Андрей Сибиряков Туман над Тунгуской

Глава 10

Варвара провожала их взглядом до тех пор, пока последняя тень не растворилась в густых сумерках тайги. Деревня за её спиной продолжала жить своей привычной, шумной жизнью: кричали дети, Пелагея что-то выговаривала соседке, Пётр Игнатьич гремел пешнёй. Но для неё мир сузился до одной точки на опушке, где сомкнулись еловые лапы. Она запрещала себе произносить его имя вслух, но в мыслях оно пульсировало — Артём. Этот странный человек с молодым лицом и глазами древнего старца пугал её и притягивал одновременно своим нездешним знанием и спокойной силой. Она вспомнила, как сказала ему: «Ты мне важен», и как он ответил так просто, будто давно это знал. Теперь ей оставалось только одно — ждать и беречь деревню, проверяя засовы и прислушиваясь к ночному лесу, ведь Кряж мог нанести ответный удар именно сюда.

В это же время в школьной горнице Надежда Павловна прислонилась спиной к двери, слушая, как гулко бьётся сердце. Пётр ушёл. Она зажгла свечу и открыла тетрадь — слова всегда помогали ей выстроить мысли, как учеников перед уроком. «Встреча с умным человеком — это не только радость ума, но и тревожное беспокойство», — записала она. Она вспоминала, как решилась коснуться его губ на прощание и как он тихо, но твёрдо ответил: «Я вернусь». Она знала: Пётр умный, а умные имеют больше шансов вернуться.

Кряж не просто догадывался — он знал, что они придут. Опытный унтер-офицер, он почуял фальшь в легенде об «экспедиции топографов» сразу, как только вернулся его разведчик: слишком гладко, слишком складно, как фальшивая монета, которая блестит, но весит не столько, сколько положено. Он начал готовиться методично, без суеты. На кедровой гриве оставил, как прежде, два открытых поста — приманку для простодушных — а по бокам выставил скрытые засады, чтобы перехватить любого, кто решит обойти «глаза» банды.

Силкому он приказал караулить перекат: «Они придут так, как ты не ждёшь». Сам Кряж не спал , перебирая варианты. Он понимал, что против него работают профессионалы, и его единственным козырем оставался потайной выход в тайгу, который не знал никто. Он уснул лишь на четыре часа — военная привычка спать, пока есть возможность, — и проснулся в третьем часу ночи от тишины, которая показалась ему «неправильной».

Северов почувствовал это же на подходе к базе. Фрол, шедший первым, внезапно замер и поднял руку. Буян лежал пластом, прижав уши, — это был знак высшей опасности.

— Дозорного нет на месте, — прошептал старик.

Волков возник рядом бесшумно:

— Кряж знал. Открытые посты на гриве — приманка. Настоящие сидят в засадах по бокам. Снимаем скрытых одновременно: ты — левого, я — правого. Сигнал — когда Буян ляжет. На перекат не суйся: там судя по всему - ловушка. Пойдём через болото. Оно не встало, но там, где камыш, — мельче.

Он перевёл взгляд на темневшую вдали гриву:

— Ротмистр с казаками обойдут по западной тропе и к третьему часу выйдут над базой, к скале. Выстрел Фрола — сигнал и для них: Они отсекут отход к зимовьям. Первыми стрелять не будут, в крайнем случае залп над головами. Чем меньше выстрелов — тем больше живых.

Северов полз к левому дозорному четыре бесконечные минуты. На таком морозе каждый сантиметр — борьба: нельзя дышать глубоко, чтобы пар не выдал позицию, нельзя задеть промёрзшую ветку. Когда Буян подал знак, Северов прыгнул с колена, вкладывая в бросок весь вес. Он накрыл дозорного сзади, одной рукой прижав ружьё, другой зажимая рот.

— Тихо. Живой останешься, если не дёрнешься, — выдохнул он в ухо парню.

