Андрей Сибиряков Туман над Тунгуской

Глава 2

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Деревня жила по своим, вековым законам, почти не замечая двух пришлых. Это равнодушие было красноречивее любых расспросов: тайга порой выбрасывает на берег людей без прошлого и имени. Беглые, бродяги, «фартовые» — здесь не спрашивали. Молчание на Тунгуске считалось не враждебностью, а высшим проявлением таёжного такта: каждому давали шанс начать с чистого листа, пока он не нарушит негласный уклад.

Артём понял это на второй день, Пётр уловил ещё в первый вечер.

— Нас пока только терпят, — заметил Волков, когда они остались одни в зимовье. — Это не то же самое, что приняли. Между «погреться у печки» и «стать своим» — пропасть.

— Знаю, — коротко отозвался Северов. — Что предлагаешь?

— Работать. Молча и до седьмого пота. Это единственный язык, который здесь понимают без перевода.

Утро четвёртого дня пахло морозом и прелой хвоей. Северов вышел из зимовья ещё в сумерках. Пётр Игнатьич уже был на ногах: стоял у пустой поленницы, оценивающе глядя на остатки дров, а затем перевёл взгляд на Артёма. Тот сидел у догорающего костра, грея ладони о жестяную кружку с чаем.

— Дров-то в обрез, — бросил промысловик, не глядя в глаза.

Артём допил, поставил кружку на камень и поднялся.

— Топор дашь?

Игнатьич помедлил — в этой секундной паузе он словно взвешивал Северова на невидимых весах — и вынес из сеней тяжёлый топор на ладном, длинном топорище. Северов взял его, привычно качнул, проверяя баланс. Сталь была старой, надёжной, но жало затупилось. Попросив точильный брусок, Артём за пять минут навёл лезвие, получая странное, почти забытое удовольствие от самого процесса подготовки.

Работа пошла легко. Молодое тело, в отличие от того, прежнего, было «честным». Оно не ныло в пояснице и не просило передышки. Мышцы откликались мгновенно, сила казалась избыточной и почти радостной. Тяжёлые берёзовые кряжи распадались под ударами чисто, с хрустальным звоном. Чурки ложились в ровные ряды.

Игнатьич сначала наблюдал издалека, потом молча ушёл чинить сети. Северов работал до обеда, пока гора свежих дров не выросла выше крыши навеса. Остановившись, он вогнал топор в колоду. Ладони горели — кожа была ещё слишком нежной, городской, и он отметил про себя, что пора набивать мозоли.

Промысловик вышел из избы и замер, глядя на результат.

— За утро... один столько навалил, — в его голосе впервые прозвучало не удивление, а скупое мужское уважение. — Откелева в тебе силища такая, парень? — бросил Игнатьич, и в голосе его впервые прозвучала не настороженность, а добрая усмешка. — Не иначе матерью твоей медведица была!

— Привычка, — Северов вытер пот со лба тыльной стороной ладони.

— К чему привычка?

— К труду. Без работы человек ржавеет.

Игнатьич помолчал, огладил густую бороду:

— Ужинать будешь с нами. Садись к столу.

Это было больше, чем приглашение на щи. Это был негласный пропуск в круг «своих».

Волков в это время вёл свою войну — тихую, аналитическую. Он не махал топором, он разговаривал. Ходил по дворам, расспрашивал о приметах осени, о капризах реки, о планах на зимний промысел. Говорил мягко, по-умному, без столичного высокомерия, которое так злит деревенских. За три дня он, словно опытный разведчик, составил карту человеческих связей: кто кому кум, кто затаил обиду, а кто держит деревню в кулаке.

Матрёна стала для него главным источником сведений. Она замечала то, мимо чего другие проходили, не повернув головы. На третий день, когда Волков сидел у неё за столом, записывая что-то в блокнот, она вдруг внимательно посмотрела на него:

— Вы, Пётр Михайлович, на вашего брата учёного совсем не похожи.

— Это на каких же? — Волков отложил карандаш.

— Да бывали тут... белоручки из Питера. Смотрят на всё, рот разинув, будто на ярморке. А у вас взгляд другой. Цепкий. Вы сначала дело делаете, а потом в книжку глядите.

