Сесилия Суарез Галстук

— Это называется функциональное пространство.

— Функциональное пространство — это когда есть куда поставить кружку. У вас даже кружек не видно.

— Кружки в шкафу. Им не обязательно быть на виду.

Он прошёл на кухню, открыл шкафчик и достал две кружки. Белые. Одинаковые. Без рисунка.

— Кофе хотите?

— Нет! — выпалила я.

Он поднял бровь.

— Боитесь повторить утренний сценарий?

— Утренний сценарий стоил вам двенадцати галстуков. Я не хочу, чтобы вечерний стоил вам дивана.

— Диван не пострадает. Он из кожи. Кофе с него легко стирается.

— Я сдала галстуки в химчистку.

Он промолчал. Налил себе кофе и чай для меня. Отпил кофе.

— Садитесь работать.

Мы работали два часа подряд. Серьёзно. Честно. Без шуток, без перерывов и без единой чашки кофе — я дала себе слово не прикасаться к кофе в присутствии Романова ближайшие лет сто. Ошибка действительно существовала. В третьем секторе жилого комплекса «Кристалл» я не учла коэффициент поперечной жёсткости для балок B-12 и B-14, и теперь они «плыли» под расчётной нагрузкой. Если бы строители пошли по моим цифрам, перекрытие пошло бы трещинами через пару лет. Не рухнуло бы — я не настолько бездарна — но трещины в свежем бетоне это приговор для архитектора. Позор. Вечный.

Романов вскрыл мою ошибку, как скальпелем. Методично, слой за слоем, цифра за цифрой. Без злобы, без насмешки. Просто констатировал. Его пальцы порхали по клавиатуре с пугающей скоростью. Я не успевала следить за тем, как он переключается между окнами, формулами и таблицами. Когда он брал карандаш (обычный, чёрный, остро заточенный), линии ложились на бумагу идеально ровно, будто их проводила не человеческая рука, а лазерный принтер. Ни одной помарки. Ни одного лишнего штриха. Карандаш в его пальцах становился продолжением мысли — точной, ясной, беспощадной.

Мы сидели за барной стойкой, разделённые баррикадой из чертежей, распечаток и двух кружек. Ноутбуки жужжали в унисон.

Пару раз он вставал и подходил ко мне сзади, чтобы указать на ошибку в чертеже. Я заранее напрягалась, когда слышала его шаги. Не потому, что боялась критики. Потому, что он подходил слишком близко. Его присутствие за спиной ощущалось физически как изменение атмосферного давления. Воздух сгущался. Запах сандала, цитруса и свежего кофе обволакивал, как невидимый кокон. Его рука ложилась на стол рядом с моей — большая, с длинными пальцами, с выступающими венами — и моё сердце пропускало удар. А потом ещё один.

А потом он наклонился особенно близко. Прямо к моему уху, чтобы показать стык двух несущих конструкций. Его грудь коснулась моей спины, я почувствовала тепло сквозь ткань моей кофты и его рубашки. Его тёплое, размеренное дыхание скользнуло по моему виску. Моё сердце забилось где-то в горле, и я была уверена — он это слышит. Он не мог не слышать этот грохот.

— Климова, — сказал он тихо, и голос прозвучал ниже обычного.

— М-м? — только и смогла выдавить я, потому что язык прилип к нёбу.

— Вы дрожите.

— Нет, — я мотнула головой. Волосы, собранные в небрежный пучок и заколотые карандашом, качнулись.

— Дрожите. Я чувствую, — его ладонь легла на моё плечо. Без нажима. Без движения. Просто зафиксировала. Тепло его пальцев прожгло ткань кофты, как утюг.

— Это это от холода. У вас кондиционер, наверное, слишком сильно работает.

— Здесь двадцать три градуса.

— Значит, это от страха. Вы меня пугаете, Кирилл Андреевич.

— Чем?

— Тем, что стоите так близко. Я не привыкла, когда в моём личном пространстве кто-то находится.

