Андрей Сибиряков Туман над Тунгуской

Глава 6

Зима пришла в ноябре — не вкрадчиво, а сразу, за одну ночь, как приходит окончательное решение, которое долго откладывали. Утром мороз перевалил за двадцать градусов. Река встала, скованная ледяным панцирем, а тайга укрылась снегом так основательно, словно легла спать до апреля и не желала, чтобы её тревожили.

Деревня притихла и словно уплотнилась. Жизнь переместилась из открытых дворов в натопленные избы. Дни стали короткими, как вздох: между рассветом и закатом помещалось ровно столько времени, сколько требовалось для самого необходимого. Разговоры стали скупыми, движения — экономными. В морозном воздухе то и дело «стреляли» брёвна в стенах — резкий звук, похожий на далёкий выстрел. Тайга учила людей беречь тепло и слова.

Артём Северов привыкал к этому ритму не умом, а телом. Его тело принимало холод не как врага, а как естественную данность. Работа с топором стала утренней молитвой. Инструмент в руках с каждым днём слушался увереннее, и Пётр Игнатьич теперь смотрел на него без прежнего удивления — не как на соседа, а с тем скупым мужским уважением, которое не требует лишних слов. Северов чувствовал: за три недели он начал понимать беззвучный язык Сибири, почти забытый им в суете своего века.

Пётр Волков пришёл к Надежде Павловне на четвёртый день после их встречи. Он медлил, убеждая себя, что есть дела важнее — план борьбы с Кряжем, изучение карт Фрола. Но, поколебавшись ещё немного, всё же сунул блокнот в карман и отправился к дому, где находилась школа.

Надежда Павловна открыла дверь сразу, словно ждала. Её горница при школе была маленькой, но удивительно обжитой: стопки тетрадей, раскрытая книга на столе, географическая карта на стене. Особое внимание Волкова привлёк рисунок углём над окном — берёзка в снегу.

— Вы не учёный, — сказала она прямо, когда они сели за стол. — Учёные смотрят на местность. А вы — на выходы. Когда вошли, первым делом оценили окно и дверь. Это привычка другого рода.

Волков признал её наблюдательность. Они говорили долго: о книгах, о её ученике Мишке, который жадно тянулся к грамоте, о том, почему она променяла Томск на эту глушь.

— Мне нужно видеть, как человек открывает что-то впервые, — объяснила она.

— Это не про детей, — заметил Волков. — Это про вас. Вы не любите, когда всё известно заранее.

Уходя, Волков чувствовал редкое ощущение: его увидели. Не как офицера или аналитика, а как человека. Это новое чувство он нёс осторожно, как несут хрупкое стекло по скользкому льду.

Пока Волков вёл свои беседы, в деревню пришла беда. Матрёна ворвалась к Черкасову, едва переводя дух: её шестилетний Ванятка слёг с высокой температурой.Северов осмотрел мальчика: тот горел, дышал часто и поверхностно — гнойная ангина.

В его прежнем мире такое лечилось антибиотиками. Здесь оставались только травы, мёд, тепло — и уверенность того, кто знает, что делает.

— Травы! Шалфей, календулу, малину! И мёд — живо! — скомандовал он Варваре.

Больше часа он не отходил от постели: полоскания, компрессы, горячее питьё. Варвара принесла бабушкино средство — горшочек с мазью из нутряного жира и еловой смолы.

— Ты умеешь лечить, — сказала она позже, когда они вышли в холодные сени. Пар от их дыхания смешивался в морозном воздухе. — Ты точно знал, что делать.

Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде читалось нечто большее, чем благодарность:

— Ты хороший человек, Артём. Я рада, что вы здесь. Оба.

Вечером у Черкасова собрались пятеро. За столом, под негромкий голос Надежды Павловны, говорившей о школе, своих учениках и о том, что не хватает тетрадей, пили брусничную наливку, закусывая мясным пирогом и соленьями. Северов, сидя рядом с Варварой, ловил себя на мысли, что никогда прежде не чувствовал себя таким живым.

— Я хочу сказать... — тихо произнёс он, помогая ей убирать со стола. — Не знаю, сколько мне отмерено здесь, но пока я рядом — я хочу, чтобы ты была со мной, ты мне очень нужна.

Варвара промолчала, но на секунду накрыла его ладонь своей.