Волков усмехнулся:

— Я учёный особого склада, Матрёна. Знаю: правда не в книгах, а в людях.

Хозяйка одобрительно кивнула:

— Ну и ладно. Приходите завтра обедать, и товарища своего зовите.

Разговор о Кряже созрел на пятый вечер. Они сидели втроём у огня — Северов, Волков и Игнатьич. Ночь навалилась на берег Тунгуски чёрной, непроницаемой стеной.

— Рассказывай, — попросил Волков. — Всё, что знаешь.

Промысловик долго молчал, вороша угли сучковатой палкой.

— Объявился он здесь два года назад, — наконец негромко заговорил он. — Тимофей Кряжев. Говорят, из сибирских, в пехоте унтером служил. За что на каторгу загремел — не сказывает. Бежал с Александровского централа. Сначала один таился, а теперь вокруг него человек десять собралось. Гнилой народ: беглые да лихие.

— Где они сидят? — спросил Северов.

— Мёртвый порог. Там у них база, в верхних зимовьях. Место глухое, не подступишься. Кряж держит их в строгости, как в армии. Оружие есть: берданки, ножи. Наведываются раз в месяц, забирают провизию, порох да девок пугают. «Налог на защиту», — смеются.

— А власть что? Пристав?

—Да присылали казаков два года назад. Четверо их было. Не один не вернулся... С тех пор никто не суется.

Игнатьич замолчал, впившись в них тяжёлым взглядом.

— Вижу, люди вы не простые, — произнёс он после долгой паузы. — Не охотники вы, и не учёные. Но вижу, сердца у вас не злые. Если задумали что против Кряжа — скажите. Чем смогу, тем помогу.

Северов и Волков переглянулись.

— Скажем, — пообещал Артём.

Позже, когда деревня уснула, они остались у костра вдвоём.

— Ситуация ясна, — Волков чертил прутиком на подмёрзшей земле. — Кряж — не просто бандит, он лидер. Держит людей на страхе и пайке. Это его сила, но это же и слабость. Страх — плохой клей для команды.

— Нам нужно оружие, — отрезал Северов. — Без стволов мы здесь просто двое парней с хорошими мускулами.

— У Игнатьича не проси, у него одно ружьё на всю семью. Матрёна упоминала Черкасова из Нижнего Камня. Он единственный, кто Кряжу не платит и до сих пор жив. Пойдём к нему завтра.

В ночь на седьмой день небо затянуло тяжёлой белёсой мглой. Воздух стал густым, пропитался запахом приближающегося снега. Волков вышел на крыльцо, чувствуя, как мороз щиплет щёки. Из темноты бесшумно вынырнул Северов и встал рядом.

— К утру повалит, — негромко сказал Артём.

— Первый снег, — отозвался Волков. — Кряж всегда приходит с первым снегом. Времени у нас почти не осталось.

Они стояли плечом к плечу, вглядываясь в безмолвную тайгу. Река внизу ворочалась под тонкой ледяной коркой, готовясь к долгому сну. Оба понимали: завтра начнётся их настоящая война за это прошлое, которое внезапно стало их единственным настоящим.

Глава 3

ГЛАВА - 3.

Первый снег пришёл ночью, без предупреждения. Укрыл мир белым саваном и остался. Утром деревня проснулась преображённой: лиственницы сбросили последнюю хвою и замерли — чёрные, словно обугленные спички, воткнутые в глубокий сугроб. Река потемнела, пошла нехотя, густея от холода, будто человек, которому не хочется покидать тёплый дом, но долг велит идти в путь.

Северов вышел из зимовья, вдохнул колючий воздух и негромко бросил в пустоту:

— Ну вот. Началось.

— Что началось? — отозвался Пётр Игнатьич, выходя следом с охапкой дров.

— Зима.

Промысловик посмотрел на него с лёгким прищуром, в котором читалось снисхождение старого таёжника:

— Зима в ноябре начинается, парень. А это так… снежок.

— И долго она здесь? — спросил Артём.

— До апреля. А бывает, и май прихватит.

Северов помолчал, переваривая новость. Пять месяцев ледяного плена.

— Хорошо живёте, — наконец выдохнул он, глядя на пар, вырывающийся изо рта.

