Сесилия Суарез Галстук

— Я — начала она, но голос сорвался.

— Молчите, — перебил я. — Говорить будете позже. И лучше бы вам придумать слова, которые меня успокоят.

Она сглотнула. Кадыка у неё не было — шея тонкая, бледная, с голубоватыми прожилками вен. Я смотрел на эту шею и думал, что если бы не сделка через десять минут, я бы сейчас развернул её к себе спиной, посадил на стул и заставил рассказать всё. Медленно. С подробностями. С чувством. С раскаянием в голосе. А потом бы уволил. Или нет. Может, не уволил. Может, заставил бы отрабатывать каждый испорченный галстук.

Я прошёл мимо неё, не оглядываясь, ощущая, как её взгляд впивается мне в спину. Викентий Павлович подал мне портфель — тот самый, из тёмно-коричневой кожи, с монограммой «К.Р.», который я купил в Лондоне три года назад. Я взял его, не сбавляя шага.

— Встреча перенесена в «Империал», — бросил я через плечо. — Машина внизу. Климову не увольнять.

— Не увольнять? — переспросил Викентий, и в его голосе проскользнула надежда. Он был слишком предан компании, чтобы радоваться увольнению даже самого бесполезного сотрудника.

— Пока. Я сделаю это сам. Вечером. Или она сделает это за меня. Умрёт от страха, и мне не придётся подписывать приказ.

Климова за моей спиной издала звук — нечто среднее между всхлипом и икотой. Я не обернулся.

Лифт поглотил меня. Двери сомкнулись, отрезая меня от приёмной, где осталась стоять эта девочка с кофейным стаканчиком и лицом приговорённой к казни. В зеркальной стене лифта я увидел своё отражение во весь рост. Тёмно-синий Brioni сидел идеально, плечи расправлены, осанка прямая, всё как обычно. Но галстук Галстук смотрел на меня из зеркала с выражением абсолютного торжества. Единороги улыбались. Один из них — самый наглый, тот что по центру, — подмигивал. Блёстки на его гриве переливались в мягком янтарном свете лифтовых ламп. Я выглядел как аниматор с детского дня рождения, которого по ошибке пригласили на совет директоров.

Я нажал кнопку первого этажа твёрже, чем требовалось. Кнопка послушно загорелась. Лифт плавно заскользил вниз.

Она спрятала мои галстуки. Она вытерла кофе. Она закрыла гардеробную. Она принесла новый кофе. За три минуты — даже меньше, я засекал, — она успела сделать четыре дела, каждое из которых требовало быстрой реакции и холодной головы. И при этом она тряслась от страха, но сделала. Сработала чётко, как сапёр на минном поле. Это было бы почти впечатляюще. Если бы не галстук. Если бы не чёртов галстук с единорогами, из-за которого я сейчас выглядел как клоун. Клоун с платиновыми запонками, но всё же клоун.

Первый этаж. Холл «Романов-Тауэр». Я вышел из лифта и ступил на мраморный пол. Люди оборачивались. Я видел их лица в замедленной съёмке, как в дурацком кино про катастрофы. Охранник у турникета — молодой парень, который всегда вытягивался по стойке смирно при моём появлении, — скосил глаза на мою грудь и забыл закрыть рот. Его челюсть отвисла буквально на сантиметр. Девушка на ресепшене, эффектная брюнетка в очках (она напомнила мне Климову, но более собранную), уронила ручку. Та покатилась по стойке и упала на пол с тихим стуком, который в тишине холла прозвучал как выстрел. Аналитик из отдела рисков — кажется, его звали Олег или Андрей, — встретившийся мне на полпути к выходу, открыл рот, закрыл, покраснел и сделал вид, что изучает что-то в своём телефоне с предельной концентрацией. На его лбу выступила испарина.

Я не останавливался. Мой шаг отбивал ритм по мраморному полу — чёткий, размеренный, как удары метронома. Мимо аквариума с тропическими рыбами — ярко-оранжевые рыбы-клоуны, кажется, тоже уставились на галстук. Мимо стойки консьержа, где ещё одна девушка вздрогнула и пробормотала «Доброе утро, Кирилл Андреевич» на два тона выше обычного. Мимо фонтана в форме логотипа «Бастиона» — куба, балансирующего на ребре. Я мельком подумал, что куб на ребре — это метафора моего текущего состояния. Балансирую. Пока балансирую.

