Sirin Черная птица

— Ваше величество. Пощады не прошу. Но позвольте сказать

— Пощады. — Король усмехнулся, и в усмешке этой была скука. — До чего же все одинаковы. Только и умеют, что выпрашивать пощаду.

Он отмахнулся, обрывая.

— Я звал вас не каяться. Я с самого начала сказал — вы мне годитесь. — Он помолчал, дав слову осесть. — Больше того. Вы мне нужны.

Арсель моргнул, не веря, что расслышал. Нужен. Ноги сами опустили его обратно на стул — стоять больше было нечем.

Король Эймар обошел стол и приблизился к Арселю почти вплотную.

— Вам, должно быть, ведомо, что дочь моя, принцесса Лилианна, нынче супруга короля Кристиана.

Это он знал. О том браке писали все газеты. Дочь Эймара отдали за горы, за соседнего государя, скрепить союз двух корон. Говорили, Лилианна хороша и кротка, а муж ее, Кристиан, молод, болезнен и не тверд ни рассудком, ни рукой, и что правит при нем не столько он сам, сколько те, кто стоит за его спиной.

— Кристиан, — продолжал Эймар, и в самом имени зятя ему словно было что-то кислое, — нездоров. Состояние его запутанное.

Он помолчал, подбирая слово, и не подобрал, а взял окольное.

— Есть там, при нем, человек по имени Ричард. Воспитатель его, дядька с малолетства, — из тех, кто короля еще на горшок сажал и оттого мнит, будто вправе печься о нем и поныне. Этот Ричард прислал нам письмо. Пишет, что воспитанник его в последние месяцы переменился. — Эймар чуть скривил губы. — Что прежде король был просто слаб здоровьем, а нынче с ним делается такое, чего Ричард на бумаге назвать не решается. Что Кристиан то по неделе не встает и никого не узнает, то вдруг подымется среди ночи и кидается на собственную челядь, и что лекари тамошние только разводят руками да пускают ему кровь, отчего ему делается еще хуже. Словом, человек идет вразнос, и тот, кому он дорог, ищет руку потверже местных коновалов.

Он усмехнулся — сухо, одними губами.

— Ваше дарование мы ценим высоко. И решили: поедете вы. Личным врачом его величества Кристиана. Не соглядатаем в передней, не послом, что глядит со стороны и видит лишь то, что ему показывают, а тем, кого пускают к самому телу, кто кладет руку на лоб и слушает дыхание. Такому открывается то, чего не открывают никому.

Арсель поднял голову, не веря. Он готовился к тюрьме, к допросу с пристрастием, к помосту за городской стеной — к чему угодно, только не к тому, что его, изобличенного еретика, посадят в карету и повезут лечить чужого короля.

Ренар обошел стол с другой стороны и стал рядом с государем, заложив руки за спину.

— Вольнодумец у постели соседнего государя — звучит дерзко, не правда ли? — проговорил он своим ровным голосом. — Но вы не тревожьтесь. Ваши писания останутся тайной. Покуда вы послушны и покуда лечите усердно. А лечить придется усердно. Ричард пишет, что времени у короля, может статься, не так уж и много, и что подле него завелись люди, которым это, похоже, на руку.

— Я не понимаю, — выговорил Арсель. — Что я должен делать?

— Лечить короля, само собой, — Эймар пожал плечами. — Поднять его, если получится. А вы славитесь тем, что разбираете и тело, и то, что в голове, — вот и поглядим, чего стоит эта слава.

Граф чуть подался вперед, и бледно-голубые глаза его остановились на Арселе так, будто хотели достать до самого дна.

— И одно при этом, лекарь. Покуда вы будете врачевать короля, вы будете на него и смотреть. Внимательно. И не на него одного, а на всех, кто к нему близок, кто у его постели, кто наливает ему вино и кто шепчет ему на ухо, когда думает, что рядом никого. И обо всем, что приметите, будете тихо отписывать сюда. Нам.