Пётр Игнатьич лишь пожал плечами: для него это было так же естественно, как смена дня и ночи.

Жизнь в Сибири рубежа веков оказалась испытанием, к которому ни десантная выучка Северова, ни разведывательный опыт Волкова не готовили их в полной мере. Физическая тяжесть не пугала — молодые тела работали как часы, выносливости было в избытке. Проблема крылась в мелочах: в бесконечной череде действий, которые в двадцать первом веке решались поворотом крана или нажатием кнопки, а здесь требовали времени, сноровки, а иногда и кровавых мозолей.

Настоящим открытием стала баня. На третий день после снегопада Пётр Игнатьич объявил банный день. Северов, пригнувшись, шагнул вслед за хозяином в крохотный, почерневший от времени сруб у самой кромки льда — и через двадцать минут выскочил обратно, жадно хватая ртом морозный воздух.

Волков ждал своей очереди, сидя на бревне.

— Ну как? — поинтересовался он.

— Там темно, как в аду, а камни раскалены докрасна, — выпалил Северов, пытаясь отдышаться. — Там и так дышать нечем, а он всё плещет из ковша да веником хлещет. Я думал, с меня сейчас кожа слезет.

— Это баня, Артём. Ты что, в Москве в сауны не ходил?

— Ходил. Но там хоть градусник на стене висел и вентиляция была. А здесь… здесь просто запредельный жар и абсолютная тьма.

Волков вздохнул, убрал свой неизменный блокнот и шагнул в клубы пара. Вышел он через полчаса — красный, как варёный рак, с прилипшим к уху берёзовым листом.

— Ну? — с надеждой на сочувствие спросил Северов.

— Записал наблюдения, — невозмутимо ответил Волков, отряхиваясь. — Крайне информативно. Полезно для иммунитета.

Еда стала вторым открытием. Рацион был прост до аскетизма: щи, каша, изредка рыба. Хлеб Матрёна пекла раз в три дня — огромные, тяжёлые ржаные караваи. Северов, взяв первый кусок, долго и вдумчиво жевал, глядя в заиндевевшее окно.

— Зубы, — сказал он наконец.

— Что — зубы? — не понял Волков.

— Хорошо, что они у нас сейчас молодые. Настоящий ржаной хлеб требует крепких челюстей.

С рыбой дела пошли быстрее. Пётр Игнатьич научил Северова бить хариуса острогой. Стоять на носу лодки в полной неподвижности, когда ледяная вода Тунгуски течёт под ногами, а мороз щиплет лицо — это требовало терпения снайпера. Северов учился молча, и когда на второй день принёс связку крупной рыбы, старый промысловик лишь скупо кивнул. Это была высшая похвала.

Но репутацию им сделал не топор и не острога, а случайность. Прохор, молчаливый сосед, пришёл с гноящейся раной на голени. Северов, вспомнив армейские курсы тактической медицины, промыл её крепким соляным раствором, вырезал омертвевшие ткани и наложил чистую повязку. Когда через два дня Прохор принёс за это жирного зайца, Артём был в замешательстве.

— Я просто рану обработал, — удивлялся он вечером, вертя в руках зайца.

— Ты не понимаешь, — серьёзно ответил Волков. — Здесь нет антибиотиков и фельдшера. Для него это была угроза жизни. Теперь у нас есть то, чего не купишь за деньги — репутация знахарей. В этих местах это важнее любых документов.

Вслед за Прохором потянулись и другие. Старуха Пелагея, сухая и острая на язык, пришла с болями в спине. Северов показал ей пару упражнений и объяснил, как прогревать поясницу раскалённой солью. Пелагея разогнулась, осторожно повернулась и посмотрела на Северова как на чудотворца.

Мирная жизнь закончилась на одиннадцатые сутки. Волков, обладавший чутким слухом разведчика, услышал разговор Матрёны с соседкой. Речь шла о Верхнем Камне — крохотной деревне выше по реке. Кряж отправил туда двоих своих людей. Они не просто взяли дань — они заняли одну из изб, избивая хозяев и терроризируя женщин.