— А Вы привыкайте.

— Зачем? — я набралась смелости и чуть повернула голову. Наши лица оказались в нескольких сантиметрах. Я видела его глаза и своё отражение в них.

— Потому что я не собираюсь отходить.

Секунда растянулась в вечность. Мы замерли — я на стуле, он надо мной — и между нами пробежал электрический разряд. Я чувствовала, как его пальцы чуть сильнее сжали моё плечо. Как его дыхание участилось. Как мои щёки заливает румянец.

А потом он отстранился резко, будто передумал, и я выдохнула. Воздух стал холоднее градусов на десять.

— Пересчитывайте, — бросил он, возвращаясь на своё место. — У вас десять минут. Потом ужин.

— Мы будем ужинать? — я посмотрела на часы. Половина двенадцатого. Мой желудок напомнил о себе голодным урчанием, которое, кажется, было слышно на весь пентхаус.

— Люди обычно ужинают, Климова. Это физиология.

— Я думала, Вы питаетесь солнечным светом и кофеином. И стрессом. Стрессом подчинённых, например.

— Ошибались. Я закажу еду. Есть предпочтения?

Я моргнула. Потом ещё раз. Потом демонстративно оглянулась, будто ища кого-то ещё в комнате.

— Вы спрашиваете о моих предпочтениях?

— Да.

— Вы. Спрашиваете. Меня? — каждое слово я выделила отдельно, пытаясь, чтобы мозг это принял, но он отказывался обрабатывать такую простую информацию.

— Климова, у вас проблемы со слухом или с восприятием реальности?

— Просто Вы обычно не спрашиваете. Вы командуете. Это два разных глагола. «Спросить» и «приказать». Почувствуйте разницу.

Он помолчал. Постучал пальцем по гранитной стойке. Раз, другой, третий. Пауза затянулась.

— Лазанья, — сказал он, наконец. — Из ресторана «Пьяцца» внизу. У них лучшая лазанья в городе. Вас устроит? На десерт тирамису.

— Вы едите сладкое? — я чуть не поперхнулась чаем. — Вы и сладкое?

— А что, нельзя? — его бровь приподнялась на миллиметр.

— Вы похожи на человека, который на десерт грызёт лимон. Или ест сельдерей. Или вообще не знает, что такое десерт, потому что десерт — это эмоции, а эмоции не функциональны.

— Лимоны кислые. Сельдерей безвкусный. А тирамису — сбалансированный десерт. Кофе, маскарпоне, какао. Архитектурно выверенное сочетание слоёв. Текстура, температура, пропорции. Всё, что я ценю.

— Вы только что назвали тирамису «архитектурно выверенным»?

— Да. Это комплимент. Лучший, который я могу сделать еде.

Я покачала головой, пряча улыбку за кружкой чая.

— Это самое романовское описание тирамису, которое я когда-либо слышала. Вы бы ещё чертёж приложили.

Он не улыбнулся, но уголок его губ дёрнулся. На полтора миллиметра. Может, на два.

— Работайте, Климова. Десять минут.

Лазанья оказалась божественной. Я поняла это с первого куска. Курьер оставил бумажные пакеты с логотипом «Пьяццы» прямо у лифта, видимо, так здесь было заведено, и Романов сервировал стол за три минуты. Тарелки белые, глубокие, тяжёлые, из толстого фарфора. Вилки из матовой стали, удобные, с идеальным балансом. Салфетки полотняные, накрахмаленные. Ничего лишнего. Ничего дешёвого. Ничего случайного.

Он выложил лазанью на тарелки аккуратными квадратами, ровными, как архитектурные модули. Сыр тянулся янтарными нитями. Соус бешамель блестел в свете ламп, как жидкий шёлк. Листья базилика лежали сверху, как зелёные флаги. Пахло томатами, свежей выпечкой и чем-то ещё — может быть, счастьем.

