Андрей Сибиряков Туман над Тунгуской

Глава 13

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Тягунов приехал через неделю после того, как Кряжа под конвоем увезли в острог. Он прибыл один, без сопровождения казаков и без официального повода, что само по себе было ясным сигналом для тех, кто умел читать здешние порядки: Прокопий Семёнович ехал не как должностное лицо, а как человек, чей ум не желал мириться с неразгаданной загадкой.

За двадцать лет службы в Сибири Тягунов научился чувствовать людей кожей. Он видел беглых каторжников с выжженными клеймами и священников с тёмным прошлым, купцов, чей капитал пах кровью, и бродяг, за чьими лохмотьями скрывалось благородное происхождение. Его главным инструментом было умение различать истинную суть человека раньше, чем тот успевал открыть рот — так старый охотник чувствует перемену погоды по едва заметному запаху воздуха.

Эти двое — «учёный» и «охотник» — лишили его покоя. Тягунов нутром чуял: они не лгут, но и всей правды не говорят, балансируя на той тонкой грани, где искренность встречается с необходимостью хранить тайну. В их легенду он не поверил с первой секунды: учёные не обладают такой хищной грацией в движениях, а охотники не умеют так профессионально держать паузу в разговоре.

Военные, — думал он, мерно покачиваясь в седле. Но какой выучки? Разведка, жандармерия, тайные порученцы из Петербурга? Ни одна версия не выдерживала критики: в них не было того специфического страха разоблачения, который всегда сопутствует шпионам. Они были спокойны спокойствием людей, которые уже всё видели и которых трудно чем-то удивить. И главное — полное отсутствие документов в империи, где без бумаги человек был лишь тенью.

В Нижнем Камне его встретили сдержанным удивлением. Фёдор Силантьич Черкасов вышел к воротам, прищурился на низкое солнце и принял повод коня.

— Прокопий Семёнович, какими судьбами, один? — спросил он, вглядываясь в лицо пристава.

— Поговорить нужно, Фёдор Силантьич. Северов и Волков на месте?

— Здесь они. Случилось что?

— Пока нет. Пригласи их в избу.

Они пришли быстро, но без суеты, сохранив ту самую выправку, которая так раздражала и одновременно восхищала Тягунова. Пожали руки — крепко, по-мужски. В избе пристав сел за стол, аккуратно положил перед собой шапку и обвёл обоих внимательным взглядом. Черкасов деликатно вышел, а за перегородкой в кухне мгновенно стих звон посуды — Варвара притихла, обратившись в слух.

— Я не по делу Кряжа, оно закрыто, — начал Тягунов, и голос его звучал ровно, почти доверительно. — Я чиновник, господа. Моя работа — понимать, что происходит на моей земле. А вас я не понимаю. И это мне мешает спать.

Волков и Северов переглянулись. В тишине избы было слышно, как уютно трещят поленья в печи.

— Что именно вы не понимаете? — спросил Волков.

— Всё, — отрезал Тягунов. — Вашу выправку, вашу тактику, то, как вы брали Мёртвый порог — так не учат в линейных батальонах. Я сам служил в Туркестане, я знаю разницу между солдатом и мастером.

Волков посмотрел на свои ладони, потом прямо в глаза приставу.

— Мы ответим честно, Прокопий Семёнович. Но предупреждаю: то, что вы услышите, не поддаётся проверке и может звучать как бред безумца.

— Говорите, — коротко велел Тягунов.

Они рассказывали по очереди, дополняя друг друга. Волков выстраивал логическую структуру, Северов добавлял живые, порой пугающие детали. Они говорили о белом молоке тумана над Тунгуской в октябре две тысячи двадцать четвёртого года, о Российской Федерации — стране, которая придёт на смену империи через столетие. О молодых телах, в которые вернулись их старые, израненные войнами души. О том, что документов у них нет и быть не может, потому что их время ещё не наступило.

