Сесилия Суарез Галстук

Глава 6. Кофе и последствия

Кирилл

Кофе был горячим.

Я почувствовал это сразу — волна жара прокатилась по груди, животу, по левому бедру, где ткань брюк натянута сильнее. Жидкость пропитала рубашку за долю секунды. Галстук новый, первый раз надетый, купленный в субботу днём, когда я пытался занять себя чем-то, кроме мыслей о ней, потемнел и прилип к шее, как удавка. Брюки в районе правого бедра стали мокрыми, липкими и неприятно ощущались на коже.

— Ой, — сказала она.

— Ой, — повторил я.

Она сидела напротив, прижимая ладонь ко рту. Глаза огромные — в них помещалось целое море ужаса. Янтарные крапинки на радужке, которые я заметил ещё в первую нашу встречу, сейчас были почти не видны за расширенными зрачками. Пальцы дрожали — она сжимала их на коленях, но дрожь всё равно пробивалась. Губы приоткрыты.

Я поднялся. Медленно, никаких резких движений. Никаких эмоций. Эмоции — для слабаков. Эмоции — для тех, кто не умеет контролировать. Я умел.

В голове, как на тактическом планшете, пронеслось несколько фактов. Факты не лгут. Факты не предают. Факты — это единственное, на что можно опереться, когда мир рушится. А мой мир рушился уже второй раз за четыре дня.

Факт первый: она снова облила меня кофе. Второй раз за четыре дня. Статистически — это уже не случайность. Это закономерность. Коэффициент вероятности случайного совпадения — ноль целых, ноль десятых процента. Я проверил бы расчёты, если бы мог оторвать взгляд от её лица.

Факт второй: кофе был чёрный, без сахара, как я всегда пил. Галстук новый, первый раз надетый — на выброс. Брюки и рубашка под вопросом. Может быть, химчистка спасёт. Может быть, нет. Три предмета гардероба. Минус три, и это не считая тех двенадцати галстуков в пятницу. Она уничтожила уже пятнадцать предметов моего гардероба за четыре дня. Никто не уничтожал мой гардероб с такой скоростью. Даже отец, который однажды в гневе выбросил все мои вещи с балкона.

Факт третий: я не зол, я в ярости. Это разные вещи, и я давно научился их различать. Злость — горячая, быстрая, проходящая. Она вспыхивает и гаснет за минуту, как спичка на ветру. Злость можно подавить усилием воли, можно запереть в дальнем ящике сознания и забыть. Ярость же холодная, методичная, как хорошо спроектированное здание. Она не вспыхивает, она разгорается медленно, от фундамента к крыше. Она требует выхода — не крика, не битья посуды. Она требует наказания. Продуманного. Неотвратимого. Такого, которое запомнится надолго. Ярость хотела наказать её. Сильно. Немедленно. Может быть, связать её снова. Может быть, оставить её здесь, в кабинете, на весь вечер, пересчитывать сметы. Может быть, запереть в архиве.

Факт четвёртый: её глаза. В них плескался такой искренний, такой неподдельный, такой оглушительный ужас, что моя ярость, ещё секунду назад готовая разнести этот кабинет по кирпичикам, уступила место чему-то другому. Чему-то тёплому. Чему-то, что заставляло меня смотреть на неё дольше, чем требовали обстоятельства. Чему-то, что заставило меня проснуться в субботу утром и сразу понять — её нет, и мир сразу стал серым.

— Я... я не специально, — пролепетала она. Голос дрожал, но она не отводила взгляд. Вот что меня в ней поражало: она до ужаса боялась, но не пряталась. Не убегала.

— Знаю.

— Это случайность. Случайное стечение обстоятельств. Мои пальцы просто скользкие после пасты.

— Как и в прошлый раз. Ты знаешь, что кофе преследует мой гардероб? Это уже третий раз за пять дней. Статистически — это не случайность. Это проклятие, — сказал я.