Тот обмяк. Руки Северова привычно затянули узел прочным кожанным ремнём на запястьях и лодыжках пленного. В темноте мелькнул кулак Волкова: правый сектор чист.

Грянул выстрел Фрола — одиночный, в воздух, как договаривались: отвести внимание от переката и подать знак ротмистру. Дозорный на перекате обернулся на звук — и в этот момент группа вошла в болото. Северов провалился по колено в ледяную кашу, которая не держала и не отпускала. Двадцать метров камыша казались двадцатью годами жизни; холод поднимался к бёдрам, вытесняя страх тупой болью. Когда они выбрались на твёрдый берег — мокрые, злые, но живые, — база в ста метрах от них «взорвалась» движением.

Кряж поднял людей голосом, без лишнего шума. Он усмехнулся с горьким уважением, когда понял, что враг вышел со стороны незамёрзшего болота. Наподавшие вышли в двадцати метрах от края базы. Северов вылетел первым, считая тени: шесть человек. Силком, бросивший перекат и примчавшийся на шум, вскинул ружьё и выстрелил — за мнгновенье до выстрела Северов инстинктивно, отработанным движеньем ушол в сторону, пуля прошла рядом.

— Не стрелять! Мы от пристава! Бумага есть! — гаркнул Волков командным голосом, который умел останавливать людей на лету.

Секунда замешательства — и Северов уже сбил Силкома с ног, вырывая ружьё. Волков двигался через двор как привидение: после каждого его точного перемещения человек оказывался либо на снегу, либо с поднятыми руками.

— Ружьё на землю. Живые останетесь, — повторял он. Один попытался ударить ножом, но Волков ушёл влево, перехватил руку, раздался хруст ломаемой кости.

И тут со стороны скалы, откуда их никто не ждал, вышли казаки — Загряжский вывел их по западной тропе точно как и было договорено. Пять карабинов смотрели бандитам в лицо со стороны зимовьев; двое, тянувшихся к ружьям, замерли и медленно подняли руки. Банда оказалась сжата между двумя силами.

Вскоре всё было кончено. Восемь человек были связаны или обезврежены. Но Кряж исчез.

— Где хозяин? — спросил Северов у спустившегося со скалы Загряжского.

— Ушёл до того, как мы замкнули кольцо, — ротмистр кивнул на нагромождение скал. — Там выход, которого нет ни на одной карте. Старый лис.

Тимофей Аверьянович ушёл в тайгу в самый разгар боя, просчитав окружение за секунды. Он шёл быстро, без фонаря, зная этот лес наизусть. «Уйду, пережду — и снова», — думал он, пока не почувствовал, что за ним следят. Буян нашёл его след молча и теперь сидел в пяти метрах, глядя в упор жёлтыми глазами.

— Буян... предал, значит? — тихо спросил Кряж.

— Буян не предавал, — раздался голос Северова за спиной.

Кряж вскинул берданку, но Северов даже не пошевелился: «Не успеешь. Посмотри влево». В треугольнике, на вершинах которого стояли Северов, Волков и Фрол, Кряж оказался в идеальной ловушке. Профессиональная работа — он признал это мгновенно.

— Положи ружьё, Тимофей Аверьяныч, — сказал Северов. — Твои люди живы. И это хорошее начало для другой жизни.

Кряж долго смотрел на этого молодого парня с внимательными глазами и понимал: что тот говорит правду. Из тени вышел Фрол: «Я ждал, что ты одумаешься Аверьян. Может ещё не поздно?».

Кряж медленно опустил берданку прикладом в снег.

— Силком жив? — спросил он глухо.

— Жив.

— Хорошо. Он дурак, но свой.

Волков пообещал, что будет ходатывствавать перед приставом, чтобы суд взял во внимание: и про трагедию в Иркутской губернии, и про несправедливость, сломавшую унтера. Кряж посмотрел на него долго и вдруг словно «осел» — тяжесть, которую он нёс годами, наконец отпустила его.