Вращающиеся двери. Улица. Солнце ударило в глаза — неожиданно яркое для ноября, будто сама природа решила добавить спецэффектов к моему выходу. У машины стоял мой водитель — Аркадий, мужчина лет пятидесяти с бычьей шеей, широкими плечами и молчаливым нравом, который я ценил больше, чем его умение водить. Он бывший военный, служил в автобате, потом работал в такси, потом его переманил к себе мой отец, а после смерти отца он остался со мной. Мы не говорили о чувствах. Мы вообще мало говорили. Это был идеальный рабочий контакт.

Он открыл заднюю дверь «Майбаха» — чёрного, блестящего, моего любимого. Я сел, ощущая знакомую прохладу кожаного салона. Аркадий закрыл дверь. И только когда сел за руль и пристегнулся, он поднял глаза к зеркалу заднего вида.

— Кирилл Андреевич, — сказал он своим обычным ровным голосом, но я уловил в нём нотки, которых раньше не слышал. — У вас галстук.

— Я знаю, Аркадий.

— Он розовый.

— Я в курсе.

— И на нём лошади.

— Это единороги.

— Да? — Он моргнул, всматриваясь в зеркало. — А похожи на лошадей. Только с рогами. И блёстками.

— Аркадий.

— Молчу, Кирилл Андреевич. — Он выдержал паузу ровно две секунды. — Просто раньше я такого на вас не видел.

— Я тоже.

Он завёл мотор. «Майбах» мягко тронулся с места, вливаясь в поток машин. За окном проплывал город — серый, деловой, равнодушный к моему галстуку. Небоскрёбы из стекла и стали. Билборды с рекламой нового жилого комплекса — кстати, нашего, «Бастион» строил. Люди на перекрёстах, ёжащиеся под ноябрьским ветром. Они не знали, что в этом городе только что случилась катастрофа розового цвета, и виновница сейчас, вероятно, дрожит в приёмной, ожидая моего возвращения.

Я достал телефон. Открыл чат с Викентием.

«Поднимите записи камер. Хочу знать, что именно Климова делала с галстуками. Посекундно».

Через минуту пришёл ответ.

«Записи с гардеробной нет. Камера в том углу не установлена — вы сами распорядились, чтобы в приватных зонах не было наблюдения».

Разумеется. Я сам отдал этот приказ. Потому что приватность генерального директора — это святое. Потому что я не хотел, чтобы кто-то видел, как я переодеваюсь. И теперь этот приказ обернулся против меня. Моё собственное распоряжение защитило преступника.

Я потёр переносицу. Жест, который я редко себе позволял. Обычно — в минуты крайнего раздражения. Сейчас был именно такой случай.

Девочка. Младший ассистент. Четыре месяца в компании, и за это время она успела перепутать чертежи — один раз, но эффектно, — потерять смету по проекту «Кристалл» (потом нашлась в папке с совершенно другими документами), опоздать на совещание с подрядчиками на двенадцать минут, потому что заблудилась в коридорах собственного офиса. Но при этом — и я ненавидел это признавать — её расчёты были идеальны. Её правки в чертежах спасали проекты. Она видела то, чего не видели архитекторы с двадцатилетним стажем. Когда она склонялась над кульманом, она забывала обо всём. Она грызла карандаш, и её глаза загорались. В такие моменты она была другой. Сосредоточенной. Уверенной. Почти красивой.

Но сейчас я не думал о её глазах. Я думал о том, как именно её наказать.

Я представил, как она стоит передо мной в пустом кабинете. Очки съехали. Бант перекошен на сорок пять градусов, как стрелка сломавшегося компаса. Она говорит: «Кирилл Андреевич, я не хотела». А я смотрю на неё и молчу. Молчание — это оружие. Тяжёлое. Давящее. Я буду молчать и смотреть, пока она не начнёт заикаться. Пока не начнёт повторять одно и то же. Пока не покраснеет до корней этих дурацких русых волос, которые вечно выбиваются из пучка.

А потом я её уволю. Нет. Сначала заставлю объяснить. Потом уволю.

Или заставлю её отработать каждый испорченный галстук. Сверхурочные. Бесплатно. Пусть неделю сидит в архиве и перебирает пыльные папки, сшитые скрепками, которые царапают пальцы. В этой дурацкой юбке, в которой она так неуклюже ходит. В этих туфлях, которые скользят по полу. Пусть пересчитывает сметы вручную, без калькулятора. Пусть проверяет все чертежи по «Горизонту» трижды. Пусть носит кофе — но уже в герметичном контейнере. С крышкой. С защитой от дурака.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Нехорошо. Опасно. Так я улыбался перед переговорами, когда знал, что расклад в мою пользу.