А в это время на взгорке за крайней избой, в тени вековых кедров, замер Кряж. Он не сводил глаз с окон черкасовской избы, где за стёклами мелькали силуэты Северова и Волкова. Он уже видел их раньше — в деревне, когда они проходили по улице или стояли у поленницы. С расстояния в сотню шагов для любого другого — просто двое чужаков. Но для бывшего унтера их выправка, скупая точность движений и привычка оглядываться говорили яснее любых слов. «Военные, — подумал он с глухой яростью. — Профессионалы».

Восемь лет в тайге научили Кряжа главному: быть невидимым. Он умел наблюдать так, что его не замечали даже опытные охотники. Поэтому ни Волков, ни Северов до сих пор не чувствовали на себе его взгляда.

Неизвестность раздражала, лишая привычного контроля. Кряж не просто наблюдал — он впитывал ритм их жизни: время, когда гаснут огни, привычку выходить во двор. Пальцы нащупали рукоять револьвера под тулупом. Тихий набег за провизией отменялся. Теперь это была разведка перед боем.Он развернулся и бесшумно растворился в тайге, но холодное предчувствие уже вгрызлось в душу. Кряж понял: убрать таких будет непросто, с ними надо воевать, и для этого потребуется каждый человек из его банды. Он шёл как матёрый зверь, прикидывая в уме заряды, ружья, позиции стрелков. Он готов был превратить эту зимнюю тишину в личную войну.

Глава 7

Ванятка поправился удивительно быстро, как это бывает только с крепкими деревенскими детьми. Когда утром Северов заглянул в избу Матрёны, мальчик уже сидел на полатях, с сосредоточенным видом уплетая кашу. Жар отступил, оставив лишь лёгкую бледность, а горло, которое Северов осмотрел со всей строгостью, почти пришло в норму.

— Ещё два дня избы не покидать, — распорядился Артём, и в его голосе прорезались привычные командирские нотки. — Никакой улицы. Пить только горячее.

— Скучно дома-то, — вздохнул Ванятка, но под строгим взглядом матери немедленно вернулся к каше.

Матрёна проводила Артёма до крыльца. На морозе она внезапно коснулась его руки — её ладони, натруженные и горячие, крепко сжали его пальцы.

— Спасибо тебе, Артём, — тихо сказала она. — Ты добрый человек, хоть и прячешь это за суровостью.

Северов лишь неопределённо кивнул и зашагал по скрипучему снегу в сторону зимовья. Слова Матрёны зацепили его: он привык прятать чувства — за годы службы это стало не просто защитой, а второй кожей. В его мире открытость была уязвимостью, а уязвимость — риском. Но здесь, среди вековой тайги, всё казалось прозрачным, как лёд на Тунгуске.

В зимовье Волков снова склонился над кожаной картой Фрола.

— Ванятка в строю, — сообщил Северов, присаживаясь к столу. — Теперь я у местных в чине официального знахаря.

— Репутация — ценный ресурс, принимай как данность, — Волков даже не поднял головы, ведя пальцем по выжженным линиям. — Смотри, Артём. На западной тропе сопка слишком крутая, с грузом застрянем. Но есть изгиб ниже по течению — там перекат. Зимой вода уйдёт, будет не глубже колена.

— В ледяную-то воду? — прикинул Северов.

— Неприятно, зато Кряж там дозоров не держит. Никто в здравом уме в такой мороз туда не полезет.

— Значит, полезем мы, — отрезал Артём.

Разведчик от Кряжа появился около полудня. Северов заметил его у колодца: мужик в потрёпанном полушубке возился с воротом, но делал это как-то неловко, слишком часто оглядываясь по сторонам. Он изучал дворы, постройки и людей с той методичностью, которая не свойственна простому охотнику.

Волков, выглянув в окно, подтвердил подозрения:

— Кряжов человек. Осанка выдаёт, да и в плече что-то — либо старое ранение, либо привычка носить тяжёлое. Прислал проверить, кто мы такие.

Вместо того чтобы прогнать чужака, Волков решил устроить «спектакль». Они вышли вдвоём, неторопливо, как люди, занятые важным делом. Северов нёс узду, Волков — блокнот. У колодца они остановились как бы невзначай.

— Откуда путь держишь? — буднично спросил Северов.