Она открыла рот, закрыла его, снова открыла. Я смотрел на неё и думал, что ещё немного — и она начнёт извиняться за сам факт своего существования. Этого я допустить не мог. Извинения — это слабость. А она не была слабой. Она была хаосом — неконтролируемым, разрушительным, но живым. Живым хаосом, который каким-то образом заставлял моё сердце биться быстрее. Я ненавидел это. И не мог без этого.

— Мне очень жаль, — добавила она тихо. И в её голосе было столько сожаления, что на секунду мне захотелось подойти, взять её за подбородок и сказать: «Перестань». Но я не сказал. Я не такой.

— Мне тоже, — сказал я. — Галстук был новый.

Я развернулся и пошёл к гардеробной. Я знал, что она смотрит мне вслед. Знал, что она сейчас закусит губу, поправит очки. Я знал её привычки. Я выучил их за четыре месяца. Я выучил их быстрее, чем любой архитектурный проект в моей жизни.

С каждым шагом мокрая ткань мерзко натягивалась на коже. Рубашка прилипла к груди и холодила кожу. Галстук душил, и я сдёрнул его первым, даже не расстёгивая узел — просто рванул через голову. Шёлк прошелестел по воротнику и упал на пол мокрой змеёй. Он был испорчен. Безвозвратно. Я расстегнул пуговицы рубашки — резко, одну за другой, сверху вниз. Манжеты — правая, потом левая. Рубашка полетела на пол. Брюки — ремень, пуговица, молния. Они упали следом, и я перешагнул через них, оставшись в одних чёрных трусах. Единственное, что не пострадало от кофейного цунами.

Я стоял в гардеробной, глядя на ряды рубашек, выстроившихся на вешалках, как солдаты на плацу. Белые — четыре штуки. Голубые — три. Серые — пять. Итого двенадцать выглаженных, накрахмаленных, готовых к бою. Костюмы висели рядом: восемь комплектов, все тёмных оттенков, все безупречного кроя. В выдвижном ящике лежали галстуки. Двадцать три новых галстука, купленных в субботу утром в на Кузнецком, пока я пытался не думать о том, где она и почему сбежала.

Я не переодевался. Я думал.

Она сидит там. В моём кабинете. Напротив пустой тарелки из-под чесночной пасты. И боится. Я знал это так же точно, как знал коэффициент жёсткости бетона. Она думает, что сейчас я выйду и уволю её. Или накричу. Или вызову охрану. Или — мелькала у неё, наверное, мысль — свяжу ещё одним галстуком. Последнее — не самая плохая идея. У меня как раз было двадцать три новеньких галстука. Можно связывать её каждый день почти месяц.

В моей жизни было много женщин, но ни одна из них не проливала на меня кофе дважды. Ни одна не сбегала утром. Ни одна не прятала мои галстуки в папку со сметами. Ни одна не смотрела на меня так, как она, — с ужасом и желанием одновременно.

— Климова, — позвал я, не оборачиваясь. Мой голос прозвучал ровно, без интонаций. Я гордился этим.

— Да? — её голос, наоборот, дрожал, как струна.

— Забери вещи в химчистку. Рубашку, брюки, галстук.

— Что?

— Вещи. Химчистка. Ты знаешь, где это. Ты уже была там с моими галстуками.

— Вы... Вы меня не увольняете?

— Нет, но вещи нужно сдать. Сегодня. Сейчас, — я взял с полки свежую рубашку, но отложил её. Переодеваться буду потом. Сначала — она.

Я вышел из гардеробной и пошел прямо к ней. В одних трусах.

Она сидела на стуле, замерев в той же позе, в какой я её оставил. Взгляд немедленно приклеился ко мне. Я видел, как её зрачки расширились ещё больше, поглотив янтарную радужку. Её глаза прошлись по моим плечам, по груди, по животу, опустились ниже, к чёрной резинке трусов, скользнули по бёдрам, по ногам. Вернулись к лицу. Задержались. Щёки порозовели как персик, потом гуще. Хорошо. Очень хорошо. Значит, она не равнодушна. Значит, она всё ещё хочет меня. Значит, её побег в субботу был продиктован страхом, а не отсутствием интереса. Я это знал, но теперь получил визуальное подтверждение.

