Сесилия Суарез Галстук

Я замерла. Вода капнула мимо горшка — прямо на подоконник, образовав маленькую лужицу, в которой отразился серый свет из окна. Я вытерла лужу рукавом, не глядя, и продолжала смотреть на улицу.

Внутри всё перевернулось. Желудок сжался в холодный ком, сердце бухало где-то в горле, ладони вспотели, несмотря на то что в опен спейсе работал кондиционер. Я надеялась, что он не придёт в офис. Глупо, конечно, он генеральный директор, он всегда приходит, даже после выходных, в которые его младший ассистент сбежала, оставив его одного с простынями, пахнущими ею. Но я всё равно надеялась. А теперь он здесь. Через несколько минут он войдёт в приёмную, и я увижу его глаза, и мне придётся понять: всё или не всё. Конец или не конец. И как мне после этого жить.

Я отошла от окна, стараясь двигаться бесшумно. Поправила очки — привычный жест, который я повторяла, наверное, раз триста за день. Провела рукой по волосам — сегодня я собрала их в низкий пучок и заколола не карандашом, а обычной чёрной резинкой. Карандаш остался в рюкзаке. Впервые за долгое время. На мне была строгая белая блузка с глухим воротом и чёрная юбка-карандаш — новая, купленная в субботу вечером в том самом состоянии «я никому не нужна, пойду потрачу последние деньги на одежду, чтобы хоть как-то себя утешить». Никаких украшений. Никакой индивидуальности. Идеальный офисный мимикрический окрас. Никаких бантов. Бант я выкинула в воскресенье вечером. Он пережил слишком много и заслуживал покоя.

Когда ты серая мышка, тебя не замечают. А мне сейчас очень, очень хотелось, чтобы меня не заметили. Хотелось стать невидимкой, слиться с серыми стенами приёмной, превратиться в тень, в пылинку, в незаметную деталь интерьера.

Двери лифта разъехались с тихим мелодичным звоном.

Я услышала его шаги — знакомые, размашистые, с той особой уверенностью, которая была слышна даже сквозь шум кондиционера и бормотание принтера. Ближе. Ближе. Вот он вошёл в опен спейс и направился в свою приёмную.

Я сидела за своим столом, уткнувшись в монитор. Спина прямая, как доска. Взгляд в экран. Пальцы на клавиатуре замерли, потому что я не могла напечатать ни буквы, но создавала видимость работы: держала руки на клавишах, чуть шевелила пальцами. Техника «я очень занята, не трогайте меня». Я даже открыла какой-то файл со сметой, чтобы экран выглядел убедительно. Краем глаза, периферийным зрением, которым так гордятся все младшие ассистенты мира, я видела его силуэт. Высокий. Тёмный. Дорогой.

Он прошёл через приёмную. Не остановился. Не посмотрел в мою сторону. Даже не кивнул.

Пронесло.

Я выдохнула. Медленно, очень медленно, чтобы никто не заметил. Плечи опустились, отлипая от ушей, к которым они, кажется, приклеились. Сердце замедлилось до почти нормального ритма. Почти. Я даже смогла прочитать первую строчку в открытом файле: «Смета по проекту «Горизонт», сектор 4».

Значит, интрижка. Значит, ничего не значит. Значит, можно жить дальше. Можно работать. Можно забыть всё: и лазанью, и единорогов, и «ты первая, всегда», и «я архитектор, я довожу проекты до конца». Можно просто быть младшим ассистентом и поливать кактус до пенсии. Может, даже завести себе второй кактус. Или рыбку. Рыбки не проливают кофе, хотя я и тут смогу найти способ устроить катастрофу. Кактус как-то безопаснее.

Я перевела дух и начала работать. По-настоящему. Открыла почту — пятнадцать непрочитанных писем, в том числе два от Викентия Павловича с пометкой «срочно». Открыла календарь — совещание в одиннадцать по проекту «Мирадж». Открыла таблицу с расчётами, которую не доделала в пятницу. Я входила в рабочий ритм, как в холодную воду — медленно, с дрожью, но неизбежно. Цифры поплыли перед глазами, но теперь они хотя бы имели смысл. 134 плюс 267 — четыреста один. Четыреста один. Узел примыкания балки B-14. Коэффициент жёсткости. Я печатала, сверялась с чертежами, делала пометки. Работа всегда спасала меня. Даже сейчас, когда внутри всё болело, когда каждое «доброе утро» от коллег звучало как напоминание о том, чего я лишилась, работа была моим убежищем.

— Климова!