— Это начало, — сказал Волков, когда они с Северовым вышли к реке. — Кряж умный. Он не захватывает всё сразу, он пробует нас на прочность. Установление контроля над территорией. Классика.

— Ты откуда такие термины знаешь? — хмуро спросил Северов.

— Я сам их применял. В Чечне. Только по другую сторону.

Волков замолчал, а Северов долго смотрел на тёмный, тяжёлый лёд.

— Это не наша война, Пётр. Мы здесь чужие.

— Ошибаешься, — отрезал Волков. — Как только мы съели их хлеб и сели к их огню — она стала нашей. И ты это понимаешь не хуже меня.

Разговор с Черкасовым лишь подтвердил худшие опасения. Фёдор Силантьич был мрачен:

— Мужики запуганы. Кряж за неповиновение избы жжёт, людей калечит.

— Теперь есть мы, — коротко ответил Северов.

Черкасов глянул на дощатую перегородку.

— Варя, зайди, — негромко позвал он.

Девушка вошла в комнату, легко откинув холщовый занавес. Лет девятнадцати, с туго заплетённой косой и цепким, не по-девичьи спокойным взглядом. Докладывала сухо, по-военному: двое бандитов, Силком и Чернявый. Один — рыжий, кряжистый; другой — юркий, хитрый. Вооружены берданкой и двустволкой. Ночуют в крайней избе, пьют беспробудно.

— Откуда знаешь? — Северов вгляделся в её глаза.

— Ходила смотреть, — пожала плечами Варвара. — Кто-то же должен знать правду.

План Волкова был тонок и опасен. Вместо того чтобы просто перебить бандитов и навлечь на деревню гнев всей шайки Кряжа, он решил сломать их изнутри.

— Непонятное пугает сильнее пули, — объяснял он. — Я хочу, чтобы они бежали в ужасе и посеяли сомнение в голове самого Кряжа.

В Верхний Камень их вела Варвара. Она шла впереди, легко читая заснеженный лес, и Северов невольно любовался её уверенными, экономными движениями. Но на подступах к деревне он остановил её.

— Останешься здесь.

— Почему это? — возмутилась она, вспыхнув.

— Потому что это работа, а не прогулка, — твёрдо отрезал Северов. — В лесу останешься, будешь ждать нашего сигнала. Это не обсуждается.

Варвара посмотрела на него с упрямством, способным сдвинуть скалу, но спорить не стала. Только сжада губы в тонкую линию.

Тайга молчала — огромная, вечная, равнодушная. Она умела ждать своих героев, в какое бы время они ни родились.

Глава 4

Верхний Камень засыпал тяжело и тревожно — как засыпает человек, в душу которого закрался гнетущий, липкий страх. Огни в избах гасли один за другим, и вскоре лишь в крайнем доме, у самой кромки леса, продолжало мерцать мутно-жёлтое пятно окна, похожее на незаживающий нарыв.

Там пили. Силком, широкий и рыжебородый, развалился на хозяйской лавке с видом человека, которому весь мир задолжал и до сих пор не расплатился. Его ручищи, когда-то гнувшие подковы на спор, теперь тяжело покоились на столе рядом с четвертью мутного самогона. Напротив клевал носом Чернявый — юркий, белобрысый, с вечно бегающими глазами. Он пил мало, «берёг голову», и Силком ценил это качество в напарнике, хотя в душе и считал его трусоватым.

За стеной избы дышала глухая ноябрьская тайга. Силком привык к ней за годы бродяжничества: для него она была лишь декорацией к лихой жизни. Задув свечу, он повалился на лавку и провалился в тяжёлый, нездоровый сон.

Северов и Волков подобрались к Верхнему Камню ещё в сумерках. Пока Артём наблюдал за опушкой, Пётр, словно тень, обошёл избу, изучая стены и запоры.

— Нам нужно, чтобы они ушли сами, — шептал Волков, укрывшись за поваленным кедром. — Побитый враг возвращается с подкреплением, а напуганный до икоты — будет бежать до самого Иркутска. Человек боится двух вещей: боли и непонятного. Боль рождает злобу, а непонятное растёт в голове само, лишая воли.

— Что именно ты задумал? — Северов привычным жестом проверил нож на поясе.

