весельем?

— Нисколько, сир, — примиряюще ответил Арсель. — Просто предпочитаю держать голову ясной, чтоб печься о вашем здравии.

Он надеялся этим польстить, напомнить о своей пользе. Но Кристиану и вино, и весь этот угар застили рассудок. Почудилось, видно, что трезвый Арсель судит его, пьяного, мнит себя чище. Мысль эта засела в складках его порушенной логики, и король сделался холоден.

— Пей, — сказал он, придвигая Арселю полный бокал.

— Ваше величество, благодарю, но я — замялся Арсель.

— Пей, кому говорят! — рявкнул Кристиан и грохнул кулаком по столу. Скрипка смолкла, гости притихли.

Арсель взял бокал. Другого выхода тут не было. Сделал большой глоток. Горьковато-сладкое опалило нутро, в глазах потеплело, и покои поплыли, размякли по краям. Еще глоток — и он поставил бокал.

Кристиан довольно кивнул:

— Молодец. Слушаться умеешь. За то и держу.

Блондинка уже устроилась у него между ног на коленях, на локтях, и от этого ее наклоненная спина выгнулась длинной белой дугой, в которой было что-то от рисунка с натуры, от той выверенной красоты, какую Арсель видел разве в анатомических атласах, где живое тело разложено линиями и тенями. Король направил ее небрежно, пальцами в волосах, не глядя, как направляют не человека, а вещь. Она замерла на миг. Арсель поймал этот короткий зазор, эту секунду перед тем, как ремесло возьмет верх над телом,и принялась за дело, выверенно, без всякого пыла, плавно опускаясь и подымаясь, и в этой плавности не было ни похоти, ни брезгливости, одно усердие, ровное и холодное, как у прачки над корытом.

И вот тут Арселя разом ударило двумя вещами, не разделить какой раньше. Красотой — потому что свет свечей лежал на ее плечах теплым медом, и волосы текли по голому бедру короля, и линия шеи, и движение спины были по-своему безупречны, как все живое в движении бывает безупречно.

И мерзостью — потому что красота эта продавалась тут поштучно, за монету, и под мягкими, покорными ее извивами Арсель видел совсем не то, что полагалось бы видеть в такую минуту, а напрягшееся, ходящее ходуном горло, и то, как девка вцепилась ногтями в диванную подушку, выгадывая себе тот короткий зазор, в который еще можно совладать с собой и не задохнуться, и как сглатывает через силу, торопливо, и как подрагивает у нее уголок рта, выдавая ту работу, которую она делала не телом, а где-то глубже тела, потому что тело ее было занято одним, а вся она — совсем другим, тем, чтобы не дать себе подавиться, дотерпеть до конца и выслужить за это ночлег да миску. И лекарская часть его ума, та, что не отключалась ни во хмелю, ни в стыде, отмечала все это сама собой, против воли и помимо всякого его желания, как отмечала бы у постели больного учащенное, рваное от нехватки воздуха дыхание, побелевшие на подушке костяшки, и тот особый, выверенный, ни на волос не любовный, а тяжелый, трудовой ритм, в котором не было ничего, кроме нужды.

Рыжая подползла сбоку, на коленях, и легла грудью королю на голое бедро, и запустила тонкие свои пальцы с длинными, обкусанными ногтями ему под распахнутую ткань, — Арсель, не желая того, видел, как и она тоже работает, работает всем сразу, лицом, запрокинутой головой, дыханием, разыгранным до хрипотцы жаром, и при этом поглядывает искоса не на короля даже, не на того, кому все это предназначалось, а в темное зеркало напротив, проверяя там, в мутной глубине, хорошо ли она смотрится со стороны и довольно ли усердной кажется. Обе они были тут как две искусницы, приставленные к одному общему станку, и в этой их слаженности, в том, как они, не сговариваясь, попадали в один лад, было что-то отлаженное до жути, доведенное долгой, безысходной нуждой до полного, мертвого бессмыслия.

А Кристиан запрокинул голову.

Вот этого Арсель потом не мог забыть, как ни старался, потому что лицо у короля в ту минуту сделалось не такое, какое бывает у человека в его положении, а совсем иное, такое, какое Арсель навидался у одров, у тех, кто отходит долго и тихо, проваливаясь куда-то внутрь себя. Рот приоткрыт, веки полуопущены, и под ними не наслаждение, а пустота, и понять было нельзя, тонет он сейчас в этом или просто тонет, уходит, вытекает из самого себя и глядит вверх, в потемневшую, в копоти лепнину, незрячими, уже не здешними глазами.

— Всех вас держу — пробормотал он в потолок, и голос вышел ватный, оттуда, из его прострации. — При себе держу а толку? Никто и не ценит.

Промежность у него блестела. Не от наслаждения, понял Арсель с тошнотой, что подступила вместе с винным жаром, — от слюны и от их усердия, от чужого труда, который ни ему, ни им не приносил ничего, кроме сырости и стыда. Красиво выгнутая спина, медовый свет, безупречная линия шеи — и под всем этим голая, мокрая механика, работа ртом за крышу над головой, и король, что не то млел, не то умирал, не различая уже одного от другого.

Арсель отвел глаза и потер виски. Вино ударило быстрее, чем он думал, и в этой размякшей, отяжелевшей слабости его пробрала жалость, острая, не разбиравшая, кого жалеть — короля, что тонул с открытым ртом, девок, что выслуживали ночлег чужой плотью, или себя, кто сидел и смотрел и пил. Что мы все творим, мелькнуло у него. Но вслух не спросишь.

Рядом граф Ренар, чуткий ко всему, отложил карты и поднялся, глядя на короля:

— Ваше величество, быть может, пора возвращаться? Ночь уже поздняя.

Кристиан приоткрыл мутные глаза.

— Возвращаться? — переспросил он, и усмешка тронула ему губы. — На кой? Там меня ждет пустая постель да да леди Ничто.

Он выпрямился, отпихнул от себя обеих куртизанок, и те надулись, но смолчали. Спустил босые ноги на пол, качнулся и уставился на собственные ступни так, будто видел их впервые.

— А ведь я ей устрою завтра сюрприз. Она у меня запоет.

— Кому, сир? — рискнул спросить Арсель.

Король оскалился.

— Королеве, кому же еще. Раз у нее на лице вечная скорбь — мы попробуем ее развеселить. Ты — поможешь?

Арсель не успел ничего ответить, потому что Кристиан уже оделся и поднялся, отшвырнув ногой путающиеся под ним подушки, и двинулся к выходу той своей развинченной, шаткой и при том стремительной походкой, какую Арсель за полгода выучился бояться больше всякой брани, — так король ходил, когда болезнь в нем разгоралась и гнала его вперед, не давая ни сесть, ни остановиться. Ренар с Арселем поспешили следом, и гвардейцы, тихо просидевшие весь этот вечер у дверей, тоже подорвались с мест, готовые сопровождать. Кристиан спускался по лестнице, цепляясь за стену, и бормотал себе под нос, не оборачиваясь:

— Веселья захотелось ей-то, ей — веселья! Так пусть будет. Будет весело, обещаю