Мужик буркнул, не поднимая глаз:

— С верховьев. Соболя нет, к острогу подаюсь.

— Разумно, — подхватил Волков, демонстративно раскрывая блокнот. — Мы тоже скоро к Подкаменной двинемся. Там военная партия стоит, топографы Генштаба край описывают. Буду с ними карту заканчивать.

Ложь была выверена до мелочей: упоминание Генштаба должно было заставить Кряжа занервничать. Разведчик слушал молча, лицо его оставалось каменным, но Волков видел, как тот жадно ловит каждое слово. Вскоре «охотник» подхватил ружьё и зашагал в сторону леса.

— Понёс новость, — подытожил Северов.

— Пусть ждёт топографов, — усмехнулся Волков. — Это даст нам пару дней форы, пока он будет проверять легенду.

Днём Северова настигла Пелагея. Она подошла со своей обманчивой старушечьей неспешностью и сразу взяла быка за рога:

— Слыхал, внучка моя приехала? — прищурилась она. — Хорошая девка, тихая, работящая. Помнишь, что я тебе сказывала?

Северов замялся, чувствуя себя нашкодившим курсантом перед генералом.

— Пелагея Никитична, у меня... обстоятельства сложные.

— Обстоятельства всегда сложные, пока их не решишь, — отрезала старуха. — Знаю я твои обстоятельства — у Черкасова вечерами пропадаешь. Варька — девка справная, но твоя ли она — ещё бабушка надвое сказала. Приходи знакомиться, не убудет.

Артём пообещал зайти, лишь бы закончить разговор. Обернувшись, он увидел Варвару: она стояла у угла избы с вёдрами и, судя по лицу, слышала всё.

— Слышала? — прямо спросил он.

— Слышала, — она не отвела взгляда. — Пелагея добрая, внучка у неё и правда хорошая.

— Варвара, не надо так.

— Как — так?

— Ты знаешь. Я не ведаю, что будет завтра, но сейчас мне понятно только одно — ты.

Варвара замерла. Взгляд её потеплел, но она лишь крепче перехватила дужки вёдер.

— Тогда зачем к внучке идти обещал? — в её голосе проскользнула ревность, которую она так тщательно скрывала. — Иди уж, познакомься.

Она быстро ушла. Северов смотрел ей вслед, с грустной улыбкой понимая: женщины не меняются веками.

Волков тем временем снова был у Надежды. В её маленькой горнице горели две свечи, на столе лежала тетрадь, исписанная мелким почерком.

— Письма? — спросил он.

— И письма, и просто... мысли, — призналась она. — Глупо для взрослой женщины вести дневник, как гимназистка.

— Это не глупо, это честно. Дисциплина для ума.

Они долго говорили о тишине и одиночестве. Волков впервые в жизни облёк в слова то, что знал всегда: аналитическая работа превращает человека в стороннего наблюдателя, который постепенно забывает, каково это — быть внутри самой жизни.

— Это одиноко, — тихо отозвалась Надежда.

— Да. Одиноко.

В этом признании оказалось больше близости, чем в любом физическом жесте. Когда он уходил, она вышла на крыльцо, накинув поверх платья лишь тяжёлый тулуп. Мороз обжигал, но Надежда сделала шаг навстречу и быстро, почти невесомо коснулась губами его щеки.

— Осторожно там, Пётр, — прошептала она.

Волков шёл по тёмной деревне, и впервые за десятилетия ему было по-настоящему тепло.

Мирную тишину ночи нарушил Буян: пёс гавкнул на подходящего Волкова по-особенному, признав своего. Следом в избу вошёл Фрол Кузьмич, тяжело опустился на лавку и сразу перешёл к делу:

— Новости плохие. Кряж собирает людей. Хочет ударить всеми силами, чтобы показать, кто здесь хозяин. И ещё — он отправил человека в острог. Вынюхивает у пристава, нет ли на вас двоих запроса. Если поймёт, что за вами никого нет — придёт не мешкая.

— Мы должны быть в остроге раньше его человека, — Волков уже натягивал куртку. — Если пристав скажет ему, что мы — никто, Кряж ударит без раздумий. Если услышит про экспедицию и Генштаб — замешкается. Нам нужно это замешательство.

— Его человек с утра ушёл, да пеше, окольными тропами, — сказал Фрол. — На добрых конях обгоните. Лошади у Черкасова есть, день пути.