— Входим бесшумно. Дверь на засове, но я поддену щеколду через щель. Сначала вяжем ружья, потом будим. Никаких криков и угроз — говорим тихо. Тихий голос, знающий твоё имя и твои грехи, страшнее любого вопля.

— Какие грехи? — хмыкнул Северов. — Мы их знать не знаем.

— Знаем, — тихо отозвался Волков. — Пока ты смотрел на опушку, я сидел под окном. Они в пьяном угаре, как на исповеди, говорили о своей судьбе горемычной, — продолжил Волков. — Силком рассказывал про Тобольск и мать, а Чернявый бредил про какого-то Митьку, которого утопил. Я всё запомнил. Теперь используем их же слова против них.

Волков помолчал, а затем пристально посмотрел на напарника:

— И главное, Артём… Никаких твоих ухмылок и хмыканья. А то рухнет весь антураж.

В избу вошли в третьем часу ночи. Дверь поддалась без скрипа: Волков ловко сдвинул деревянный засов. Северов приоткрыл её — ровно настолько, чтобы верхний край не зацепился за косяк, — и, уперевшись пальцами под низ, бесшумно снял с навесов.

Внутри стоял тяжёлый дух перегара, кислых щей и залежалой овчины. В багровых отсветах догорающих углей Северов разглядел у входа берданку и двустволку.

Артём достал паракорд и за сорок секунд наглухо притянул приклады к тяжёлому кованому крюку в стене. Морской узел держал намертво. Он кивнул Волкову.

Тот уже стоял над Чернявым. В красном полумраке фигура Волкова казалась неестественно длинной, а лицо — застывшей маской. Он опустился на колено и заговорил прямо в ухо спящему — ровно, монотонно, как капает вода в пустую бочку:

— Чернявый... ты слышишь меня. Не открывай глаза. Слушай. Мы знаем, что ты из Красноярска. Знаем про Митьку Рябого, которого ты оставил в воде восемь лет назад. Мы знаем всё.

Чернявый открыл глаза и замер. Тело сковало, словно заклинивший механизм. Лицо над ним не моргало. В его мире живые люди так не смотрели и таких вещей знать не могли.

Тем временем Северов присел рядом с Силкомом. Тот проснулся раньше — инстинкт каторжника не подвёл — и теперь лежал, боясь пошевелиться.

— Силком, — негромко произнёс Северов. — Ты из Тобольска, из дома мясника Ерохина. Твою мать звали Агафьей. Ты всегда чувствуешь, когда надо уходить. Уходи сейчас, забирай напарника и не оборачивайся. Иначе то, что мы сделаем с вами, будет хуже каторги.

Северов чуть подался назад и задел коленом тяжёлый чугунок, стоявший у печи. Тот выкатился на середину избы с оглушительным, колокольным звоном.

Это стало последней каплей. Силком вскочил, ударился головой о низкую матицу и рванулся к ружьям. Дёрнул раз, другой — приклады не поддавались, словно их держала невидимая рука.

— Чернявый, вставай! Уходим! — сорванным голосом заорал он.

Они вылетели из избы, как пробка из бутылки. Чернявый — в чём был, Силком — в одном валенке, сверкая белой пяткой по насту в лунном свете. Скрип снега быстро затих в глубине тайги.

Северов стоял посреди избы, не сводя глаз со злополучного чугунка. Затем перевёл взгляд на Волкова. Тот сохранял невозмутимость, хотя в глазах плясали озорные искры.

— Чугунок, — констатировал Северов.

— Это называется, — Волков сделал умное лицо, — форс-мажорное усиление психологического эффекта. Чугунок, Артём, великая вещь. Сработал лучше любого пистолетного выстрела.

Северов не выдержал и, прислонившись к стене, беззвучно рассмеялся. Смеялся долго, до слёз, вспоминая белую пятку Силкома.

— Отсмеялся? — спросил Волков. — Пошли. Валенок я на гвоздь у двери повесил, пусть хозяин забирает.

Варвара ждала их у старой ели. Увидев два трофейных ружья, она лишь коротко выдохнула.

— Как вы это сделали? — спросила она по дороге назад.

— Поговорили, — усмехнулся Северов. — Ну и чугунок помог.