Я подпрыгнула на стуле. Буквально. Колени ударились о столешницу, ручка покатилась и упала на пол, мышка дёрнулась, и курсор на экране уехал куда-то в угол. Кофе, к счастью, стоял далеко. Я усвоила урок.

Его голос прозвучал как выстрел. Громко. На весь кабинет. На всё крыло. Наверное, на весь этаж, и на соседний, и на парковку внизу. Он стоял в дверях своего кабинета и смотрел прямо на меня.

Все замерли. Я физически ощутила, как время в опен спейсе остановилось.

Викентий Павлович поднял голову от своих вечных бумаг и застыл с ручкой в воздухе. Аналитик из отдела рисков застыл на полушаге, его нога зависла в воздухе. Девушка из бухгалтерии у кофемашины, которая забрала капучино, поставила чашку мимо стола и чуть не пролила. Её спасло только чудо и быстрая реакция.

— Климова! — повторил он. — Ко мне. Живо.

И поманил пальцем.

Не жестом «подойдите, пожалуйста». Не кивком головы. А именно пальцем. Указательным. Движение было коротким, властным, не терпящим возражений. Как подзывают собаку. Или нашкодившего котёнка. Или преступника на допрос в кабинете следователя.

Я встала на ватных ногах. Колени дрожали, и я была уверена, что все это видят. Щёки горели, как будто меня отхлестали крапивой. Сердце снова сорвалось в галоп, отбивая какой-то бешеный ритм.

Я медленно, очень медленно двинулась к его кабинету, считая шаги. Раз, два, три, четыре... чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. Викентий Павлович смотрел поверх очков с выражением «я же говорил, что этим кончится». Аналитик смотрел с жалостью — бедняжка Климова, сейчас её будут увольнять. А он — он смотрел холодно. Никакой теплоты в серых глазах. Никакого намёка на ту ночь. Ледяной Принц вернулся.

Я семенила за ним в кабинет, как нашкодившая школьница за директором. Он развернулся и пошёл первым, не дожидаясь, не оглядываясь. Его шаги были широкими, уверенными. Я едва поспевала на своих каблуках. Вошла следом. Дверь за моей спиной захлопнулась с тихим, но до ужаса окончательным звуком. Хлопок. Как приговор. Как крышка гроба. Как точка в конце предложения.

Он сел за стол. Стол огромный чёрный и пустой. На нем стояли только ноутбук, телефон и стопка бумаг, которые он ещё не подписал. Откинулся на спинку кресла. Кожа кресла скрипнула. Посмотрел на меня.

Смотрел и молчал.

Тишина звенела в ушах. Кондиционер тихо гудел. Где-то в углу тикали невидимые часы — я никогда их не видела, но слышала. Я стояла перед ним, как школьница перед грозным директором. Спина прямая — я старалась держать осанку, хотя хотелось сжаться в комок. Колени слабые, руки сцеплены в замок на уровне живота. Взгляд — куда-то в район его галстука. Потому что в глаза я смотреть не могла. Боялась.

Он молчал. И смотрел.

Секунда. Две. Три. Пять. Десять. Молчание затягивалось, как петля на шее.

— И что это было? — спросила я, не выдержав, наконец. Мой голос прозвучал хрипло, как будто я не говорила целую вечность. Может, так и было.

— Что было? — переспросил он, не меняя позы.

— Вы... Вы вызвали меня. Криком. На весь отдел. Все видели. Все слышали. Теперь весь офис будет обсуждать это неделю.

— А. Это, — он чуть качнул головой, будто отмахиваясь от несущественной детали.

Он помолчал, постучал пальцем по столу. Раз, два, три.

— Ты сбежала в субботу утром, — сказал он. — Я проснулся — тебя нет. Моя футболка лежала в ванной, постель ещё пахла тобой, а тебя не было. Твои вещи исчезли. Ты не отвечала на звонки. Я звонил пять раз. Пять. Всё воскресенье я ждал сообщения, объяснений — хоть чего-то. Их не последовало. Поэтому я решил, что разговор состоится при личной встрече в понедельник. И вот он. Разговор. Личная встреча. Понедельник.

— И Вы не могли просто подойти и сказать? — Мой голос дрогнул, и я ненавидела себя за эту дрожь. — Просто: «Климова, зайдите, пожалуйста». Тихо. Как нормальный человек.

— Мог, — он чуть склонил голову набок, разглядывая меня с каким-то ленивым интересом. — Но это было бы скучно.

— Скучно?! — я даже отступила на полшага от возмущения. — Вы опозорили меня перед всем офисом ради того, чтобы не было скучно?!