Что-то холодное прошло у Арселя под ребрами. Не за дочь свою опасался Эймар, или не только за дочь. Лекарь у постели больного короля видит то, чего не видит посланник и не вынюхивает соглядатай в передней, а кто на самом деле держит руку на этом теле и чьей воле оно подчиняется.

— Вы боитесь за здоровье его величества? — осторожно спросил он. — Или за вашу дочь? Король дурно с ней обходится?

Повисла пауза. Эймар медленно провел пальцем по срезу дубовой столешницы, не сводя с Арселя глаз.

— Дом, в котором хворает хозяин, — сказал он негромко, словно нехотя, — это дом, в котором кто-то другой начинает раскладывать свой пасьянс. И не всегда тот, кому это по чину. У Кристиана есть мачеха. Женщина набожная. Молится много. — Он чуть помолчал. — Слишком много стало приходить к нам писем о том, как усердно она печется о пасынке, и слишком уж скоро эти письма умолкли все разом. Тишина в доме, лекарь, бывает разной. Бывает — все спят. А бывает — все заняты делом и не хотят шуметь.

Он выпрямился.

— Впрочем, это не ваша забота. Ваше дело — глаза и руки. Глядите, лечите, пишите. Будете писать исправно — проживете долго и, может статься, в почете.

Ренар усмехнулся, и в усмешке его не было ни тепла, ни угрозы — одна сухая деловитость человека, закрывающего сделку.

— А откажетесь — получите свое клеймо. Еретик, отступник, изменник. И тогда уж не пеняйте. Тот костер за стеною будет к вам куда менее обходителен, чем его величество нынче ночью.

Арсель опустил голову. Стыд и злость поднимались в нем разом и душили, мешаясь, потому что унижали его медленно, изящно, не повышая голоса, а хватка на горле от этого только делалась тверже. Он вспомнил мальчишку, которого час назад вытащил с того света, вспомнил и других, кого еще мог бы вытащить, — если сам останется в живых. Выбора ему не оставили, да его, по совести, и не было с той самой минуты, как письма легли на стол.

— Я согласен, — проговорил он тихо.

— Громче. — Эймар вдруг повысил голос, коротко и резко, как хлестнул. — Не слышу.

Арсель поднял голову. Перед глазами все плыло мутным, и горло было сухим, как зола.

— Я согласен, Ваше Величество.

Эймар удовлетворенно кивнул. Ренар уже сгребал со стола листы — те самые, что отныне останутся лежать где-то в запертом ящике, дожидаясь своего часа.

— Вот и хорошо, — сказал король. — Мы же говорили, что вы человек умный.

Он повернулся и пошел в глубину залы, не оглядываясь. Ренар движением руки поднял Арселя со стула и повел к выходу.

— Поедете тотчас, — бросил граф через плечо. — Экипаж готов. В дороге вам растолкуют остальное — кому писать, как писать и через кого. А вы, доктор Винн, бросьте думать лишнее. Прежняя ваша жизнь кончилась этой ночью. Начинается другая.

Арсель шел за ним, плохо разбирая дорогу.. Новая жизнь. Его взяли голыми руками и пересадили из одной клетки в другую, попросторнее и позолоченную, только и всего. Позади, на столе, дотлевали брошенные свечи, и воск стекал на листы, под которыми стояла его собственная подпись, — приговор, который он вынес себе сам, своей же рукой, годом раньше, в чужой стране, при одной свече. Лучшей ловушки ему не измыслил бы и дьявол.

Перед самым выходом граф тронул его за локоть, и Арсель остановился. Ренар наклонился к нему близко, вполголоса, почти ласково:

— И вот еще что. При дворе Кристиана держите язык за зубами. Во что вы там веруете и чего не веруете — дело ваше, бог с ним. Но ежели хоть одна живая душа там пронюхает про ваши писания — пеняйте на себя. Лишний шум нам ни к чему, а вам — тем паче.