— Устал... — тихо сказал он. — Давно устал. Просто деватся было некуда.

— Теперь есть куда, — отозвался Фрол.

Кряж передал ружьё Северову стволом вниз: «Держи. Хорошее ружьё. Не трать на дрянное дело».

Рассвет над Мёртвым порогом был холодным и чистым. Бандиты сидели у костров — помятые, но без серьёзных ран; казаки хозяйственно оглядывали пленных, подтягивая ремни. Силком поднял голову, когда увидел Кряжа, и тот тихо сказал ему: «Попробуй начать жизнь заново. Мне уже трудно, тебе — ещё можно».

Загряжский, проверив узлы на пленных, негромко сказал Волкову:

— У меня за плечами тридцать лет службы, а такой работы не видывал. Вам бы, господа, в столицу —там бы вам цены не было.

— Наша столица теперь здесь, — усмехнулся Волков.

Фрол сидел с Буяном, глядя на огонь. На вопрос Северова, как он понял, что Кряж сдастся, старик ответил: «Да просто верил. Иногда это работает».

Северов смотрел на живую воду порога среди льдов и думал об одном слове: Домой. Не в Москву, не в своё время, а в ту избу, где его ждала Варвара. Волков присел рядом: «Всё прошло хорошо, Артём».

— Почти всё. Как ты снял правого? — спросил Северов.

—Да он жевал что-то. А когда жуёшь — слух становится хуже.

— Жевал что-то... Серьёзная тактика, — хмыкнул Северов и лёг спиною прямо в снег, глядя в светлеющее небо. Перед глазами стояла Варвара у берега. «Иду домой, Варвара. Иду», — прошептал он.

Порог шумел внизу, вечный и равнодушный. Жизнь продолжалась.

Глава 11

Варвара проснулась в четыре утра. Не от шума и не от холода — просто открыла глаза и уставилась в темный потолок, словно кто-то толкнул её изнутри. В избе стояла густая тишина, лишь за перегородкой ровно дышал отец. Накинув тулуп, Варвара вышла в сени, а оттуда — на крыльцо.

Ночь выдалась лунная, неподвижная, пронзительно холодная. Река за деревьями угадывалась по особому, тяжелому молчанию: казалось, вода подо льдом затаила дыхание. Варвара смотрела в сторону тайги. Шёл третий день. Фрол обещал: «Три дня туда и обратно, коли всё ладно выйдет». Она запрещала себе думать о том, что будет, если «не выйдет», но ночью дурные мысли сами лезут в голову. Имя «Артём» пульсировало внутри и не давало покоя как ноющая рана: отпустить нельзя, а трогать — больно.

— Не спится? — раздался за спиной голос Пелагеи. Старуха, словно почуяв чужую тревогу, стояла рядом, кутаясь в платок. — Придут. Вот увидишь — придут. Иногда это нужно просто вслух сказать.

Они помолчали, глядя на синие тени, легшие на снег. Затем Пелагея, будто между делом, добавила:

— Внучка-то моя завтра уезжает. В Енисейск, к тётке.

Варвара повернула голову. Пелагея смотрела на луну, лицо её было спокойным, без тени обиды.

— Ты не серчай, что сватала, — проговорила старуха. — Девку пристроить хотела, вот и старалась. А он — он твой. Я ещё тогда, у колодца, приметила, как ты на него глядишь.

— Пелагея Никитична…

— Да ладно, — Пелагея махнула рукой. — Жизнь идёт своим чередом. Иногда выходит так как мы хотим, а иногда и нет.Тебе повезло. Держись за него и дай вам бог.

Она ушла так же тихо, как появилась. Варвара осталась на крыльце. Слово «держись» грело изнутри лучше любого тулупа.

Они показались в полдень. Варвара была у реки, когда на ослепительно белом льду возникла вереница фигур — конные, пешие, целая процессия. Она бросила вёдра и пошла навстречу, замедляясь от волнения, словно в вязком, тягучем сне.