Я не сдержалась. Честно, я пыталась. Я напоминала себе, что рядом с Кириллом Романовым нужно быть тихой и профессиональной. Что я вообще-то здесь в статусе пленницы, которую наказывают за испорченные галстуки. Но когда первый кусок растаял на языке — горячий, сливочный, с идеальным балансом мяса, сыра и пасты — из моего горла вырвался стон. Тихий, гортанный, абсолютно неприличный.

— М-м-м-м!

Я замерла с набитым ртом. Романов замер с вилкой на полпути ко рту.

— Что? — спросила я, прожевав.

— Ничего.

— Вы замерли.

— Мне показалось, что Вы издали звук.

— Я издаю звуки, когда ем. Это нормально. Это комплимент повару. В некоторых культурах чавканье считается вежливостью.

— Это был не просто звук, Климова. И мы не в тех культурах.

Я потянулась за стаканом воды, пытаясь спрятать за ним лицо. Щёки горели. Пальцы дрожали.

— А какой же это звук?

Он отложил вилку. Отпил воды — медленно, глядя на меня поверх стакана. Взгляд был тяжёлым. Изучающим.

— Так стонут в постели, а не за столом.

Вода пошла не в то горло. Я закашлялась, прижала салфетку к губам, пытаясь отдышаться.

— Что?!

— Вы меня слышали.

— Я не... я не стонала! Я просто выразила удовольствие! Есть разница!

— Это называется «стонать». В ресторане за такое просят покинуть зал.

— Мы не в ресторане! Мы у вас дома! И здесь нет других посетителей!

— Это не меняет факта. Звук был откровенным. Очень.

Краска залила меня с головы до пят. От корней волос, до кончиков пальцев на ногах. Я чувствовала, как горят даже мочки ушей.

— Простите, — пробормотала я, уставившись в тарелку. — Я не хотела. Это было непроизвольно. У меня просто реакция на вкусную еду.

— Непроизвольно, — повторил он, и в его голосе звякнуло что-то опасное. Что-то тёмное, от чего по моей спине побежали мурашки. — Значит, еда вам нравится. Очень.

— Очень. У вас отличный вкус.

— Я учту, — он вернулся к своей тарелке, как ни в чём не бывало.

А я сидела красная, как спелый помидор, и пыталась понять, что именно он собрался «учесть». Список моих стонов? Частоту моих непроизвольных реакций? Или то, что я стону именно над его едой, в его доме, сидя напротив него в его футболке?

Весь оставшийся ужин я жевала молча. Почти беззвучно. Как мышь, которая боится, что её обнаружит кот. Очень большой, очень опасный кот с серыми глазами.

После ужина Романов убрал тарелки в посудомоечную машину, бесшумную, встроенную, которая, наверное, стоила больше, чем вся моя мебель. Затем взял распечатку со стола, пробежался глазами по цифрам. Кивнул.

— Хорошо. Ошибок нет.

— Я же говорила, что умею считать.

— Вы умеете считать, когда вас контролируют. Без контроля Вы расслабляетесь.

— Без контроля я творю.

— В строительстве не творят. В строительстве считают.

— А архитектура?

— Архитектура — это на пятьдесят процентов математика. Остальные пятьдесят — умение не дать математикам всё испортить.

Я хмыкнула.

— Вы сами это придумали?

— Это цитата моего профессора.

— Хороший профессор.

— Он меня ненавидел.

— Почему?

— Потому что я исправлял его ошибки, — он закрыл ноутбук. — Всё. На сегодня работа закончена.

Я потянулась, хрустнув позвонками. Спина затекла. Шея онемела. Глаза слипались.

— Где мне лечь?

— Гостевая спальня. Первая дверь налево.

— Там есть кровать?

— Кровать, душ, полотенца. В шкафу — чистая одежда. Размер не ваш, но для сна сойдёт.

— Чья одежда?

— Моя.

Я моргнула.

— Вы держите в гостевой спальне свою одежду?

— Это практично.