Северов поднялся, проверяя нож. Он понимал: если Кряж опередит их, пострадают все — Матрёна, Ванятка, Фрол... и Варвара.

— Разбудим Черкасова сейчас, — бросил он.

Дорога к дому Черкасова заняла считанные минуты. Северов постучал в окно. Дверь открыла Варвара с лучиной в руке — сонная, встревоженная.

— Что случилось?

— Нам нужно уехать. В острог, к приставу. Из-за Кряжа.

Она поняла всё мгновенно. Огонёк лучины дрогнул, отразившись в её глазах.

— Осторожно там, Артём, — тихо сказала она. В этом коротком напутствии было всё, что она не решилась произнести днём.

— Не беспокойся, всё будет хорошо, — ответил он. В темноте ночи этот короткий диалог прозвучал как самая важная присяга в его жизни.

Глава 8

Черкасов помог без лишних слов. Вышел во двор, набросив тулуп прямо на рубаху, выслушал краткий пересказ дела и молча кивнул. Через четверть часа у ворот уже переминались кони — мохнатые, крепкие сибирские «работяги», привычные к лютым морозам.

— Буланого береги, — напутствовал Черкасов, передавая поводья Волкову. — Умный, но своенравный. Не тяни зря — сам дорогу выберет. А Гнедая под Артёмом — та попроще, покладистая.

Фёдор Силантьич замолчал, глядя куда-то в сторону, а затем добавил веско:

— В остроге найдите пристава Прокопия Семёновича Тягунова. Скажите — от меня. Я ему должен был, он знает. Теперь он мне будет должен. Такие вот дела.

Северов уже сидел в седле, когда на крыльце появилась Варвара. Она стояла кутаясь в добротный тулуп.

. В синем предрассветном свете её взгляд казался особенно прямым и неподвижным. Артём смотрел на неё сверху вниз, чувствуя, как этот образ — она на крыльце, морозный пар, холодные звёзды над сопками — впечатывается в память, чтобы согревать его в пути.

— Возвращайся, — тихо сказала она. В этом слове не было ни мольбы, ни сомнения — только чувство заставляющее сердце бится сильнее.

—Обязательно вернусь, — ответил он, и кони тронулись.

Первый час ехали молча. Мороз крепчал, перевалив за двадцать пять. Дыхание людей и коней мгновенно превращалось в густые облака пара, а плечи полушубков подёрнулись инеем. Северов чувствовал странный диссонанс: его пятидесятивосьмилетняя память твердила, что верховая езда — дело изнурительное, но молодое двадцатидвухлетнее тело держалось в седле уверенно, легко ловя баланс и не зная усталости.

— Тягунов, — подал голос Волков, когда дорога расширилась. — Как думаешь, что за человек?

— Не знаю. Черкасов за него ручается, но долг и честность — вещи разные, — отозвался Северов.

— Именно. Пристав в таких местах — маленький царь. Нам нужно предложить ему не просьбу, а выгоду. Точные данные, маршруты, слабые места.

Когда холод начал пробирать до костей — не по-морскому, как на Тихом океане, а медленно и неотвратимо, по-сибирски, — они сделали привал. Разожгли костёр, пили чай из одной кружки на двоих.

— Ты понимаешь, что мы делаем? — спросил Северов, глядя на напарника. — Вместо того чтобы искать путь назад, мы впряглись спасать деревню в девятнадцатом веке.

— Я думал об этом, — ответил Волков, не отрывая взгляда от огня. — Мы не знаем, как попали сюда и есть ли дорога обратно. Но пока мы ждём — с Черкасовым, с Матрёной, с Ванятой происходит беда. Мне всё равно, какой это век. Но не всё равно, что происходит.

Северов молча кивнул. Он и сам это понимал, просто Волков умел формулировать мысли лучше и чётче.

К Нижнеангарскому острогу подъехали в полдень. После глухих деревень он казался почти городом: частокол, церковь, торговые избы и густой запах жилья. Над крыльцом казённого дома вяло колыхался выцветший российский триколор. Флаг был тот же, что и в их времени, но здесь, в этой глуши, он выглядел чужеродно, заставив Северова на секунду замереть.