— Аркадий, — сказал я.

— Да?

— Ты когда-нибудь проливал кофе на чьи-то галстуки?

— Нет. Я вообще кофе не пью. Только чай.

— Мудро.

Мы подъехали к «Империалу». Высотка из чёрного стекла, похожая на обсидиановую иглу, пронзающую серое небо. У входа меня уже ждали: администратор, парковщик, кто-то из службы безопасности. Я вышел из машины, поправил запонки, одёрнул пиджак и пошёл к дверям. Аркадий что-то сказал в спину — кажется, «удачи с лошадьми», но я сделал вид, что не расслышал.

Конференц-зал находился на пятидесятом этаже. Панорамные окна выходили на Москву-реку. Вдоль стен стояли флаги — российский, саудовский, флаг «Бастиона». Стол был накрыт: вода, кофе, лёгкие закуски. Всё по протоколу. Я вошёл первым — пунктуальность была моей визитной карточкой, — и ровно через минуту двери открылись снова.

Их было трое. Двое мужчин и женщина. Все в безупречных костюмах. Шейх Абдулла Аль-Рашид, крупный мужчина с седой бородой, умными глазами и манерами, в которых чувствовался опыт десятилетий переговоров. Его сын, Фейсал, молодой, холёный, с часами Patek Philippe на запястье — подарок от отца, вероятно, — и лёгким налётом самоуверенности, которая свойственна наследникам больших состояний. И дочь, Амира, которую шейх привёз «посмотреть на российский бизнес». Амира носила очки в тонкой оправе — почти как у Климовой, — и была похожа на университетского профессора, случайно оказавшегося в мире нефтяных денег. Она смотрела на меня с живым интересом, без тени лести.

Я шагнул вперёд, протягивая руку.

— Добро пожаловать в Москву.

Шейх пожал мою ладонь — крепко, по-мужски. Его сын — чуть слабее, но допустимо. Амира просто кивнула, и я заметил, как её взгляд скользнул по моему галстуку. Задержался. Вернулся к моему лицу.

— Мистер Романов, — сказал шейх по-английски с лёгким акцентом, — какой смелый выбор.

— Благодарю. — Я занял место во главе стола и открыл папку с документами. — Жена Фейсала выбирала.

В зале повисла тишина. Фейсал, который не был женат, удивлённо моргнул. Шейх приподнял бровь. Амира улыбнулась одними уголками губ.

— Это шутка, — пояснил я. — Галстук — результат корпоративной традиции. У нас есть правило: проигравший спор носит галстук победителя. Сегодня утром я проиграл.

— И кто же выиграл? — спросила Амира, поправляя очки тем же жестом, что и Климова. Я отогнал это сравнение, но оно вернулось снова.

— Мой младший ассистент. Девушка с уникальным чувством юмора. Она спрятала все остальные мои галстуки и оставила только этот. Утверждает, что это была случайность. Я склонен сомневаться.

Шейх посмотрел на меня ещё раз — внимательно, оценивающе, — и вдруг расхохотался. Хохот был глубокий, раскатистый, как гром в горах. Фейсал, глядя на отца, тоже рассмеялся. Амира смотрела на меня с улыбкой, в которой читалось что-то похожее на уважение.

— Мне нравится этот человек! — объявил шейх, хлопнув ладонью по столу. — В нашем бизнесе слишком много серьёзных лиц. Все хотят выглядеть идеально. Человек, который может посмеяться над собой, — это человек, которому можно доверять. Если вы готовы прийти на сделку с розовыми единорогами, значит, вы уверены в своём продукте.

— Я всегда уверен в своём продукте, — сказал я. — Единороги — дополнительная гарантия.

Сделка была подписана через сорок минут.

Никаких правок. Никаких дополнительных условий. Они даже не торговались. Контракт на строительство жилого комплекса в Эр-Рияде — двести сорок миллионов долларов, — лёг на стол, подписанный и заверенный. Я смотрел на подписи и не верил своим глазам. Нет, я был уверен в проекте. «Мирадж» был одной из лучших разработок «Бастиона» — мы учли всё: климат, сейсмику, культурные особенности, даже преобладающее направление ветра. Всё было выверено до миллиметра. Но обычно переговоры с арабами длятся неделями. Они торгуются. Они требуют скидок. Они приглашают на ужин, потом на второй, потом — на верблюжьи бега. А тут — сорок минут, и готово.