— Ты мог бы переодеться в гардеробной, — сказала она хрипло, и её голос звучал так, будто она только что пробежала стометровку. — Там есть одежда. Я видела. Сотня костюмов.

— Мог бы.

— Почему не переоделся?

— Потому что вещи мокрые. Надевать чистое на мокрое тело негигиенично.

— А почему ты вышел? Ты мог бы просто передать мне вещи через дверь.

Она смотрела на меня снизу вверх, и её глаза всё ещё блестели от недавнего ужаса.

Я остановился у края стола. Развернулся к ней лицом — полностью, ничего не скрывая. Пусть смотрит. Я хотел, чтобы она смотрела. Чтобы запомнила. Чтобы знала, от чего сбежала.

— Потому что хотел посмотреть на твоё лицо.

— И как? — она сглотнула, но взгляд не отвела. Смелая девочка.

— Лучше, чем я ожидал. Ты сейчас похожа на помидор. Спелый. Органический. Очень фотогеничный.

Я вернулся, собрал мокрые вещи с пола.

— Держи. — Я протянул ей. — Химчистка.

Она встала. Ноги всё ещё дрожали — я видел это по тому, как она опирается на стол. Шагнула ко мне, протянула руки. Её пальцы почти коснулись моих.

И рубашка выскользнула. Просто выскользнула из моих пальцев и упала на пол, прямо у моих босых ног.

Я мог бы наклониться сам. Мог бы поднять. Но я не двигался. Я смотрел, что она сделает. Просчитывал вероятности. Вариант А: она извинится и попросит меня поднять. Вариант Б: она наклонится. Вариант В: она развернётся и убежит — опять.

Она выбрала вариант Б.

Наклонилась. Медленно, грациозно, как в замедленной съёмке. Картина была недвусмысленная. Даже для самого неискушённого зрителя. Даже для человека, который никогда не видел порно. Мой младший ассистент стояла передо мной на коленях, и мне этот вид сверху очень даже нравился.

И в этот момент, будто по чьей-то злой режиссуре, дверь кабинета открылась.

— Кирилл Андреевич, я напомнить, через десять минут созвон с...

Викентий Павлович замер на пороге. Его глаза за толстыми линзами очков метнулись сначала ко мне, потом к Лизе.

Я видел, как его мозг обрабатывает информацию. Выводы были сделаны за две секунды. Максимальная скорость для человека его профессии.

— С инвесторами из Дубая, — закончил он чуть севшим голосом.

— Я помню, — сказал я, и мой голос был абсолютно, стопроцентно, убийственно ровным. Как будто ничего не происходило. Как будто мой секретарь каждый день заставал меня в трусах с ассистенткой на коленях. — Дайте мне минуту. Мне нужно одеться.

Он кивнул и перевёл взгляд на Лизу. Она всё ещё стояла на коленях. Её рот открывался и закрывался без звука — как у рыбы, выброшенной на мраморный пол. Лицо было цвета переспелого томата. Она смотрела на Викентия Павловича с таким выражением, будто молила его о пощаде. Или о немедленной амнезии.

И тут до меня дошло. Я представил себе картину со стороны. Глазами Викентия Павловича. Глазами человека, который зашёл напомнить о созвоне и обнаружил своего босса в трусах с девушкой на коленях. Я представил себе, что он сейчас думает. Представил, что она сейчас думает. И меня прорвало.

Смех вырвался сам. Я не планировал его. Я не контролировал его. Это был не тот смех, которым я смеялся на переговорах. Это был настоящий громкий, заливистый. Мой живот напрягся, плечи тряслись. Я запрокинул голову и хохотал, хохотал, хохотал — так, как не смеялся с тех пор, как был подростком. С тех пор, как мы с матерью смотрели дурацкие комедии по воскресеньям. С тех пор, как отец ещё не превратился в тирана, а наш дом ещё не превратился в поле битвы.