— Климова, ты заставила меня волноваться. Впервые за несколько лет. Я не сплю без таблеток уже год. В субботу я уснул с тобой, как сурок, без таблеток. А проснулся один. Ты представляешь, каково это — наконец заснуть, а потом обнаружить, что женщина, с которой это произошло, сбежала? За это полагается небольшое наказание.

— Вы меня опозорили! — повторила я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы злости. — Теперь все будут думать, что я провинилась, что меня увольняют, что я...

— Никакого позора. Ты младший ассистент. Тебя вызвали к начальнику. Это нормально. Это рабочий процесс. Всех когда-то вызывают.

— Вы кричали. Так громко, что, наверное, на первом этаже слышали.

— Я слегка повысил голос, — он чуть приподнял бровь. — Кричат иначе. Хочешь послушать?

— Нет!

— Тогда сядь. — Он указал на стул для посетителей, и я автоматически сделала шаг к нему.

Но сесть не успела, потому что в этот момент дверь кабинета открылась. Вошёл Викентий Павлович. В руках у него были бумажные пакеты с логотипом ресторана «Пьяцца», того самого, откуда была лазанья в субботу. Пакеты были большими, плотно набитыми, и от них немедленно поплыл по кабинету запах Италии: чеснок, базилик, томаты.

Я уставилась на пакеты как на инопланетные артефакты. Обед? Он заказал обед? Посреди этого апокалипсиса?

— Поставьте на стол, — бросил Романов, не глядя на секретаря.

Викентий Павлович пересёк кабинет с грацией дворецкого, который обслуживал ещё прапрадедушку текущего хозяина. Поставил пакеты на чёрный стол — аккуратно, ровно, параллельно краю. Затем так же молча извлёк из них четыре коробки и два стаканчика с кофе. Расставил. Выпрямился и удалился. Бесшумно. С лицом человека, который видел всё — в прямом смысле всё, от падения империй до сцен в гардеробной, и не удивляется ничему. Ничему вообще. Если бы завтра в офис въехал слон и станцевал чечётку, Викентий Павлович лишь поправил бы очки и записал это в график происшествий.

Дверь за ним закрылась.

Я уставилась на коробки.

— Четыре, — заметила я тупо, потому что мой мозг отказывался переваривать происходящее.

— Четыре, — согласился он, поднимаясь из-за стола. Движения были точными, методичными, как у хирурга. — Два салата, две пасты. И два кофе. Обед.

— Вы позвали меня, чтобы есть при мне? — я всё ещё стояла, не в силах поверить в происходящее.

Он начал распаковывать коробки. Открывал крышки одну за другой — и пластиковые прямоугольники ложились в аккуратную стопку. Салат с рукколой и креветками. Салат «Цезарь». Паста карбонара. Паста с чесноком и томатами. И два стаканчика кофе.

— Я не обедал, — сказал он, выкладывая пластиковые вилки. — У меня свободные полчаса между созвонами. Один был утром с Берлином, следующий — с Дубаем в три. Я позвал тебя, чтобы вместе пообедать и спросить, что случилось в субботу. Почему ты сбежала.

— Вы серьёзно? — я всё ещё стояла, как памятник самой себе.

— Вполне. Садись.

Он указал на стул рядом со своим. Я подошла и села. Ноги всё ещё дрожали, но теперь к страху примешивалось что-то ещё. Что-то тёплое и абсурдное.

— Ешь, — сказал он, пододвигая ко мне контейнер с пастой.

— Я не голодна.

— Ешь. Ты весь день ничего не ела. Ты даже к кофемашине не подошла.

— Откуда Вы...

Я запнулась на полуслове. Посмотрела на него. Он смотрел на меня своими серыми глазами, холодными, но где-то в глубине, на самом дне, я заметила что-то тёплое. Крошечный огонёк, спрятанный за слоями льда и контроля.

— Честно говоря, ты выглядишь так, будто с момента лазаньи не ела, — сказал он. — А лазанья была в субботу вечером.

Я сглотнула. В горле стоял ком.

Он был почти прав. Абсолютно, стопроцентно, до ужаса прав. В субботу после побега я не могла запихнуть в себя ни крошки — каждый кусок вставал поперёк горла. В воскресенье, после бессонной ночи и бесконечных слёз, я заставила себя съесть половину бутерброда с сыром. Утром в понедельник выпила кружку чая — и всё. Тридцать шесть часов на нервах и почти пустом желудке. Я даже похудела, кажется, на пару килограммов. Единственная польза от разбитого сердца — бесплатная диета.