Впереди ехал ротмистр Загряжский в окружении казаков. Варвара считала: один, два… семь… девять. Все девять. Живые. Следом, со связанными руками, брели пленные — Кряж и Силком, а за ними ещё восемь мужиков, понурых, в рваных полушубках. Замыкал процессию Фрол на низкорослой лошадке; он неспешно дымил самокруткой, а у стремени трусил Буян.

Ноги у Варвары вдруг стали ватными.

Она искала глазами и нашла: Артём ехал на Гнедой, чуть наклонившись вправо, будто берег левый бок. Лицо — серое от усталости, скула разбита, под глазом запёкшаяся ссадина. Гнедая шла осторожно, мелко переступая, словно понимала, что хозяину больно.

Они остановились в пяти шагах. Артём стянул шапку, и Варвара увидела, как он поморщился.

— Ушиб? — спросила она.

— Один из кряжовских успел, — он попытался улыбнуться, но вышло криво. — Я вернулся, Варвара. Как и обещал.

Она подошла ближе и положила ладонь на шею Гнедой — просто чтобы быть рядом. Артём смотрел сверху вниз, и в его глазах было что-то такое, отчего Варваре захотелось сказать что-нибудь едкое, привычное, но вместо этого она прошептала:

— Ты мне снился. У порога.

— И ты мне, — ответил он. — Стоишь у реки, смотришь на лёд.

— Я стояла, — тихо подтвердила Варвара. — Вчера ночью.

Он тяжело соскользнул с седла. Гнедая фыркнула. Они двинулись к дому, и при каждом шаге рукава их тулупов соприкасались — коротко, едва ощутимо.

Надежда Павловна узнала новости от Ванятки. Мальчишка ворвался в класс посреди урока, крича с порога: «Вернулись! Все живые! И Кряжа ведут!» Дети вылетели из кабинета в две секунды, на ходу натягивая шапки и валенки. Надежда медленно опустила мел. Она заставила себя одеваться не торопясь, хотя пальцы предательски дрожали и не слушались.

Она нашла Петра у Игнатьича. Он сидел за столом с кружкой чая и той же картой, расчерченной карандашом. Увидев её, он поднялся — привычка, которую она сперва принимала за вежливость, а позже поняла: ему так проще, когда не знаешь, куда деть руки.

— Живой, — сказала она вместо приветствия.

— Как видишь, — он чуть улыбнулся. Той редкой, сдержанной улыбкой, которая появлялась нечасто.

Надежда села напротив. Игнатьич деликатно ушел в сени и принялся там нарочито греметь ухватом, чтобы не мешать.

Помолчали. Надежда сняла варежки, положила на стол. Снова взяла. Снова положила.

— Я писала в тетради, пока вас не было, — произнесла она, глядя на свои руки. — Написала одно слово: «Жди». И поняла, что это правда. Что мне есть кого ждать.

Волков обхватил кружку обеими ладонями и невольно сжал её.

— Спасибо тебе, родная, — тихо сказал он. — За все эти годы мне не было так легко и спокойно на душе, как сейчас.

Надежда подняла глаза.

— Я буду стараться, чтобы так было всегда, — сказала она просто. И сама удивилась своей смелости.

Волков смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова.

— Пётр Михайлович, — голос Надежды чуть охрип от волнения. — Я ведь вас почти не знаю. Три недели всего знакомы. А я сижу тут и жду, как в книжке какой-то.

— Не как в книжке, — ответил он. — В книжках не мёрзнут.

Надежда тихо, устало засмеялась.

— Да. Не мёрзнут.

В сенях Игнатьич с грохотом уронил ухват. Звук был нарочито громким. Они не обернулись, лишь улыбнулись друг другу.

Тягунов прибыл на следующий день, ближе к вечеру. Не один — с двумя конвойными казаками и парой пустых телег для арестованных. Кряжа и Силкома держали под замком в амбаре Черкасова, остальных восьмерых — в сарае у Горбатова.