— Понимаю, милорд, — выдавил Арсель.

Граф отпустил его рукав, разжав пальцы так, будто держал что-то нечистое и рад был наконец сбросить, и кивнул на карету у крыльца.

— Вот и славно. Не смею задерживать.

Под дождем у дверцы стояла та самая посланница, без зонта, с пледом и небольшим узлом в руках — для него, потому что собраться самому ему не дали. Лицо у нее было мокрое, и он не понял, дождь это или нет. Арсель ступил в карету, не чувствуя ног. Дверца хлопнула, лошади дернули, колеса пошли, отсчитывая по булыжнику, и дворец остался позади.

Только теперь он позволил себе выдохнуть. На коленях лежал узел, и внутри что-то стеклянно стукнуло друг о друга — склянки, должно быть, или ланцеты в футляре. Они подумали обо всем, снарядили его в дорогу как полагается. Забыли спросить одну только малость: хочет ли он лечить их полоумного родича и доносить на то, что увидит подле него. Арсель сжал кулаки. Не забыли — им было все равно. У них свой расклад, свои руки и свои карты, а он в этом раскладе — карта мелкая, одна из колоды, и колода не последняя.

За окном по стенам крепости метались косые тени от факелов. На зубце одной из башен сидела крупная черная птица, не разобрать, ворон или ворона, втянув голову в плечи под дождем. Свет фонаря на повороте скользнул по ней, и на миг блеснули два желтых глаза, смотревшие, как почудилось ему, прямо в карету, в него. Он отвел взгляд первым. Колеса повернули, и башня с птицей ушла во тьму.

Дорога вышла длинной — не та долгая, что меряют верстами, а та, что меряют тем, сколько раз успеваешь передумать про собственную смерть. Арсель, кутаясь в чужой, выданный ему в дорогу плащ, считал заставы, а после перестал считать. Кэрсэнн он представлял себе золочёным, с зеркалами и куртагами, каким рисовали его в письмах с севера, — а попал не в Кэрсэнн вовсе, потому что король Кристиан до своей столицы так и не доехал. Где-то на полпути, у самой межи, в старом порубежном замке, поставленном ещё при дедах, чтобы мирить две короны и сторожить броды, государь занемог не в шутку и встал, и весь его поезд стал с ним. Теперь зимовал тут, в этой каменной коробке на отшибе, далеко и от своего двора, и от чужого.

Замок был низкий, приземистый, без всякой рокайльной игрушечности, сложенный из тёмного, в потёках, камня, с узкими окнами и крутыми кровлями, под которыми гулял ветер, — крепость, наскоро обжитая под королевскую ставку, где парадное мешалось с походным, а гобелены, привезённые с собой, вешали поверх голой, мокнущей от сырости кладки. Во внутреннем дворе, тесном и грязном, истоптанном лошадьми до бурой каши, Арселя встречали — с десяток придворных, которым выпало конвоировать нового лекаря к государю, и стояли они кучно, неприветливо, разглядывая прибывшего. Среди них он, к своей оторопи, разглядел графа Ренара. Тот, вездесущий, уже был тут — и вот этого Арсель не мог взять в толк никак, сколько ни прикидывал, потому что дорога была одна, и перевалы одни, и почтовая карета шла без роздыху, меняя лошадей на тех же заставах, где меняли бы и графские, так что обогнать её Ренар не мог иначе как по воздуху. А он стоял тут, чуть поодаль, в дорожном, но не помятом, не серый от тракта, как полагалось бы тому, кто гнал без сна, наклонясь к уху одного из местных сановников, и что-то втолковывал ему вполголоса, и сановник кивал.