Тягунов слушал, не перебивая. Это было самым странным: он не смеялся, не крутил пальцем у виска. Он сидел неподвижно, и в его глазах отражался огонёк лучины. Когда рассказ был закончен, в избе повисла тяжёлая, густая тишина.

— Две тысячи двадцать четвёртый... — эхом повторил пристав. — Урочище Чёрный Камень?

— Да.

— Там место нехорошее, шаманское, — тихо произнёс Тягунов. — Старики разное болтали, я не верил... до сего дня.

Он встал, прошёлся по горнице, остановился у окна, глядя на ледяную реку.

— Вы могли соврать, — обернулся он. — Любая сказка про беглых из дальней губернии была бы мне удобнее. Почему сказали это?

— Потому что вы прямой человек, — ответил Волков. — А нам здесь жить. Врать соседям — дурное начало.

— Без документов вы здесь — никто, — Тягунов вернулся к столу. — Любой урядник может сгноить в яме. Жениться нельзя, дело открыть нельзя. Вы это понимаете?

— Понимаем, — кивнул Северов.

Тягунов снова прищурился, и в этом взгляде уже не было подозрения — только холодный расчёт государственного мужа.

— Вы умеете воевать, — констатировал он. — И умеете думать. У меня огромный уезд, пять казаков и вечная нехватка толковых людей. Мне нужны те, кто может брать бандитов живыми и «читать» ситуацию до того, как прольётся кровь.

Он предложил им службу. Документы он обещал выправить официально — как людям, потерявшим бумаги при несчастном случае. В архивах они станут «отставными военными из Иркутской губернии». Волков — особый следователь по поручениям, Северов — помощник урядника по специальным операциям. Жалованье офицерское — по двадцать рублей в месяц.

— Ты, Волков, будешь моими глазами на приисках, где золото мутит разум. Ты, Северов, — моей рукой в тайге, где беглые забывают человеческий язык. Это честная работа.

— И вас не пугает наше... происхождение? — спросил Волков.

— Пугают злые люди и несправедливость, — спокойно ответил пристав. — А два человека из будущего, которые живут по совести — это просто странно. Никто, кроме нас троих, об этом не узнает. В бумагах будет только то, что нужно для дела.

Тягунов поднялся, собираясь уходить. У порога он задержался, и в его голосе промелькнуло что-то человеческое, тёплое.

— Артём Иванович, про Варвару Черкасову слышал. Хорошая семья, правильный выбор. Пётр Михайлович, учительница Соколова — тоже душа светлая. Берегите их. Через две недели жду в остроге для оформления и присяги.

Когда дверь за ним захлопнулась, в избе стало неестественно тихо. Из кухни донёсся демонстративный грохот посуды — Варвара давала понять, что она всё слышала.

— Она знает, — констатировал Северов.

— Она и должна была знать, — отозвался Волков.

Черкасов вернулся через полчаса, когда пристав уже скрылся за поворотом реки. Он молча налил три кружки чая, поставил на стол.

— Служить предложил? — спросил старик.

— Предложил. Мы согласились.

Черкасов кивнул. Он долго держал горячую кружку в ладонях.

— Я слышал всё, — просто сказал он. — Стены здесь не для секретов. Другие времена, туманы... моему уму это постичь трудно. Но я вижу человека. Тебя, Артём, вижу. Ты — настоящий. Из какого бы века ни пришёл, мне этого достаточно.

Из кухни вышла Варвара с караваем свежего хлеба. Она не смотрела на Северова, но её движения были спокойными, лишёнными прежней настороженности.

— Варвара, ты слышала, — тихо произнёс Артём.

— Слышала, — она наконец подняла на него взгляд. — Пугает ли? Нет. Удивляет — да. Но теперь я понимаю твои глаза. Молодое лицо, а взгляд... будто ты прожил три жизни. Ешьте хлеб, остынет.

Вечером Северов нашёл её у поленницы. Мороз крепчал, звёзды казались стеклянными на фоне уже почти ночного неба. Он встал рядом, помогая укладывать дрова.

— Ты хотела спросить, — сказал он.