— Ешь давай, — приказал он, и в его голосе прорезались те самые низкие нотки, от которых мои колени слабели даже сейчас, даже после всего, даже когда я злилась на него.

Я взяла вилку. Открыла контейнер до конца. Пар ударил в нос, и я чуть не задохнулась от аромата.

Паста была чесночная. Я поняла это с первой же секунды. Аромат ударил в нос — густой, насыщенный, с нотками томлёных помидоров черри, свежего базилика, оливкового масла первого отжима. И чеснока. Много чеснока. Так много, что если бы вампиры существовали, после этого обеда я могла бы работать в службе безопасности без дополнительного оружия. Просто дышать в их сторону — и готово.

Я намотала спагетти на вилку — длинные, идеально сваренные, блестящие от масла — и отправила в рот.

И застонала.

Снова. Тихо, гортанно, абсолютно неприлично. В точности как над лазаньей. В точности как тогда, в субботу, когда он впервые сказал: «Так стонут в постели». Я замерла с набитым ртом, чувствуя, как краска заливает от основания шеи до корней волос. Кажется, даже уши покраснели.

— Тут чеснок, — констатировала я, прожевав и отчаянно пытаясь сделать вид, что ничего не произошло.

— Верно, — отозвался он. Он тоже ел, но при этом не сводил с меня глаз. — У меня через полчаса созвон с инвесторами из Дубая. Поэтому я не буду тебя целовать.

Я замерла с вилкой на полпути ко рту. Спагетти медленно соскользнули обратно в контейнер.

— Что?

— Ты слышала, — он отправил в рот очередную порцию, прожевал, не сводя с меня своего тяжёлого, изучающего взгляда. — Мы на работе. Чеснок — это санитарный кордон. Поцелуев не будет.

— Я... я не просила поцелуев!

— Просила. Глазами. Ты смотришь на меня так с тех пор, как вошла в кабинет. Сначала со страхом, потом с обидой, потом — с желанием. Твои глаза — очень говорящие, Климова. Тебе стоит научиться их контролировать.

— Глазами не просят! — возмутилась я, чувствуя, как щёки пылают ещё ярче, если это вообще было возможно. Наверное, я светилась, как маяк.

— Твои просят, — он отправил в рот очередную порцию пасты, прожевал, не сводя с меня глаз. — Они так и говорят: «Поцелуй меня, несмотря на то что я сбежала». Но чеснок. Сама понимаешь. Профессиональная необходимость.

Я возмущённо фыркнула и уткнулась в тарелку, чувствуя, что ещё немного — и я либо расхохочусь, либо расплачусь, либо сделаю всё одновременно.

Мы доели пасту в относительной тишине. Он — методично, как всё, что он делал, аккуратно наматывая спагетти на вилку, отправляя в рот ровными порциями. Я — пытаясь не стонать над каждым вторым куском. Получалось не очень. Паста была обалденная. Каждый раз, когда с моих губ срывался тихий вздох удовольствия, его ноздри чуть раздувались, а пальцы крепче сжимали вилку. Он замечал. Он всё замечал.

— Итак, — сказал он, откладывая вилку на край пустого контейнера и откидываясь на спинку стула. — Суббота. Ты проснулась, оделась и ушла. Не разбудила. Не оставила записки. Не ответила на пять звонков. Объясни.

Я тоже отставила контейнер. Аппетит, только начавший возвращаться, снова пропал. Я смотрела на свои руки, лежащие на коленях, и не знала, с чего начать.

— Я испугалась, — сказала я наконец. Голос прозвучал тихо, почти шёпотом.

— Я хочу знать детали. Что конкретно тебя испугало? Что я сделал не так?

— Всё, — я подняла на него глаза. — Ты. Я. То, что случилось. То, что могло случиться потом. То, что я не вписываюсь в твою жизнь. То, что я сирота, а ты — владелец архитектурной империи. То, что я проливаю кофе на твои галстуки и прячу их в папку со сметами, а ты заключаешь миллиардные контракты. То, что я живу в доме, где лифт не работает, а у тебя три душа и пол с подогревом. То, что ты можешь получить любую женщину, а я — никто.

— А что, по-твоему, могло случиться потом? — он пропустил мою тираду мимо ушей. — Что именно, Климова?

Я помолчала, собираясь с духом. Слова застряли в горле, но я заставила их выйти. В конце концов, терять мне было нечего. Я и так уже потеряла всё.