Она вскочила на ноги с такой скоростью, будто пол под ней загорелся. Схватила мокрые вещи в охапку и прижала к груди, как щит. Лицо горело, глаза блестели. Она попятилась к двери, обогнула застывшего, как соляной столб, Викентия Павловича и вылетела в приёмную с грацией испуганной лани.

Я всё ещё смеялся. Смех сотрясал грудную клетку, пробирал до спазмов в животе.

— Кирилл Андреевич? — голос Викентия Павловича был осторожным.

— Я в порядке, — я вытер глаза тыльной стороной ладони. — Я оденусь и подключусь к созвону через минуты три.

Он вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Я надел свежую рубашку и брюки. На галстуки не взглянул. Хватит с меня галстуков на сегодня. Может, навсегда. Может, я вообще отменю галстуки как явление. Пусть ходят без них. Пусть мир станет свободным от шёлковых удавок.

Сел за стол, открыл ноутбук, проверил настройки видеосвязи. Ровно в назначенное время на экране появились лица. Четверо инвесторов из Дубая. Шейх Абдулла Аль-Рашид, как всегда, сидел в центре в традиционной белой одежде, с седой бородой, с умными смеющимися глазами. Он любил смеяться.

— Господин Романов, — произнёс шейх с акцентом, вглядываясь в экран. — Вы сегодня выглядите иначе. Что-то изменилось.

— Иначе? — я поправил воротник рубашки. Галстука не было, и шейх это заметил.

— Вы улыбаетесь. У вас очень тёплая улыбка. Раньше Вы так не улыбались.

— Удачное утро, — сказал я. — И хороший кофе.

— Приятно слышать. Итак, проект «Мирадж». Мы изучили ваши чертежи. Впечатлены.

— Благодарю.

Обсуждение длилось сорок минут. Цифры, сроки, материалы, логистика. Я отвечал чётко, по делу, приводя аргументы, подкреплённые расчётами. Фейсал задавал вопросы о сейсмической устойчивости, Шейх, в основном, слушал и кивал. Я говорил о бетоне, стали, стекле. О процентах, коэффициентах, сроках.

Но часть моего сознания работала в фоновом режиме. Она всегда работала в фоновом режиме, когда дело касалось Лизы. Я научился думать о ней параллельно с работой. Иначе я бы вообще не мог работать.

Я думал о её глазах. Как её зрачки расширились. О том, как она застонала над чесночной пастой, и этот звук немедленно отозвался у меня в паху.

Созвон закончился. Я попрощался с инвесторами. Отключился. В кабинете было тихо. Только кондиционер гудел да в приёмной раздавались приглушённые голоса.

В дверь постучали — три коротких удара.

— Кирилл Андреевич, Климова вернулась из химчистки. Сдала вещи, принесла квитанцию.

— Пусть зайдёт.

Она зашла и остановилась у двери. Смотрит в пол. Я встал. Обошёл стол — медленно, не сводя с неё глаз. Подошёл близко. Остановился в нескольких сантиметрах. Она замерла, но не отступила.

— В следующий раз, — сказал я, наклоняясь к её уху, так что моё дыхание коснулось её кожи. — Когда захочешь снова увидеть меня голым, так и скажи, не надо обливать кофе.

— Я не... — начала она и запнулась.

Я развернулся, вернулся за стол.

— Свободна.

Она моргнула. Просто «свободна»? Никакого наказания? Никаких сверхурочных? Никаких пересчётов балок до полуночи?

— И всё?

— И всё.

— Хорошо, Кирилл Андреевич.