— А гости?

— Гостей не бывает. Вы первая.

Он сказал это так буднично, что я не сразу осознала смысл. А когда осознала, он уже встал и направился к лестнице — оказывается, в пентхаусе был второй этаж. Все миллионеры такие эксцентричные?

В шкаф я запустила руку и вытащила футболку наугад. Футболка была чёрной. Мужской. Размер XXL. Рукава свисали до локтей. На груди белыми буквами было написано: «Архитекторы делают это с точностью до миллиметра».

Я хихикнула. Вслух. В пустой комнате.

Кирилл Романов носил футболки с пошлыми архитектурными шутками. Кирилл Романов, Ледяной Принц, человек-гранит, хранил в шкафу гостевой спальни футболку с пошлой шуткой. Это было настолько нелепо, что я не могла перестать улыбаться.

Ванная комната сияла. Серый мрамор с белыми прожилками, хромированные смесители, душевая лейка размером с тарелку, зеркало во всю стену с антизапотевающим покрытием: ни единого пятнышка, ни единого развода. Подсветка мягкая, тёплая, встроенная в потолок. Пол с подогревом — мои босые ступни утонули в тепле, как в объятиях. Я включила воду и встала под горячие струи.

Мышцы ныли. Голова гудела от цифр и формул. Перед глазами всё ещё стояли чертежи, красные кресты на моих расчётах и его лицо, когда он наклонялся ко мне, когда его дыхание касалось моего виска. «Я не собираюсь отходить». Эта фраза засела в мозгу, как заноза.

Я ругала себя — долго, с чувством, с матерными вставками, которых никогда не произносила вслух, но которые прекрасно звучали в голове.

— Ты идиотка, Лизавета Климова. Ты полная, абсолютная, безнадёжная дура. Ты стонешь над лазаньей, как над любовником. Ты дрожишь, когда он подходит. Ты смотришь на его руки, когда он перелистывает чертежи, и думаешь о том, как эти руки касались бы тебя. Ты пропала. И Господи, о чём ты вообще думаешь?!

Я тёрла голову его шампунем. Хвойным, мужским, божественно пахнущим, пока кожа не заскрипела. Смывала пену. Стояла под горячей водой, пока пальцы не сморщились, как чернослив. Потом вытерлась пушистым полотенцем, которое пахло дорогим кондиционером. Надела его футболку — она доходила мне до середины бедра, рукава свисали ниже локтей. Волосы, всё ещё мокрые, собрала в небрежный узел на затылке, заколов карандашом. Очки оставила в ванной.

Я вышла в свою гостевую комнату, шлёпая босыми ногами по тёплому полу.

И замерла.

На кровати сидел Кирилл Романов.

В одном полотенце на поясе. Грудь голая — широкая, рельефная, с редкими тёмными волосками между грудными мышцами. Плечи литые, как бетонные опоры. Руки с выступающими венами. Мокрые волосы прилизаны назад, но с кончиков капает вода, стекая по шее, по ключицам, по груди. В одной руке — телефон. В другой — маленькое полотенце, которым он вытирал затылок. Капли воды блестели на его коже в свете ночника.

Он поднял на меня взгляд.

Я открыла рот. Закрыла. Воздух застрял где-то в горле.

— Вы, — выдавила я.

— Я.

— Вы в полотенце.

— И?

— И больше ни в чём!

— Дома я хожу так. После душа я не одеваюсь, пока кожа полностью не высохнет. Это правило. Гигиеническое.

— Но я здесь! Я ваш сотрудник! Я... я стою перед вами!

— Я заметил. Вы мелькаете в поле моего зрения последние пару часов.

— Это неприлично! — мой голос сорвался на писк.

— Это мой дом, — он отложил телефон. — Правило номер один: после душа я сохну. Правило номер два: вы не комментируете. Правило номер три: если вы продолжаете стоять с открытым ртом, я начинаю думать, что вам нравится вид.