— Хотела, — Варвара выпрямилась, её дыхание превращалось в иней на воротнике. — Две тысячи двадцать четвёртый год... это ведь очень далеко?

— Сто двадцать пять лет.

— Там у тебя была жизнь. Хотел бы вернуться?

Северов задумался, глядя на тёмную кромку тайги. Он вспомнил шум Москвы, бесконечную суету и то чувство внутренней пустоты, которое не заполняли ни деньги, ни комфорт.

— Нет, — ответил он твёрдо. — Та жизнь была правильной снаружи, но мёртвой внутри. Здесь всё иначе. Здесь я чувствую себя живым. Здесь — ты.

Варвара смотрела на него долго, проверяя правдивость каждого слова.

— Год не важен, Артём, — сказала она тихо. — Ты колешь дрова, ты лечишь детей, ты идёшь за людей в тайгу. Это — ты. И это не зависит от времени.

Во дворе появился Волков с блокнотом под мышкой. Он выглядел необычно оживлённым.

— Надежда согласилась! — сообщил он, подойдя. — Официально. На регулярные визиты с намерением.

— Поздравляю, аналитик, — усмехнулся Северов.

— И документы... — Волков перешёл на деловой тон. — Имена и отчества оставим свои — Иванович и Михайлович. А вот год рождения поставим 1877-й. Чтобы официально нам было по двадцать два года — ровно столько, сколько видит глаз.

— Двадцать два года тела, пятьдесят восемь опыта, — пробормотал Северов. — Гремучая смесь.

Варвара слушала их и думала о том, как странно и в то же время правильно устроена жизнь. Над ними стояло то же самое небо, что и в их далёком будущем, но теперь на эти звёзды стоило смотреть — потому что под ними был их дом.

Служба была впереди. Свадьба и новый сруб — по весне. Жизнь продолжалась, и это была их настоящая, здешняя жизнь.

Глава 14

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Две недели пролетели незаметно — так проходит время, когда оно наполнено не ожиданием, а содержанием. Северов осознал это в один из обычных вечеров, когда сидел у печи и чинил упряжь, которую дал Черкасов. За всё это время ему не было скучно ни одного часа, хотя внешне ничего особенного не происходило: просто каждый день был плотным, набитым смыслом, как хорошо уложенный десантный рюкзак.

Волков эти две недели провёл в раздумьях — он постоянно что-то записывал в свой блокнот и подолгу разговаривал с Надеждой Павловной. Она умела слушать так, что мысли в процессе разговора становились чище и точнее, и Пётр это ценил отдельно.

— Ты что-то задумал, — констатировал Северов на третий день, наблюдая за напарником.

— Несколько вещей, — согласился Волков. — Расскажу в остроге. Тягунову нужно слышать это одновременно с тобой.

— Интригуешь.

— Структурирую, — парировал Волков. — Когда я говорю «структурирую», это значит — я придумал что-то большое и правильное. Это будет работа. Надолго.

Северов на мгновение замолчал, а потом озвучил то, что беспокоило его больше всего:

— Присяга. Мы уже присягали один раз. Для нас это не пустое слово.

— Меня это тоже заботит, — отозвался Волков. — У меня есть что сказать Тягунову на этот счёт, но это надо говорить в лицо.

В острог выехали в пять утра. Морозный туман плотно лежал на льду реки, кони шли рысью, их дыхание мгновенно превращалось в иней. Варвара вышла провожать их, накинув тулуп нараспашку. Она смотрела на Артёма своим фирменным прямым взглядом, в котором спокойствие перемешивалось с едва уловимым теплом.

— К вечеру вернётесь? — спросила она.

— Как получится, — ответил Северов.

— Ладно. Не замёрзните по дороге.

— Варвара, не беспокойся, дорога наезжена, кони справные, доедем.

— Тогда доброго пути — чуть улыбнулась она.

Надежда стояла у своего крыльца, как всегда, с книгой под мышкой. Она посмотрела на Волкова и тихо пожелала удачи.