Прокопий Семёнович Тягунов встретил их в кабинете, заваленном бумагами. Человек с усталым, умным лицом, он сидел в расстёгнутом кителе и домашних тапках. Тягунов предпочитал правду лжи не из высоких побуждений, а из того что: ложь требует слишком много памяти.

Волков говорил двадцать минут, чётко выкладывая данные Фрола: база у Мёртвого порога, девять бойцов, маршруты, западная тропа. Тягунов слушал молча, мерно барабаня пальцами по столешнице.

— Три года Кряж пьёт из нас кровь. Я потерял четверых казаков, — наконец произнёс он. — Писал в губернию — тишина. Почему я должен верить вам?

— Потому что у вас нет выбора, — отрезал Северов. — Через неделю он сам придёт в эти деревни. Можете не верить, но вот тогда и узнаете, правы ли мы были.

Тягунов не много помолчав кивнул. Он согласился выделить пятерых боевых казаков — лучших стрелков. Сам он должен был оставаться в остроге: не положено приставу бросать пост, пока служба держится на нём. Условие было одно: Кряжа взять живым для публичного суда. «Закон должен работать», — твёрдо сказал он обращаясь к своим казакам. И добавил, указав взглядом на Северова: — В бою слушайтесь пришлых. Они знают врага.

Ночь на постоялом дворе стала первой, проведённой на настоящих кроватях. Северов уснул мгновенно, а Волков долго лежал, глядя в потолок и вспоминая слова Надежды Павловны: «Можно бояться и всё равно делать».

Утро принесло неожиданность. В сенях они чуть не столкнулись с мужиком, который, судя за заиндевевшему тулупу и загнанному коню, гнал всю ночь из верховьев. Волков и Северов успели спрятаться в каморке у Тягунова, прислушиваясь к разговору за дверью.

«Охотник Лукьян Семёнов» пришёл донести приставу на «двух подозрительных военных», которые «мутят воду» в Нижнем Камне. Тягунов выслушал доносчика и ровно произнёс:

— Я тебя знаю, Лукьян. Ты у меня в бумагах числишься как беглый с Александровского централа, и скамандовал находившимся у дверей кобинета двум казакам - Взять под стражу!

Кряж совершил ошибку, отправив разведчика, который сам был в розыске. Теперь у бандитов не было информации, а у отряда появилось преимущество — внезапность. Решили выступать не завтра, а через два часа.

У коновязи к Северову подошёл ротмистр в отставке Загряжский — пожилой человек с идеально прямой спиной.

— Я слышал разговор. Возьмите меня, — предложил он. — Три года я смотрел, как Кряж бесчинствует, и не видел выхода. Теперь вы появились. Один в поле не воин, но арифметика изменилась.

Волков оценил «арифметику»: восемь против девяти — куда лучше, чем семь против девяти. Кавалерист был принят.

Выехали в полдень. Восемь всадников — пятеро казаков, Загряжский и двое пришлых из будущего — поднимались вверх по реке. Загряжский поравнялся с Северовым.

— Кто то ждёт дома? — негромко спросил ротмистр.

— Женщина, — ответил Артём. — Когда мы уезжали, она просто стояла на крыльце и смотрела вслед.

— Это хорошо, — серьёзно отозвался старый офицер. — Когда женщина провожает молча, глядя вслед, — это важнее, чем показные слёзы и взмахи платком. Это значит — она ждёт и верит.

Они двигались сквозь плотную, непроглядную тайгу — крошечные, живые точки в огромном, равнодушном лесу. Впереди ждал Мёртвый порог, и каждый вёз в седле не только верное ружьё, но и свою, выстраданную правду.

Глава 9

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Вернулись на третий день.

Деревня увидела их издали — цепочку тёмных силуэтов на ослепительно белом льду реки. Они шли рысью в облаке густого морозного пара, который поднимался от разгорячённых лошадей и людей. Кони, почуяв близость конюшни, корм и тепло, торопились с тем спокойным, деловым нетерпением, которое бывает у животных в конце долгого пути.

Пётр Игнатьич выглянул из-за ворот, прищурился на низкое зимнее солнце и скупо кивнул самому себе — живые, значит, порядок. Варвара вышла на крыльцо, кутаясь в тулуп накинув на голову пуховый платок, и стояла неподвижно, пока не высмотрела среди всадников две фигуры, которых ждала.