Арсель, не успев додумать эту нескладицу до конца, поймал его взгляд и привычно, по-дорожному, наклонил голову — как кивают человеку, с которым тебя свела долгая ночь над приговором и долгая дорога. Ренар посмотрел на него в ответ. Посмотрел так, как смотрят на незнакомца. Ровно, чуть сверху, без той тени общего, что остаётся между двумя людьми после такой ночи, — без узнавания вовсе, как если бы видел это лицо впервые и только теперь, по платью да по тому, что новоприбывшего держат под локти двое, соображал, кто перед ним. И, сообразив, кивнул — с опозданием на полудох, коротко, одним подбородком, как кивают приезжему по должности, а не по знакомству.

Арсель отнёс это на спесь. Вельможа, перешагнувший порог чужого двора, не желает прилюдно якшаться с тем, кого сам же вчера взял за горло, — дело понятное, и обиды в нём не было.

Ждать Арселя оставили в тесной приёмной с низким сводом, обитой выцветшим зелёным сукном, которое местами отстало от стены и висело лоскутом. Пахло тут пылью, мышами и тем нежилым холодом, какой держится в комнатах, что протапливают наспех и редко. Арсель сел на жёсткую лавку, упёр локти в колени и слушал, как у него самого ходит дыхание, — в груди под рёбрами тянуло знакомым, тем, что он у других распознал бы как стеснение от долгой тряски и стылого воздуха, а у себя называть не хотел. Замок дышал недобро. По переходам перекатывался ровный, низкий гул чужих голосов, которые смолкали, едва он поворачивал голову, и снова поднимались за спиной, и в этом было всё, что ему следовало знать наперёд: чужак, приставленный к больному государю в доме, где больной государь — это не горе, а ставка, на которую кто-то уже сделал свою игру.

Наконец отворили. Лакей навалился на тяжёлую дубовую створку, окованную чёрным, давно не чищенным железом, и Арсель шагнул туда, где остановился король. Каким он ждал увидеть Кристиана, он и сам не знал, — портретам он не верил отродясь, на них у всех государей одна и та же выправка и одно и то же пустое величие, по которому живого человека не угадаешь. То, что открылось ему, на портрет не походило ничем.

Кристиан сидел не на троне — трона тут и не было, — а в простом кресле у камина, придвинутом к самому огню, и сидел так, как сидит человек, которому холодно изнутри. В палате, кроме него, не было ни души, если не считать двух стражников у дверей, застывших и глядящих в стену, и Арсель отметил это сразу, профессионально: аудиенцию назначили без свидетелей, тайной, и стало быть, тот, кто её назначил, не хотел, чтобы лишний глаз видел государя вот таким. Арсель поклонился ещё на пороге и дальше без зова не пошёл.

— Ваше Величество, — выговорил он негромко и опустил глаза.

Ответа не было. Только поленья в камине обваливались с сухим треском, роняя угли, и тянуло жаром в одну сторону лица. Арсель выждал, сколько мог, и поднял взгляд.

Король смотрел на него — прямо, в упор, тяжёлым взглядом, в котором раздражение мешалось с какой-то вязкой, больной ленью. Молод. Худ так, что под наброшенным халатом проступали ключицы. Черты тонкие, и было бы лицо красивым, кабы не та усталая, ядовитая складка у рта и не кожа — серая, в испарине, какая бывает у тех, кто давно не спит и плохо ест. Шёлковый халат он накинул поверх несвежей сорочки, и одна пола сползла с плеча, а он не поправил. От него тянуло вином, застоявшимся, и табаком, и ещё чем-то кисловатым понизу.

— Подойди, — сказал наконец Кристиан и качнул головой.

Голос вышел низкий, сорванный, словно его драли криком и он ещё не зажил, — и Арсель, делая первый шаг, уже отметил это против воли, как отмечал всё: связки не больны, нет ни хрипоты простуды, ни той влажной клокочущей ноты, что выдаёт грудь, — голос сорван иначе, надсадой, долгим и частым ором, после которого гортань не успевает зажить между приступами. Он сделал ещё несколько шагов и встал, где дозволяло приличие.