Пристав тяжело спешился, крякнул, передавая поводья. Волков встретил его у ворот, по привычке вытянувшись во фрунт — тело помнило службу лучше головы.

— Ваше благородие, операция завершена. Кряж и Силком взяты живыми, как и условились. Потерь нет, двое легко ушиблены, но в строю.

Тягунов принял рапорт молча. Прищурившись, он разглядывал «учёного» и «охотника», которых видел в остроге всего три дня назад.

— Вы мне тогда врали, — констатировал он без злости.

— Немного, — признал Волков.

— Ладно. Мне важно дело, а не биография. Про Иркутскую губернию и про то, что сломало Кряжа, я запишу. Суд услышит всё. Закон должен работать.

Он произнес это с такой интонацией, будто ставил точку в долгой и утомительной тяжбе.

Казаки повели арестованных к телегам. Кряж шел покорно, глядя прямо перед собой, а Силком всё дергался и оглядывался, словно искал щель, в которую можно юркнуть. Варвара смотрела из окна, как телеги тронулись с места. Кряж не обернулся.

Вечером вся деревня собралась у Черкасова. Не ради праздника — просто была потребность быть вместе, убедиться, что все целы. Ванятка сидел на коленях у Северова, слушая его, открыв рот.

— Дядя Артём, тебе было страшно?

— Было, — честно ответил Артём. — Но я делал то, что должен. Если отступать, когда страшно, ничего хорошего не выйдет.

Ванятка серьезно кивнул, будто запоминая урок.

Когда гости разошлись, Северов остался помочь Варваре убрать со стола. Черкасов ушел в спальню, оставив дверь приоткрытой — намеренно или нет, осталось тайной. В избе горела единственная свеча, и тени метались по стенам.

— Я хочу остаться, Варвара. В деревне. С тобой, — сказал Артём ровно, без нажима. — У меня ничего нет, кроме того, что умею. Решать тебе.

Варвара долго смотрела на него, а потом улыбнулась — впервые так открыто, без привычной осторожности.

— Хорошо, что ты сказал сейчас, — ответила она. — А то я бы сама спросила.

Артём вышел на крыльцо. Волков уже стоял там, глядя в небо. Оба молчали. Звезды были огромные, близкие, совсем не такие, как в городе.

— Завтра буду говорить с Черкасовым, — сообщил Северов.

— Он согласится, — уверенно сказал Волков. — А я вот думаю попросить разрешения навещать Надежду Павловну. Официально. С благословения батюшки.

— Методично, значит?

— Аналитично, — парировал Волков. Помолчал и добавил: — Слушай, Артём. Мы когда-нибудь поймем, что с нами случилось?

— Не знаю. Но тревоги больше нет. То, что есть — оно здесь. В этой деревне. В этой избе.

— Да, — согласился Волков. — Здесь.

Они пошли спать под тем же небом, которое теперь казалось совсем другим.

Глава 12

ГЛАВА - 12.

Артём Северов проснулся раньше всех. Синие предрассветные сумерки еще плотно занавешивали окна зимовья. Несколько минут он лежал неподвижно, вслушиваясь в мерное дыхание избы: за перегородкой Пётр Игнатьич спал с привычным старческим присвистом, а Волков — почти бесшумно, как и положено человеку с его выучкой. За стенами стояла настоящая сибирская зима — декабрьская, пришедшая всерьез и надолго, превратившая мир в застывшее белое безмолвие.

Северов оделся тихо, стараясь не скрипеть половицами, и вышел на крыльцо. Мороз ударил наотмашь — за сорок, не меньше. Воздух, густой и колючий, перехватил горло, но молодое тело приняло этот холод с радостной готовностью. Дым из труб столбами уходил в светлеющее небо — верный признак полного затишья. Рёбра после недавнего боя у Мёртвого порога всё еще ныли, но Артём знал: это лишь ушиб, через пару дней пройдет.