Я захлопнула рот. Щёки вспыхнули. Я не знала, куда смотреть. На пол? Слишком гладкий, отражает. На потолок? Слишком высокий, никакого спасения. На его плечи, с которых капли скатывались к ключицам? На его грудь с тёмными сосками? На его живот — плоский, с вертикальной полоской мышц?

Я выбрала потолок. Изучала светильник так, будто от него зависела моя жизнь.

— А где ваша футболка? — спросила я, не опуская глаз.

— На вас.

— У вас десяток футболок!

— Эта — любимая.

— Та, что на мне?

— Та, что на вас.

Я опустила взгляд.

— Хотите забрать? — предложила я, хотя каждая клеточка тела кричала: «За-мол-чи!»

— Нет. На Вас она смотрится лучше, — его взгляд скользнул по моим голым ногам, по краю футболки, по мокрым волосам. Он не улыбался. Он оценивал. Как архитектор, изучающий пропорции. — И она вам идёт. Носите.

Я снова покраснела. Это вошло в привычку. Скоро у меня будет постоянная температура тридцать восемь и пять.

— Так, — сказала я, пытаясь собрать остатки достоинства. — Я собираюсь спать. Я устала. Спокойной ночи.

— Подождите.

— Что?

— Наказание.

Я замерла на полушаге. Босая нога зависла в воздухе, как у цапли.

— Какое ещё наказание?

— За вчерашнее. За двенадцать галстуков. Вы думали, я забыл?

— Вы сказали, что не злитесь! Вы сами это сказали, я слышала!

— Я солгал, — он встал. Полотенце заскользило вниз — он поймал его одной рукой, поправил, но моё сердце успело пропустить три удара. Или четыре. Я сбилась со счёта. — Хорошая ложь. Эффективная. Вы расслабились, а теперь — наказание.

Он прошёл к шкафу и открыл ящик. Достал галстук. Синий. Шёлковый. Шёлк блестел в свете ночника.

— Иди сюда, — сказал он.

— Нет.

— Климова.

— Я не знаю, что Вы задумали, но мне это не нравится.

— А ты доверься.

— Вам? — мой голос сорвался на возмущённый шёпот. — Вы меня похитили! Вы заставили меня работать весь день и пол ночи! А теперь хотите наказать!

— Наказать, верно. За галстуки. За стон. За то, что ты дрожишь, когда я подхожу. За то, что я из-за тебя отвлёкся от сделки и думал о твоих чертовых губах, а не о контракте. Этого достаточно.

— Это не преступление! Это физиология!

— Это отвлекает, — он шагнул ко мне. Медленно. Плавно. Как большой хищник, который знает, что добыча загнана в угол. — Иди сюда, Лизавета. Я не сделаю тебе больно. Я никогда не делаю больно. Это не моя специализация.

— Я Вам не верю.

— Иди ко мне.

Я попятилась. Глупо, спина упёрлась в холодную бетонную стену. Пути к отступлению не было.

Он подошёл вплотную. Остановился в полушаге. Запах его геля для душа, хвои, мускуса обволок меня. Его глаза потемнели. Зрачки расширились, почти поглотив серую радужку. Полотенце держалось на одних бёдрах, и я отказывалась смотреть вниз. Категорически.

— Расслабься, — сказал он. — И не сопротивляйся.

— Легко сказать. У вас глаза, как у акулы.

— Спасибо за комплимент, — он наклонился к моему уху. Его дыхание коснулось мочки, и по всему телу пробежал электрический разряд.

Его губы коснулись моей шеи. Легко, почти невесомо. Я вздрогнула, и мои руки сами вцепились в его плечи. Горячие. Твёрдые. Его ладонь легла на мою талию, не сжимая, просто фиксируя, обозначая свое присутствие. Вторая рука скользнула по плечу, убрала мокрую прядь с шеи, и его пальцы зарылись в мои волосы. Я отдёрнулась — насколько позволяла стена.