Король следил за ним, не отрывая глаз, и большой палец правой руки сам собой нашёл на указательном перстень и медленно повёл его по кругу — раз, другой. Арсель проводил это движение взглядом, и в нём, в этом мелком, заученном кружении, прочёл больше, чем в любом слове: так не играют от скуки и не вертят кольцо щёголи, любуясь камнем, — так руки, оставленные без присмотра, ищут себе одну и ту же дорожку, чтобы было чем занять то, что иначе пойдёт вразнос. Он видывал такое у тех, кого долго держала горячка, и у тех, кого отпаивали маковым отваром, а после отнимали его, — пальцы у них жили отдельной, тревожной жизнью, не спрашиваясь хозяина.

— Так это тебя прислал мой драгоценный тесть, — процедил Кристиан, и углы рта поползли в надменную усмешку. — Лучшее, чем богато его королевство. Костоправ. Что ж он короны своей в придачу не выслал, раз уж так расщедрился на подарки.

— Я лишь желаю служить вам, сир, — ответил Арсель ровно, чувствуя этот взгляд на себе, как иглу, заведённую под ребро. — Моё имя Арсель Винн. Его величество Эймар рассудил, что я могу быть вам полезен.

— Полезен, — повторил король, будто пробуя слово на язык и находя его несвежим. Он откинул голову на спинку кресла, и в этом откинутом, открытом горле Арсель против воли увидел всё разом: как ходит, перекатываясь, под кожей кадык, как тонка стала шея, как туго обтянуты скулы, и понизу, у самого ворота, те же три багровые борозды, что он приметил ещё от дверей. Не схватка, не чужая рука — расположены вкривь, рывком, сверху вниз, так раздирают себя сами, ногтями, в той слепой, нутряной муке, когда тело само на себя кидается.

— Знаешь, чем вы все хороши, лекари? — продолжал Кристиан, не глядя на него, разглядывая потолок. — Тем, что мните, будто человек — это мешок с кровью да желчью, и стоит подобрать пропорцию, как он запоёт. — Он опустил голову, и взгляд его, мутный, блестящий, упёрся в Арселя в упор. — Решили там у себя, что у меня проказа? Порча? Что за хворь такая, ради которой гонят костоправа через все перевалы, а? Или вы все скопом надеетесь, что ты спустишь мне дурную кровь — и дурь вытечет вместе с ней, по капле, и я сделаюсь паинькой, удобным для всех?

Он рассмеялся — громко, рвано, и под этот смех всё лицо его пошло мелкой работой, какой здоровое лицо не знает. Дёрнулся угол рта, потом веко, потом снова рот, и смех оборвался слишком резко, на полуноте, будто его обрубили изнутри. Не было в нём ни веселья, ни даже надменности, что он на себя напускал.Король вдруг наклонился вперёд, уперев подбородок в сцепленные пальцы:

— Посмотри на меня, лекарь.

Арсель вскинул глаза. Кристиан смотрел не мигая, уголки губ подергивались.

— Ну? — бросил король. — Видишь болезнь?

Арсель удержал лицо неподвижным. Прямой вопрос требовал прямого ответа, а лгать тут было опаснее, чем сказать правду, — и он позволил себе то, ради чего, в сущности, и ехал. Посмотрел открыто, как смотрел бы на любое другое тело, отданное ему в руки. Левая рука Кристиана, та, что не вертела перстня, лежала на колене и мелко тряслась, и он, перехватив чужой взгляд, накрыл её правой и придавил, да поздно. Зрачки стояли широкие, чёрные, не по свету жаркой комнаты. Понизу, под вином и табаком, опять потянуло тем кисловатым, дурным, что человек смывает с себя торопливо и неумело, когда его выворачивает чаще, чем он готов признать. А глаза — глаза не держались ни на чём, бегали по его лицу торопливо, цепко, ныряя от глаз ко рту и обратно, будто силясь снять с него приговор раньше, чем он будет произнесён.