Я открыл ноутбук. Создал новый документ. Написал короткое сообщение для общей рассылки:

«С сегодняшнего дня в кабинете генерального директора и в конференц-залах, где проводятся совещания с участием генерального директора, запрещены открытые емкости с горячими напитками. Только герметичные контейнеры с крышками. Исключений нет. Приказ вступает в силу немедленно. Основание: соображения безопасности и гигиены».

Перечитал. Добавил в копию юротдел, отдел закупок и Викентия Павловича. Нажал «отправить».

Глава 7. Палец вниз

Лиза

Он вызвал меня в четыре. Не «Климова, зайдите», не вежливое сообщение от Викентия Павловича. Просто на экране моего монитора всплыло короткое сообщение от абонента «Кирилл Андреевич Романов», одно слово «Зайди». Без знаков препинания, без смайликов, без каких-либо интонаций. Только чёрные буквы на белом фоне корпоративного мессенджера. И у меня тут же вспотели ладони.

Я сидела в приемной и пыталась сфокусироваться на смете по проекту «Горизонт», но цифры расплывались. В голове крутился один и тот же кадр: я стою на коленях перед ним, с его мокрой рубашкой в руках, а он в трусах входит Викентий Павлович. Я никогда не слышала, чтобы Кирилл Романов так смеялся. Говорят, что смех — это показатель души. Если это так, то у Ледяного Принца, оказывается, есть душа. И она весьма громкая.

И вот я должна снова идти к нему. После того, как я опозорилась, пролила кофе на его новый галстук и устроила сцену, достойную дешёвого порнофильма. Может, он передумал и хочет меня уволить? Отсроченное наказание. Или хочет извиниться за то, что поставил меня в неловкое положение? Нет, на извинения он не способен. Скорее заставит пересчитать балки до полуночи. Или — эта мысль заставила меня покраснеть — продолжит «воспитывать». В конце концов, в его арсенале ещё куча галстуков.

Я поправила юбку, одернула блузку, подошла к двери из матового стекла и постучала.

Тишина. Никакого ответа. Кондиционер гудел, принтер на стойке поскрипывал, где-то вдалеке раздавались голоса коллег, но из кабинета Романова не доносилось ни звука.

Я постучала ещё раз, громче. И услышала его низкий, вибрирующий баритон:

— Войдите.

Я толкнула дверь и замерла на пороге. В офисе царил полумрак. Он сидел за своим огромным столом, но на этот раз на чёрной полированной поверхности лежали не только ноутбук и телефон, а ещё куча распечатанных листов, цветные графики, карандаши и пара свёрнутых чертежей. В ухе у него блестел маленький чёрный наушник. Романов говорил на итальянском. Поток слов лился плавно, быстро, с идеальным произношением, напоминающим горный ручей. «fondamenta», «struttura», «coefficiente di carico» — я разбирала отдельные слова, но общий смысл ускользал. Я учила испанский на курсах, а итальянский знала лишь на уровне «паста», «пицца» и «белиссимо». Но слушать было гипнотично. Его голос звучал иначе на этом языке — мягче, музыкальнее, с раскатистыми «р» и певучими окончаниями. Он откинулся в кресле, свободной рукой постукивая пальцем по столу.

Потом поднял на меня глаза. Серые, холодные, сосредоточенные. Но тут же он опустил взгляд на пол прямо перед собой и указал пальцем вниз. Указательный палец, властно, чётко прочертил в воздухе прямую линию.

Я замерла. Дыхание перехватило. Он хочет, чтобы я подошла? Он показывает на стол? Под стол? На колени? Прямо сейчас, пока он общается с итальянцами? Я во все глаза уставилась на него, ожидая разъяснений. Но он продолжал что-то обсуждать, взгляд снова переместился на экран, где, видимо, висело окно видеозвонка. А палец снова указал вниз, на этот раз более настойчиво, с лёгким раздражением, мол, «я же сказал».

В голове пронеслась тысяча мыслей разом. Ну ты и извращенец, Кирилл Романов. Очевидно, это наказание за пролитый кофе. За

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.