Его губы снова коснулись моей шеи.

— Расслабься, Лизавета. Я просто хочу, чтобы ты поняла: контроль — это не всегда страшно. Иногда это приятно.

Его пальцы кругами гладили мою талию. Его губы двигались по шее — поцелуй за поцелуем, и каждый поцелуй был как глоток горячего чая в холодный день. Мои колени ослабели. Я вцепилась в его плечи, чувствуя, как перекатываются мышцы под кожей. Мир сузился до этой точки — до его губ на моей коже, до его пальцев на моём бедре, до его запаха, заполнившего всё вокруг.

И тогда я ощутила шёлк.

Он обвился вокруг моих запястий — быстро, ловко, одним движением. Узел затянулся. Руки оказались за спиной, связанные. Я дёрнулась, но поздно — галстук держал крепко, мягко, неумолимо.

— Что вы делаете?! — вскрикнула я.

— Наказываю.

— Вы... Вы связали меня!

— Заметила? Хорошо.

— Зачем?!

— В воспитательных целях, — он отстранился, любуясь своей работой. Его взгляд прошёлся по моим связанным рукам, по задравшейся футболке, по босым ногам. — Ты испортила мои галстуки. Теперь один из них послужит правосудию.

— Это безумие! Отпустите меня!

— Нет.

— Вы сумасшедший! Вы ненормальный!

— Возможно, — он наклонился к моему уху. Голос стал низким, пробирающим до дрожи. — Но тебе нравится.

— Неправда!

— Правда. Твои зрачки расширены, я вижу. Дыхание учащено — грудная клетка поднимается слишком часто. Пульс — около ста двадцати, я чувствую его прямо здесь.

Он коснулся губами местечка над воротом футболки.

— Хочешь, чтобы я остановился?

— Нет! — выдохнула я и тут же прикусила губу.

— «Нет» — значит, не останавливаться? Или «нет» — значит, остановиться? — В его голосе слышалась усмешка. — Уточни, Лизавета. Я хочу услышать точную формулировку.

Я закрыла глаза. Воздуха не хватало. Сердце колотилось. И где-то в глубине души, под слоями страха, смущения и злости, я знала: если он сейчас отойдёт, я этого не переживу. Вот просто не переживу.

— Не останавливайтесь, — прошептала я.

И тогда он поцеловал меня. По-настоящему.

Кирилл

Она сказала «не останавливайтесь», и мир схлопнулся до размеров этой комнаты. До мягкости её губ.

Я поцеловал её жёстче, чем планировал. Мой язык протолкнулся в её рот, и она ответила сразу, без колебаний, без притворной скромности. Её губы были мягкими, податливыми. Её язык встретился с моим сначала робко, а потом с жадностью, которую она больше не могла и не хотела скрывать.

Её кожа пылала. Бешено бился пульс. Её запястья, связанные за спиной, упирались в стену, и это делало её совершенно беспомощной. Открытой. В моей безоговорочной власти.

Она застонала мне в рот. Тихо, гортанно. Совсем не так, как над лазаньей. Этот звук был глубже, интимнее, он прошил меня от горла до паха, как электрический разряд.

Подхватил ее и опустил на прохладные простыни.

Целовал её плечи, футболка сползла. Кожа была бледной, почти прозрачной, с тонкими голубыми прожилками вен. Я изучал её, как самый важный чертёж в моей жизни. Вот здесь у мочки уха — она вздрагивает и задерживает дыхание. Вот здесь над ключицей — стонет, когда я прикусываю кожу. Вот здесь на внутренней стороне запястья, там, где шёлк галстука касается вен, её пульс ускоряется. Я отмечал каждую точку, как координаты на карте.

Моя рука легла на её бедро — голое, тёплое, покрытое мурашками. Она дёрнулась.

— Тише, — сказал я. — Я держу тебя.

— Я не могу тише, — прошептала она. — Я никогда... У меня не было так.

Я замер.

— Что значит «так»?