Причина сидела в приёмной «Романов-Тауэр», дрожала от страха и ждала моего возвращения. Лизавета Климова, младший ассистент, катастрофа на каблуках, только что принесла мне двести сорок миллионов долларов.

После подписания шейх подошёл ко мне ближе. Его лицо было серьёзным, но в глазах плясали искры веселья.

— Мистер Романов, я хочу попросить вас об одолжении.

— Слушаю.

— Привезите вашу ассистентку в Эр-Рияд. Я хочу видеть девушку, которая победила Кирилла Романова. Должно быть, она обладает исключительными качествами.

— Она обладает исключительным талантом создавать катастрофы.

— Исключительные катастрофы — тоже талант. — Шейх улыбнулся. — Моя первая жена, да примет её Аллах, была такой же. Однажды она случайно подожгла занавески на приёме у посла. Знаете, что я сделал? Женился на ней. И ни разу не пожалел. За тридцать лет она устроила столько катастроф, что мне хватило историй для всех моих партнёров. Это делает жизнь интереснее.

Я не знал, что на это ответить. Сравнивать Климову с покойной женой шейха мне показалось неуместным. Я кивнул, поблагодарил за сделку и распрощался. Фейсал пожал мне руку, Амира вручила визитку и сказала, что будет рада обсудить стажировку для своих студентов в «Бастионе». Я пообещал подумать.

В машине я молчал. Аркадий, чувствуя моё настроение, тоже не произнёс ни слова. Он вёл «Майбах» обратно к «Романов-Тауэр», ловко маневрируя в потоке. За окном проплывал всё тот же серый город, но теперь он казался мне другим. Солнце поднялось выше и пробилось сквозь облака, залив небоскрёбы холодным золотом. Люди на тротуарах всё ещё спешили, но теперь я видел в этом не суету, а движение. Билборд с рекламой «Мираджа» — его установят через месяц, — сверкнул в лучах.

Я достал телефон. Открыл чат с Викентием Павловичем.

«Климова ещё на месте?»

«Да, Кирилл Андреевич. Она у себя за столом. Выглядит так, будто её сейчас стошнит».

«Прекрасно».

«Уволить?»

«Нет. Она работает на меня. Сегодня вечером. И все выходные. Дайте ей знать: пусть собирает вещи с расчётом на два дня. Она едет в пентхаус».

Пауза. Я представлял, как Викентий Павлович переваривает эту информацию. Как его мозг, привыкший к чётким сухим инструкциям, пытается соотнести «работа на выходных» с «пентхаусом».

«Осмелюсь спросить: это наказание или?»

«Это работа. И наказание. И то, что она заслужила. Будьте добры, не комментируйте».

«Не комментирую».

Я убрал телефон. Галстук с единорогами всё ещё висел на моей шее, и я не собирался его снимать. Пусть напоминает. Пусть напоминает мне о том, что иногда хаос приносит прибыль, а катастрофа оборачивается триумфом. И о том, что одна маленькая серая мышка с бантом на шее и карандашом в волосах только что изменила ход моих переговоров.

Девочка думает, что уничтожила меня. Девочка думает, что спрятала улики и замела следы. Она не знает, что аудитория, которую она так боялась рассердить, смеялась не надо мной, а благодаря мне. И теперь она будет отрабатывать каждую секунду этого страха. Я не знал, как именно я её накажу. Я не знал, что скажу, когда войду в кабинет. Но я знал одно: я не отпущу её просто так. Не сегодня. Не после того, как её розовый галстук принёс мне победу.

Увольнение — это милосердие. Она его не заслужила.

Она заслужила нечто гораздо более интересное.

Машина неслась по городу, приближаясь к «Романов-Тауэр», и я думал о том, как она поправляет волосы. О том, как она грызёт дужку очков, когда нервничает. О том, как её голос дрожит на моём имени. «Кирилл Андреевич, я не хотела» Нет. Она хотела. Она сделала. И сегодня вечером она мне за это заплатит.

Работой. Временем. Нервами. И, возможно, чем-то ещё.

Я сжал руку в кулак и разжал. Пальцы слушались идеально. Я был спокоен.

Ледяной Принц возвращался в башню, чтобы встретиться с самым нелепым и самым раздражающим сотрудником в его мире.

И впервые за долгое время мне было не скучно.