Они шли по заснеженной тропе. Луна заливала тайгу мертвенным синим светом, и Северов вдруг поймал себя на мысли, что замечает красоту этих мест — иней на лапах елей, искры на снегу — как замечают что-то своё, кровное.

— Ты никогда не хотела уехать отсюда? — спросил он Варвару.

— Хотела когда-то, — ответила она, не оборачиваясь. — Думала, в Иркутске жизнь другая. А потом поняла: иная жизнь — не значит лучшая. Я знаю своё место. А ты?

Северов промолчал. Он ещё не определился со своим местом в девятнадцатом веке, но чувствовал: это «место» всё чаще оказывается там, где рядом идёт эта прямая, упрямая женщина.

Утром Нижний Камень бурлил. Вести о позорном бегстве кряжовских людей облетели дворы быстрее пара. Черкасов, увидев новые ружья, лишь прищурился.

— Хорошая работа, — сказал он. — Кряж теперь не двоих пришлёт. Сам придёт. Есть один человек, который знает его лучше всех — Фрол Сивый, старый казак, живёт выше по реке.Что то было между ними, но Фрол об этом молчит. Завтра пойдёте к нему, он должен помочь.

На рассвете Северов обнаружил, что его шапка исчезла с лавки. После долгих поисков он нашёл её на заборном столбе. Рядом, с видом абсолютной непричастности, сидела рыжая жирная кошка.

Северов поймал взгляд Варвары в окне кухни. Её плечи мелко тряслись, хотя лицо оставалось серьёзным.

— Это она, — шепнул Северов Волкову. — спрятала и проверяет, как я отреагирую.

— Это хорошая примета, — отозвался Волков, укладывая блокнот. — Значит, ты ей интересен. Пошли, нас Фрол ждёт.

Три тени скользнули на север по узкой тропе. Тайга приняла их привычно — Морозной тишиной.

Глава 5

Дорога к Фролу Кузьмичу уводила туда, где тайга переставала быть просто лесом, превращаясь в древнее, суровое божество. Тропа шла вдоль реки: сначала по открытому, продуваемому ветром берегу, а когда упёрлась в отвесную скалу, нырнула в глухую чащу. Варвара шла впереди, считывая едва заметные знаки: примятый под снегом мох, надломленную ветку, особый наклон кедровых лап.

Мороз с ночи окреп. Воздух стал сухим и ломким, словно тонкое стекло. Дыхание мгновенно оседало инеем на воротниках, а деревья вдоль берега застыли, осыпанные серебристой пылью, будто погруженные в ледяной сон.

— Далеко же он забрался, — негромко заметил Северов, чувствуя, как холод пробирается под полушубок.

— На то и расчёт, — отозвалась Варвара, не оборачиваясь. — Людей он не жалует. Говорят, раньше совсем другим был — весёлым, да озорным. А потом в нём что-то перегорело. Вернулся со службы — и как отрезало.

Тропа круто пошла вверх. Здесь стояла такая тишина, что было слышно, как под собственной тяжестью оседает снег на ветвях. Кедры в три обхвата плотно закрывали небо, и в этом вечном сумраке Северов чувствовал себя чужаком, случайно зашедшим в неведомый храм.

— Варвара, — спросил он, когда они выбрались на гребень, — а он тебя не прогонит?

— Меня — нет. Он помнит меня ещё девчонкой, когда я таскала ему порох из отцовской лавки. — Она обернулась, и её глаза на морозе казались ярче обычного. — Он груб, Артём. Но зла в нём нет. Просто он видит в людях то, что они сами от себя прячут.

Зимовьё Фрола примостилось на самом краю обрыва, там, где Тунгуска с яростью разбивалась о скалы, делая крутой поворот. Северов оценил позицию сразу — по-военному, чётко и без лишних эмоций: обзор на версту в обе стороны, подойти незамеченным невозможно. Идеальная оборонительная точка.

Первым их встретил пёс. Огромный серый кобель с рыжиной на груди вышел из-за угла беззвучно. Он сел в трёх метрах и уставился на пришельцев жёлтыми, почеловечески проницательными глазами, словно взвешивал их души на невидимых весах.

— Буян, свои, — негромко бросила Варвара.