Она отвела взгляд.

Она дрожала подо мной, и это бесило.

Не возбуждало — хотя возбуждение никуда не делось. Бесило. Потому что дрожь была не той. Не предвкушением. Не желанием. А чем-то другим.

Я остановился. Рука замерла на её бедре. Губы оторвались от её шеи. Я приподнялся на локте и посмотрел на неё.

Связанные руки за спиной. Волосы рассыпаны по подушке. Глаза огромные, блестящие в полутьме. Футболка задралась до талии, открывая белые трусы и полоску живота. Она была красива — не той красотой, которую снимают для обложек, а другой. Настоящей. Хрупкой. Живой.

Но что-то было не так.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

— Врёшь.

— Я не вру. Просто...

— Просто что?

Она отвела взгляд. Сжала губы. Её пальцы, связанные за спиной, скребли по простыне.

— Лизавета. — Я взял её за подбородок и развернул к себе. — Посмотри на меня.

Она посмотрела. И в её глазах я прочитал то, что не заметил раньше. Не страх. Не стыд. А ожидание провала. Она ждала, что я сделаю что-то не так. Или она сделает что-то не так. Или всё будет не так.

— Расскажи, — сказал я.

— Что рассказывать?

— Ты сказала «у меня не было так». Что было?

Она сглотнула.

— Ну, у меня было два парня.

— И?

— И обоим было всё равно.

Я замер. Внутри что-то сжалось. Не жалость — я не умел жалеть. Что-то другое. Что-то горячее и тёмное.

— Что значит «всё равно»? — спросил я ровно.

— То и значит. Им было интересно только закончить. Побыстрее. Я была не партнёром, а функцией.

Я помолчал.

— Оба?

— Оба. Первый — на первом курсе. Второй — на третьем. Оба айтишники. Может, это у них профессиональное: быстро запустил, получил результат, закрыл программу.

Она попыталась отшутиться, улыбнуться. Улыбка вышла кривой.

— Не шути, — сказал я.

— Это защитное.

Я отпустил её подбородок. Сел на пятки, всё ещё нависая над ней. Она смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах читалось: ну вот, сейчас он разочаруется.

— Ты думаешь, я такой же, — сказал я.

— Я не думаю.

— Думаешь. Я вижу.

— Я... — она запнулась. — Я не знаю, какой ты. Я ничего о тебе не знаю.

— Тогда слушай, — я наклонился ближе, опираясь руками по обе стороны от её головы. Моё лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её. — Я не айтишник. Я архитектор. Я привык работать долго. С вниманием к деталям. Я не закрываю программу, пока не доведу проект до конца. Уяснила?

Её зрачки расширились.

— Это метафора? — прошептала она.

— Это обещание.

Я поцеловал её. Жёстче, чем раньше. Требовательнее. Мой язык протолкнулся в её рот, и я почувствовал, как она отвечает, но всё ещё сдержанно. Всё ещё с оглядкой. Её плечи были напряжены, спина прямая, бёдра сжаты.

Я оторвался от её губ.

— Расслабься.

— Я пытаюсь.

— Плохо пытаешься.

— Ты меня связал! Как тут расслабиться?

— Это другое.

— Что другое?

— Связанные руки не мешают расслабить всё остальное. Ты зажата. Везде. Плечи, спина, бёдра. Ты как бетонная плита после заливки.

— Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент. Это диагноз.

Она фыркнула. Ее броня дала трещину.

Я спустился ниже. Губами — к ключице. Пальцами — по рёбрам, под футболкой. Она вздрогнула.

— Щекотно, — выдохнула она.

— Потерпи.

— Ты всегда так командуешь в постели?

— Всегда. Это моя постель.

— А если я хочу иначе?

— Скажи.

Мои пальцы гладили её живот. Рёбра. Поднимались выше — и замирали. Я не трогал грудь. Я обходил её, как запретную зону. Специально. Пусть ждёт. Пусть захочет.