— Там может быть сложнее, чем кажется, — заметил Пётр.

— Ты справишься, — ответила она с абсолютной уверенностью. — Ты всегда справляешься там, где нужна голова.

Пока они ехали по реке, Северов вернулся к вопросу о верности.

— Присяга. Что ты ему скажешь?

— Скажу честно: мы давали присягу, и она действует. Отречься от неё — значит обесчестить себя, — Волков смотрел на заснеженный горизонт. — Но та присяга была дана России и её людям. Честно, без корысти. Россия — она одна. Разные названия, разные века, но страна и люди — те же. Служить им здесь и сейчас — это не измена первой присяге, а её продолжение.

Северов обдумал это.

— Тонко.

— Честно, — поправил Волков. — Если он не поймёт, мы дадим слово. Слово офицера. Для нас оно равно присяге. Нарушивший его перестаёт быть офицером. Тягунов сам из военных, он поймёт.

Тягунов ждал их в конторе. На столе уже лежали две гербовые бумаги, перо и чернильница. Он встал навстречу гостям, но, заметив их молчание, сразу сел обратно.

— Когда люди молчат перед важным делом — это либо трусость, либо у них что-то на уме, — прищурился пристав. — На трусов вы не похожи.

— Прокопий Семёнович, нам нужно сказать одно. Про присягу, — начал Волков. Он говорил ровно и чётко о том, что они не могут отречься от того, что обещали своему государству раньше, потому что измена себе — худшая из измен. — Но мы готовы дать слово офицера. Что будем служить здесь по совести, верные тем же принципам.

Тягунов слушал внимательно. В его глазах шла напряжённая работа.

— Слово офицера, — повторил он медленно. — В армии оно равно присяге. Вы понимаете, что если нарушите его — перестанете быть офицерами?

— Понимаем, — ответил Северов. — Мы жили так всю жизнь, и это не новое для нас.

Пристав встал и прошёлся по комнате, глядя в окно на серый острожный двор.

— Я скажу так, — обернулся он. — Присяга на Евангелии — это закон, без неё бумаги формально неполные. Но я видел тех, кто присягал по правилам и предавал, и тех, кто был верен без всяких формальностей. Я доверяю людям, а не бумаге. В документах напишу: «приняли присягу». Но формой будет ваше слово офицера. Я приму его сам, своим именем. Это значит, вы отвечаете передо мной лично, а я за вас — перед законом. Это честно?

— Честно, — подтвердил Северов.

Они встали и дали слово служить России, беречь людей и не злоупотреблять властью. Тягунов принял его и, снова усевшись за стол, отложил перо.

— Теперь говорите о том что ещё хотите сказать. Я чувствую, вы не только за паспортами приехали.

Волков достал свой блокнот.

— Прокопий Семёнович, уезд огромный, а нас двое. Мы не можем быть одновременно на приисках, у беглых на хвосте и при охране почты. Физически не успеем. Нам нужны люди, но не просто казаки. Нам нужны те, кто умеет читать следы человека, работать тихо и брать живыми. Их нужно создать.

Тягунов закурил трубку.

— Создать. Откуда людей брать?

— Первый набор — из крепких промысловиков, — ответил Волков. — Обучим их тактике, рукопашному бою и разведке за три-четыре месяца. Учить будем мы сами. А на перспективу — сироты. В уезде есть дети без родителей, при церквях или у добрых людей. Им можно дать дом, учёбу и профессию. Вырастить людей, которые будут служить по призванию. Через семь лет у вас будет структура, которая не потребует присылки солдат из Иркутска.

— На что их кормить? У меня бюджет казённый, маленький, — возразил Тягунов.

Тут вступил Северов.

— Купцы, артели, старатели. У всех одна беда — беззащитность. Мы предложим им договор: они финансируют обмундирование и провиант отряда, а взамен получают реальную защиту и разведку. Мы будем знать о готовящемся грабеже заранее. В нашем времени это называется агентурная сеть, здесь — просто толковые люди на местах.

Тягунов долго дымил трубкой, глядя на аккуратные схемы в блокноте Волкова.

— В Петербурге это назовут реформой, — сказал он наконец. — За такое можно получить или орден, или по шапке.

— Зависит от результата, — заметил Северов.

Тягунов негромко засмеялся.

— Мне пятьдесят два года. Я давно делаю то, что правильно, а не то, что велят. Хорошо. Начнём с вашей работы в течение шести месяцев. Если будет результат — пойдём дальше. Купцов сводить буду сам, церковь и сироты — за вами. Название для бумаг: «Особый отряд при уездном управлении».

Остаток дня заняли формальности. Тягунов выправил документы: Артём Иванович Северов и Пётр Михайлович Волков, 1877 года рождения (чтобы официально им было по 22 года, как и выглядели их тела). Перед уходом пристав достал из шкафа два тёмно-зелёных казачьих полушубка с кантом.

—Это чтобы видели власть, а не просто молодых мужиков, — пояснил он. А затем выложил на стол две блестящие металлические бляхи с выбитой надписью: « Покровский уезд».

Северов взял бляху в руку. Тяжёлая, холодная, настоящая. Символ того, что теперь они — часть этого мира по праву.

— Первое задание через три недели, — напутствовал Тягунов. — Прииск на Подкаменной. И передайте Варваре Черкасовой: хороший у неё жених.

Домой ехали молча. Кони шли ровно, пар поднимался над гривами.

— Волков, — подал голос Северов. — Ты понимаешь, что мы только что согласились построить в Сибири полицейскую академию образца 1898 года?

— Понимаю. Результат покажет, — привычно отозвался Волков.

— Про присягу ты правильно сказал. Она не зависит от флага. Служи честно, не предавай, не бери чужого. Это вечно.

Когда показалась деревня, Ванятка, как всегда, первым заорал на всю округу. Черкасов ждал у ворот. Варвара возвращалась с реки с вёдрами и замерла, увидев всадников в новых полушубках.

Северов спешился и протянул ей бумагу свёрнутую в свиток. Она медленно прочитала: «Северов Артём Иванович».

— Это ты, — тихо сказала она.

— Это я.

— Ну и хорошо. Пойдём в дом, щи уже на столе.

Вечер за столом у Черкасова был тихим и тёплым. Пили брусничную наливку. Надежда Павловна смотрела на Волкова с тихой радостью, он обещал рассказать всё подробно позже.

— О чём думаешь? — спросила Варвара Северова, заметив его задумчивый взгляд на бляху лежащую на столе.

— О работе. О той, которую хочется делать.

Варвара коснулась его плеча.

— Когда хочется — тогда и получается. Это просто жизнь.

Над Нижним Камнем с нова распростёрла своё звёздное покрывало ночь. Жизнь шла своим, наконец-то правильным ходом.

Глава 15

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Письмо от Тягунова пришло через неделю после их возвращения из острога. Принёс его молодой казак, который примчался на запалённой, покрытой инеем лошади. Он вручил конверт с тяжёлой сургучной печатью, чётко козырнул и, не задерживаясь, поехал обратно — у пристава в управлении каждый человек был на счету.

Северов вскрыл письмо прямо у ворот, на колючем морозе. Читал стоя, а Волков заглядывал через плечо. Тягунов писал кратко, по-военному: прииск «Нижняя Звезда» на Подкаменной Тунгуске, четыре дня пути от их деревни. Артель состояла из двадцати трёх человек под началом управляющего Фомина Константина Дорофеича. С осени там творилось неладное: сначала золото пропадало по мелочи, что списывали на недовес при промывке, но потом хищения стали системными. Напряжение вылилось в открытую кровь: один старатель проломил другому голову камнем. Пострадавший едва выжил, а нападавший скрылся в тайге. Теперь в артели каждый косился на соседа, работа встала, а люди были на взводе — управляющий боялся выдвигать обвинения без твёрдых улик, понимая, что любая ошибка приведёт к резне.