— Я думала, что ты поиграешь и выбросишь, — сказала я. — Как все. Как те двое парней. Как мои родители, которые уехали и не вернулись. Как все, кто был в моей жизни.

Он откинулся на спинку кресла. Кожа скрипнула. Его лицо было непроницаемым, но в серых глазах что-то мелькнуло.

— Поиграю и выброшу, — повторил он медленно, будто пробуя эти слова на вкус. — Как все. Это твой опыт.

— Да.

— Климова, я архитектор. Я не играю. Я строю. Я проектирую, заливаю фундамент, возвожу стены и довожу проект до конца. Ты знаешь это.

— Я знаю, но...

— И я не выбрасываю то, во что вложил время. Это неэффективно. Это противоречит моим принципам. Это всё равно что снести готовое здание только потому, что на улице дождь.

— Так я — инвестиция? — Я попыталась усмехнуться, чтобы скрыть дрожь в голосе. Усмешка вышла кривой.

— Ты — проект, который я не собираюсь закрывать. — Он наклонился вперёд, опёршись локтями о стол, и его лицо оказалось ближе. Я видела каждую чёрточку, каждую ресницу, каждую золотую искорку в серой радужке. — Лизавета, я понимаю, что ты привыкла, что люди уходят. Твои родители умерли. Твои парни были идиотами, которые не заслуживали даже стоять рядом с тобой. Твоя жизнь — череда потерь и разочарований. Я прочитал твоё личное дело. Я знаю. Но я не они. Я никуда не ухожу. Уясни это.

Я сглотнула. В горле стоял ком размером с его пентхаус.

— Это звучит как приказ, — прошептала я.

— Это и есть приказ. Приказ оставаться. Привыкай.

Я фыркнула — и слёзы, подступавшие к глазам, отступили. Отступили, не пролившись. Вместо них внутри разлилось что-то тёплое, почти забытое. Надежда? Или просто облегчение от того, что он не уволил меня?

Желудок был полон, в теле разлилась приятная сонливость, какая бывает после хорошей еды в компании, которая оказалась не такой уж враждебной. Я машинально потянулась за стаканчиком кофе. Стаканчики стояли рядом. Я потянулась. Пальцы неуклюже сомкнулись на тёплом картоне. И в этот момент всё пошло не так.

Стакан накренился. Как Пизанская башня в миниатюре. Выскользнул из моих пальцев, как живой. И опрокинулся прямо на стол. Крышка соетела и кофе — чёрный, ещё горячий, с идеальной пенкой — выплеснулся широкой волной, как миниатюрное цунами. Прямо на него. На галстук. На рубашку. На брюки. Тёмное пятно расползлось по безупречному белоснежному хлопку рубашки, как нефтяное пятно по океану.

Я замерла. Абсолютно. Превратилась в соляной столб.

Он замер. Его рука с вилкой зависла в воздухе.

Время остановилось. Кондиционер, кажется, тоже затих. Даже невидимые часы перестали тикать.

— Ой, — сказала я тихо. Очень тихо. Почти шёпотом.

— Ой, — повторил он, оглядывая себя.

Я смотрела на кофейное пятно, расползающееся по его груди. Он смотрел на меня. Молча. Долго. Слишком долго. В его взгляде читалось что-то среднее между «я так и знал» и «ты серьёзно?».

— Я... я не специально, — пролепетала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Знаю.

— Это случайность. Случайное стечение обстоятельств. Мои пальцы просто скользкие после пасты.

— Как и в прошлый раз, — сказал он ровным голосом, медленно поднимаясь из-за стола. Белая рубашка прилипла к груди, обрисовывая контуры мышц. Галстук новый, графитовый с серебром был безнадёжно испорчен. Брюки в районе правого бедра потемнели от влаги и прилипли к ноге. — Ты знаешь, что кофе преследует мой гардероб? Это уже второй раз за пять дней. Статистически — это не случайность. Это проклятие.

— Мне очень жаль, — прошептала я, и это было самой искренней фразой за весь день.

— Мне тоже. Галстук был новый.

Он развернулся и пошёл к гардеробной. Той самой. Скрытой в стене. Откуда всё началось в пятницу: с розового галстука, кофе и моего полного профессионального краха. Видимо, там и закончится. Я смотрела на его широкую, обтянутую мокрой рубашкой спину, на его размашистый шаг, и внутри всё сжималось в тугой комок первобытного ужаса.

Вот и всё. Сейчас он меня уволит. После всего. После лазаньи, после пасты, после «я никуда не ухожу», после «ты проект, который я не закрою» — он меня уволит. И будет прав. Я заслужила. Я — катастрофа. