Андрей Сибиряков Туман над Тунгуской

Глава 19

ГЛАВА - 19.

В день торжества деревня Нижний Камень погрузилась в то особое, деятельное состояние, которое случается лишь перед самыми важными переменами в жизни. Мужики, стараясь казаться равнодушными, собрались у Петра Игнатьича: курили, неспешно обсуждали промысловые дела и делали вид, что ничего особенного не происходит. Северов и Волков сидели на крыльце, плечом к плечу, вслушиваясь в гулкое молчание тайги, в то время как Буян мирно дремал у ног Фрола Кузьмича. Пелагея Никитична, взявшая на себя роль верховного распорядителя, неутомимо сновала между дворами, проверяя каждую мелочь этого решающего дня.

Самое сокровенное происходило у бань, которые топились с раннего утра. К Варваре пришли женщины: Матрёна, соседка Дарья и внучка Пелагеи, принеся с собой запах сушёной мяты и берёзового листа. В предбаннике Варвара медленно разделась, чувствуя, как влажный жар обволакивает кожу. Это был древний сибирский обряд омовения невесты — смывание «девичьей воли» перед порогом новой, замужней доли.

В самой бане, где камни дышали малиновым жаром, Матрёна начала лить на плечи Варвары горячую воду, настоянную на травах. Вода стекала по крепкому, ладному телу девушки, а Дарья в это время затянула протяжное причитание, больше похожее на древнее заклинание.

— Страшно тебе, девка? — негромко спросила Матрёна, бережно проходясь веником по спине Варвары.— Не страшно, — выдохнула та, подставляя лицо под ласковые струи воды, — сердце только бьётся иначе, будто ему места в груди мало.

Затем наступил черёд расплетать косу — символ девичьей свободы. Нюрка медленно, волосок к волоску, разбирала густые тёмные пряди Варвары, пока те не упали тяжёлым шёлком на её обнажённые плечи. Женщины пели о том, что больше не носить ей одной косы, что отныне она — мужнина жена. Варвара сидела неподвижно, её руки были крепко сцеплены на коленях, а мысли уходили к Артёму. Она вспоминала его глаза и ту надёжную силу, с которой он держал её за руку, понимая, что завтра эта связь станет неразрывной перед Богом и людьми. Когда волосы заплели в две косы и уложили короной вокруг головы, Варвара посмотрела в кадку с водой: на неё глядела женщина, чей взгляд стал глубже и внимательней.

У Надежды в соседней бане всё было иначе — тише и сдержаннее, как подобает городской учительнице. Пелагея и Матрёна, принявшие её как свою, исполняли те же обряды, а Надежда слушала их напевы, прикрыв глаза. Она думала о Петре Волкове, о том первом дне, когда они познакомились, о том, как многозначительно он умеет молчать. Когда Пелагея спросила, о нём ли её думы, Надежда лишь смущённо улыбнулась в густом пару, вспоминая их первый настоящий поцелуй в школьном классе.

Празднование началось с традиционного выкупа у черкасовских ворот, где Матрёна с девками устроили целую заставу, не пропуская женихов без боя. Северов явился со Степаном, который по правилам нёс все дары, чтобы руки Артёма оставались свободными. Торговались азартно: за Варвару отдали алый платок, кедровые орехи и серебряную монету «за красоту». Только после того, как Северов упомянул, что Пелагея Никитична сочла выкуп достаточным, Матрёна отступила. Черкасов сам вышел навстречу Артёму, молча и крепко сжал его в объятиях, признавая в нём будущего зятя.

Варвара ждала в горнице, ослепительно красивая в тёмно-синем платье, которое сшила сама, и в фамильном жемчужном ожерелье из отцовского сундука. Когда Северов перешагнул порог, он на мгновение замер, не в силах отвести взгляда от её сияющего счастьем лица.

— Царевна, — с восхищением сказал он.

— Я знаю, — ответила она и впервые так открыто улыбнулась ему при всех.

Венчание в Покровской церкви отец Серафим провёл для обеих пар одновременно. Под сводами храма пахло ладаном и старым деревом, а голоса певчих взлетали к куполу, переплетаясь с молитвами. Ванятка, заворожённый блеском венцов, громко спросил, зачем трижды ходить вокруг аналоя, на что Северов лишь шикнул, пообещав конфеты за молчание. Священник, закончив обряд, напутствовал их держаться друг за друга, жить в мире и согласии — в этом, по его словам, и заключалась вся жизненная мудрость.

Пир развернули прямо на деревенской улице под открытым небом; крепкие длинные столы, накрытые белыми расшитыми скатертями, ломились от угощений. Пристав Тягунов в парадном мундире сидел рядом с Черкасовым, разделяя с ним важность момента. На столы подавали гусей, запечённых с яблоками, брусничную наливку и особую кедровую настойку от Фрола Кузьмича, секрет которой он наотрез отказался выдавать, даже когда порядком захмелел.

Когда наступил момент выкупа места за столом, Нюрка и Глафира потребовали от Северова похвального слова невесте. Артём встал и, глядя жене в глаза так, как будто они были сейчас только вдвоём, сказал:

— Варя, ты моя царевна, самая прекрасная на всём белом свете повелительница тайги!

Под крики «Горько!» он поцеловал её — долго и по-настоящему. Матрёна веером рассыпала над головами двух пар молодых пшеничные зёрна, чтобы был достаток в доме, а Пелагея в очередной раз прослезилась от умиления.

Праздник не обошёлся без традиционной борьбы. Митрий вызвал желающих помериться силой с женихами; на вызов откликнулись двое молодых крепких парней и кузнец Евлахов из Покровска — мужчина с пудовыми кулаками и могучим телосложением. Первых двух противников уложил Пётр, как всегда легко и непринуждённо, используя их собственную инерцию. Северов снял пиджак, передав его Варваре. С кузнецом пришлось посложнее: тот навалился всей массой, пытаясь задавить Артёма мощью. Однако Северов, применив армейскую сноровку, резко ушёл с линии атаки, подхватил Евлахова под локоть и, добавив вращения, впечатал его в землю, покрытую травой. Кузнец поднялся, крякнув, отряхнулся и первым протянул руку, признавая мастерство Артёма.

Под вечер вспыхнула драка, затеянная незваными гостями из Каменского. Один из них, Прошка, изрядно выпив, начал задирать Митрия, насмехаясь над местным промыслом. Когда Прошка пренебрежительно улыбнулся, Митрий, вспомнив уроки Северова, нанёс короткий, выверенный удар от корпуса. Каменский отлетел назад, сбив лавку. В мгновение ока завязалась общая свалка: Никита подхватил одного из зачинщиков за шиворот и точным движением отправил его в стоявшую у забора тачку с навозом.

Шум стоял на всю деревню, пока в центр побоища не вышел Северов. Его голос, привыкший перекрывать гул канонады, заставил всех замереть. Он не стал бить или ругаться — он просто приказал драчунам встать и пожать друг другу руки, закрепив мир стаканом кедровой настойки. Пристав Тягунов, наблюдавший за этим со стороны, лишь одобрительно кивнул Черкасову: его «особый отряд» учился управлять порядком даже в разгаре хмельного веселья.

К полуночи, когда над Тунгуской лёг прозрачный туман, Пелагея объявила время провожать молодых. Под весёлые шутки и песни провожали обе пары. Артёма и Варвару отвели к небольшой, чисто выбеленной избе, которую Черкасов подготовил для них на первое время. Когда за спиной захлопнулась дверь, шум праздника сразу стал далёким и неважным.

В избе горела единственная лучина, бросая дрожащие тени на бревенчатые стены. Варвара стояла у окна, медленно снимая жемчужное ожерелье — бусина за бусиной ложились на полку с тихим стуком. Затем она вынула шпильки, и её косы, наконец-то обретшие свободу, рассыпались по плечам тяжёлым тёмным водопадом. В этом полумраке она казалась Северову воплощением самой тайги — древней, тёплой и манящей.

— Артём, ты долго смотришь, — тихо произнесла она, не оборачиваясь.

— Я любуюсь, — ответил он, подходя ближе. — Ты теперь моя жена.

Он взял её лицо в ладони, чувствуя жар её кожи и запах леса, исходящий от волос. Варвара закрыла глаза и прильнула к его рукам, отдаваясь этому мгновению без остатка. Когда он поцеловал её — медленно, глубоко, с правом человека, нашедшего свой дом, — она ответила ему с той же неистовой искренностью. В ту ночь их близость стала окончательным признанием того, что время больше не имеет значения: существовало только это тепло, этот ритм дыхания и тихий шёпот двух людей, ставших одним целым.

В соседней избе, где остановились Пётр и Надежда, царила похожая атмосфера: интеллектуальное единение незаметно перерастало в более близкое. На столе ровно горела стеариновая свеча, освещая книги и тетради на полках. Волков сидел на лавке, наблюдая, как Надежда задумчиво, с лёгкой улыбкой расплетает косы.

— Пётр, до тебя иногда мне становилось грустно, я боялась, что останусь одна и будут со мной только мои книги, — призналась она, подходя к нему и касаясь его плеча.— Теперь не будешь, — ответил он, притягивая её к себе. — Теперь мы с тобой вдвоём на всю жизнь.

Он поцеловал её — нежно и обстоятельно, как делал всё в жизни, — и Надежда почувствовала, как её аналитический, вечно чего-то ищущий ум наконец обретает покой в его объятиях. Свеча сгорела наполовину, когда тишина избы стала абсолютной, нарушаемой лишь мерным дыханием двух людей, обретших друг друга в этом времени.

А за окнами постепенно затухало гулянье. Ванятка спал, укрытый тулупом, прямо на лавке, а Фрол Кузьмич пел в ночи свою долгую, протяжную песню, похожую на шум реки. Тягунов и Черкасов, допивая настойку, обсуждали, что такие зятья, как Северов и Волков, — редкость. Степан и Никита, глядя на звёзды, рассуждали о том, смогут ли они после обучения стать такими же, как их командиры, — мечтали о дальнейшей службе, погонях, засадах и о многом другом, о чём мечтают молодые парни.

Пелагея Никитична, обойдя дозором пустеющую улицу, остановилась и посмотрела на окна изб, где начиналась новая семейная жизнь двух молодых пар.

— Хорошо вышло, — прошептала она ночному небу, — я же говорила.

Над Нижним Камнем поблёскивали те же звёзды, что и сотни лет назад, освещая путь тем, кто решил идти рука обруку что бы не случилось.

Глава 20

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

После шумной свадьбы жизнь в Нижнем Камне не просто вернулась в привычную колею, а обрела новое, глубокое русло. Это был не резкий поворот, скорее спокойное и уверенное движение полноводной реки, которая наконец нашла верный путь, обойдя преграды.

Сруб для Северовых достроили к середине июля. Пятеро мужиков — Черкасов, Горбов, сам Артём, Степан и даже Фрол Кузьмич — работали топорами так слаженно, что последний венец положили ещё в конце июня, а к Петрову дню уже накрыли крышу. Дом получился справным: крепкие стены, просторные сени, уютная горница и кухня с русской печью. Артём спокойно вошёл в пустой ещё пока дом и замер: под низким бревенчатым потолком густо и дурманяще пахло смолой и свежесрубленным деревом. Этот запах он запомнил навсегда — запах своего дома, которого у него прежде никогда не было.

Варвара внесла в избу первый горшок с углями из отцовской печи. По древнему обычаю, огонь в новом, семейном гнезде должен был родиться от родительского пламени. Она присела у печи, осторожно раздула угли, и Северов долго смотрел, как от одного крошечного уголька занимается новый огонь — сначала робко, а затем всё увереннее и жарче.

— Ну вот, — сказала Варвара, оборачиваясь к нему. В полумраке её лицо казалось особенно мягким, открытым и домашним — не такой он видел её в тайге, совсем другой. — Живём.

— Живём, — эхом отозвался он, обнимая её за плечи. Только теперь, глядя на этот огонь, он окончательно осознал: это — своё, это наше.

Вечером пришёл Черкасов. Он обстоятельно обошёл все углы, потрогал стены, проверил, как лежат потолочные балки, и удовлетворённо кивнул: «Хорошо. Крепко стоит». А перед уходом он задержался у порога, посмотрел на дочь, потом на Артёма и веско произнёс: «Я её растил и берёг. Теперь она — твоя забота. Помни об этом! Живите ладом», — и вышел, притворив за собой дверь.

Волков и Надежда обустроились иначе. Они остались в той же горнице при школе — хозяйка была рада тихим и исправно платящим постояльцам. Пётр, верный своей привычке к порядку и аналитической работе, сразу поставил в комнате дополнительный стол.

— Пётр Михайлович, два стола в одной комнате — это уже канцелярия, а не жильё, — ворчала Надежда, хотя в глазах её светилась смешинка.

— Этот — для моих бумаг и для работы, тот — обеденный, — невозмутимо парировал Волков.

— Ты когда-нибудь проигрываешь споры? — спросила она, когда стол всё же занял своё место.

— Редко, — улыбнулся он, — и надеюсь, нам не придётся тратить на это время.

Они жили в бесконечных разговорах, которые начинались вечером и не могли кончиться до рассвета: обсуждали книги, психологию детей и тот странный мир, в котором им выпало встретиться.

Лето пролетело в изнурительных, но осмысленных трудах. Слух об «Особом отряде» Тягунова разошёлся по самым дальним уголкам, и люди потянулись за помощью. В июле Волков десять дней провёл на Подкаменной, расследуя пропажу казённого золота; он вернулся с одним задержанным и подробным отчётом для Иркутской губернии. Деньги, выделенные купцами Покровска на содержание отряда, позволили наладить службу и обеспечить учеников.

Степан в августе получил своё первое самостоятельное задание. В Крестовском поселении местному старосте подбрасывали письма с угрозами поджога. Парень уехал серьёзным, словно на настоящую войну, а через пять дней вернулся с победным видом — двоюродные братья старосты, решили «поделить землю по совести».

— Родственники, значит, — констатировал Северов.

— Пётр Михайлович говорил: чаще всего виновен кто-то из близких, — ответил Степан, и Артём увидел, как за три месяца парень профессионально вырос и в его взгляде стало появляться понимание того, для чего он здесь.

В конце августа в конторе Тягунова появилась «крупная рыба» — купец из Красноярска Харлампий Фёдорович Злобин. Громогласный, с массивной золотой цепью, он привык обращять всё внимание окружаюших на себя где бы он небыл. Оглядев Северова и Волкова, он хмыкнул: «Молодые. Откуда такие умения?»

— Жизнь научила, — лаконично ответил Волков.

Злобину нужно было провести самый богатый осенний обоз через Голубой порог, где в прошлый раз банда из десяти человек отобрала две трети товара.

— Охрана у меня есть, да толку мало. Хочу, чтобы мои обозы ходили спокойно, не боясь, что их ограбят. Чтобы варнаки знали: соваться не стоит, — Злобин подался вперёд, буравя их взглядом.

— Это непростая задача, — кивнул Волков. — Но мы возьмёмся.

Голубой порог разведывали вчетвером вместе с Фролом. Место было идеальным для ловушки: отвесная скала с одной стороны и бушующая река с другой. Волков предложил план, основанный на психологии: «Делаем так: устроим им в этом месте ловушку. Трусливые от первого выстрела побегут».

Северов должен был занять позицию на скале сверху с Митрием и Егором, а Волков пойдёт в обозе под видом четвёртого охранника.

Надежда приняла отъезд молча, сжимая кружку обеими руками. Она понимала, какая теперь у него работа.

— Я знаю, всё будет хорошо, — сказала она Петру перед его уходом, поцеловала и осенила его крёстным знамением.

Операция прошла как по нотам. Когда банда из восьми человек начала атаку в ущелье, Фрол подал условный знак, и Северов скомандовал: «Огонь!» Четыре выстрела ударили по камням рядом с бандитами. Грохот и эхо в скальном коридоре создали иллюзию целого отряда в засаде. Четверо нападавших бросились бежать, двое упали, пытаясь спрятаться за камнями, и перебежками тоже пустились наутёк, а двоих самых отчаянных, рискнувших кинуться к подводе за золотом, Волков обезвредил лично, использовав короткие и жёсткие приёмы рукопашного боя, ломая челюсти и кости.

Злобин, наблюдавший за всем этим из седла, удивлённо проговорил: «Вот это работа! Вот это я понимаю!»

Сентябрь принёс первые заморозки и письмо из Иркутска с гербовой печатью. Губернский чиновник по особым поручениям Афанасий Игнатьевич Боборыкин изъявил желание приехать в октябре, чтобы изучить опыт отряда.

— Приедет и предложит перевести нас в Иркутск, — сразу просчитал Волков.

— Наше место здесь, — отрезал Северов.

Тягунов согласился: работа отряда эффективна именно здесь, в Нижнем Камне, где они знают каждого промысловика и каждую тропу.

Боборыкин приехал в первых числах октября — худой, аккуратный, в дорогом пальто. Он с нескрываемым сомнением смотрел на маленькую деревню, пока не увидел тренировку. Когда Митрий технично уложил мощного Никиту на лопатки, Боборыкин изумлённо повернулся к Волкову: «И вы из местных крестьян сделали это за четыре месяца?».

Чиновник оказался человеком дельным и прямолинейным. Он признал, что отряд решает три главные проблемы губернии: беглых, прииски и торговые пути. В итоге договорились на условиях Волкова: отряд остаётся на месте, но принимает на обучение по два-три человека из других уездов. С первичными навыками, — одобрительно кивнул Тягунов, смакуя новое слово.

Вечером после отъезда Боборыкина в новой избе Северовых было тихо и уютно. Варвара шила у окна — это был её способ глубоко обдумывать услышанное.

— Ты поедешь в Иркутск? — спросила она, не поднимая взгляда.

— Нет. С чего ты взяла?

Варвара положила шитьё и улыбнулась ему той особой улыбкой, которую берегла только для него одного, и вместо ответа поцеловала его в колючую щеку.

— Всё хорошо, Варя, — сказал он, немного смутившись, а за окном в золотых сумерках тихо шумела Тунгуска, готовясь к долгому зимнему сну.

Той же ночью Волков писал, сидя за рабочим столом. Надежда уже спала, а он набрасывал строки не в блокнот, а на отдельные листы бумаги, описывая старого казака Фрола и его верного пса Буяна, маленького Ванятку, который с гордым видом прочитал свою первую страницу из азбуки. В конце он добавил несколько слов о Надежде — о том, как она читает вслух по вечерам и как её ровный голос делает мир вокруг прекрасней.

Задув свечу, он прилёг рядом с женой и подумал о том, что произошло здесь ровно год назад, и о тумане, перенёсшем их в прошлое, о чём он нисколько не жалел.

За окном текла река, убаюкивающе, еле слышно шумела тайга, и небо было усыпано крупными сияющими звёздами. Всё было хорошо. Надолго ли?