Арсель медленно перевёл дыхание.

— Я вижу человека, который давно не спал, Ваше Величество, — сказал он тихо. — И, простите мне прямоту, — человека, которому страшно.

Кристиан вскинул брови, и не понять было, чего в этом больше — изумления или оскорбления.

— Страшно? — повторил он, и спесь на миг прорезалась злостью. — Что ты, костоправ, можешь знать о моём страхе?

— Покуда ничего, сир, — ровно отозвался Арсель. — Оттого и прошу позволения узнать. Не зная, не вылечишь.

Король сверлил его взглядом несколько долгих ударов сердца, а потом вскочил — резко, без подготовки, так что плед свалился с колен на пол, — и Арсель против воли отступил на полшага. Кристиан заходил перед камином, по вытертому ковру, заламывая длинные пальцы и не глядя под ноги.

— Узнать. Вылечить. — Он выплёвывал слова через плечо. — Все вы хотите узнать. Все хотят меня вылечить. Что ни день — новое лицо, и каждое лезет мне в голову, как вор в чужой сундук, всё разворошить, всё переставить по-своему, сделать из меня кого-то, кто им удобен. — Он остановился и обернулся, и зрачки у него были как две черные дыры, прожжённые в бумаге. — Думают, я слеп? Думают, я не вижу, кто кого ко мне подсылает и зачем?

Арсель молчал и следил за ним — за тем, как король мечется по тесному пятачку ковра, разворачиваясь у самой стены и идя обратно, как зверь, которому отмерили клетку короче его шага. И вдруг Кристиан стал как вкопанный и обернулся.

— Тебя ко мне приставили смотреть, — сказал он тихо, без вопроса в голосе. — Шпионить. Так?

Слюна во рту у Арселя сделалась густой, и он не сразу её сглотнул, потому что первая, гадкая мысль была — уже, раскусил, — но за ней, оттеснив её, пошла другая, ровная тот, кто действительно подослан, как раз и заметался бы, а ему нельзя, ему сейчас надо только не отвести глаз. И он не отвёл.

— Смотреть — да, сир, на то я и приставлен. Шпионить — нет. — Он позволил себе чуть удивления, ровно столько, сколько было бы у человека незамаранного. — Я лекарь и связан клятвой молчать о том, что увижу в больном. Меня прислали к вашему телу, а не к вашим бумагам.

Кристиан склонил голову набок, прищурился.

— Молчать. — Он повторил это так, будто слово отдавало во рту железом. — А по мне, всякая забота — та же ловушка, только с мягким дном. Кто громче всех печётся о моём благе? Тесть. Святоша Эймар, который и за столом-то молится дольше, чем ест. И этот — обо мне печётся. — Он усмехнулся в сторону, не Арселю. — О здоровье моём. Или о том, чтобы оно у меня поскорее кончилось.

Последнее он выговорил, уже отвернувшись, и по тому, как дёрнулось у него под скулой, как он на мгновение сделался меньше, втянув голову, Арсель увидел не царя и не заговорщика, а человека, которому страшно так, как бывает страшно ребёнку в пустом доме. Слово на это было, короткое, лекарское, и Арсель его знал, и придержал — не потому, что оно не годилось, а потому, что годилось слишком хорошо и им тут ничего было не взять. Перед ним стоял не больной с койки, которого можно записать в дневник и оставить до утра. Перед ним стоял король, и король напуганный — а напуганный король опасен всем, кто к нему ближе других.

— Ваше Величество, — сказал он негромко, — коли вы во мне сомневаетесь, не верьте мне на слово. Дайте проверить меня делом. Я и не прошу доверия даром.

Кристиан стоял к нему спиной, опустив голову. В камине осело прогоревшее полено, плеснув по комнате красным.

— Делом, — повторил Кристиан и обернулся, медленно. — Хорошо. Вот тебе моё условие, лекарь. Исполнишь — поверю.

Арсель не шевельнулся, но внутри подобрался.

Король подошёл вплотную, ближе, чем позволяют чужому, и склонился к самому его лицу, тихо, будто за стенами кто-то мог подслушать:

— Сделай, чтобы мне снились сны.

Арсель моргнул. К чему он готовился, идя сюда, — к жалобам на боли, на немочь, на порчу, — но не к этому.

— Ваше Величество, — начал он, осторожно подбирая слова, — сны видит всякий, кто спит. Если вы хотите сказать, что плохо спите

— Не снятся, — отрезал Кристиан и выпрямился. Губа у него дёрнулась. — Совсем. Ни добрых, ни худых. Кладусь — и проваливаюсь в чёрное, как в колодец без воды, а наутро там пусто, будто и ночи не было. Даже не мучают, понимаешь? Ничего. Ни единой ночи — ничего.

И в том, как он это выговорил, не осталось ни спеси, ни злости — была одна голая нужда, и Арсель понял, что это не блажь скучающего государя и не уловка, чтобы его испытать. Король и впрямь тосковал по снам — по любым, хоть бы и страшным. И за этой малостью, нелепой со стороны, угадывалось что-то много большее, чему он, лекарь, пока не знал ни имени, ни дна.

— Я попробую, сир, — сказал он мягко. — Дурной сон лечат. Есть отвар валерианы, есть капли макового семени. Верну вам сон поглубже — вернутся и сны.

— Вернутся, — повторил Кристиан, и в голос его вошло что-то жадное, голодное, и смотрел он теперь широко, в упор, как смотрят, когда боятся спугнуть. — Да? Вернутся?

И вдруг положил Арселю руку на плечо. Пальцы были тонкие, исхудалые, но впились в мышцу так, что Арсель задержал дыхание, — не от испуга, от чистой боли, — и всё же не дрогнул, не подался.

— Сделай, чтоб вернулись. — Король держал его взглядом так же, как держал плечо. Вблизи зрачки у него стояли огромные, чёрные, и тонкое кольцо радужки вокруг было того нездорового, выцветшего голубого, какой Арсель видел у запойных и у тех, кого долго держали на маковом. — А не сделаешь — ты мне ни к чему.

Арсель опустил глаза — медленно, как опускают их перед тем, у кого власть над твоей шеей.

— Понимаю, сир.

Король отнял руку. И лицо у него тут же поплыло, обмякло. Гнев сошёл, и под ним обнаружилась усталость, такая, что её не сыграешь. Он провёл ладонью по лбу, смазывая испарину.

— Ступай. Я устал.

Арсель отступил, не поворачиваясь спиной.

— Велю отвести тебе комнаты, — бросил Кристиан через плечо, опускаясь обратно в кресло. — Вечером ещё поговорим.

Хирург поклонился ещё раз и вышел. Створки сошлись за ним, и только в пустом коридоре, где никто уже не глядел ему в лицо, он позволил себе перевести дух — длинно, через раз, чувствуя, как взмокла рубаха под лопатками и липнет к спине. «Сделай, чтобы мне снились сны». Шёпот стоял в ушах. Странное желание для человека, которому, должно быть, есть что увидеть во сне дурного, — и всё же он просил даже кошмаров, лишь бы не эта ночь за ночью пустота.

Как вернуть человеку сны, Арсель не знал. Он знал другое, ремесленное: сон чинят сном, но сны — дело уже не лекаря. Может статься, дай он королю выспаться по-настоящему — и темнота отступит сама. А может, дело вовсе не в усталости, и там, на дне этого колодца, лежит такое, против чего валериана пуста, как обещание. И тогда тот, кто это устроил, спросит с него, Арселя, в первую очередь — а спросит ли вылечить или, напротив, не вылечить, ему пока не сказали.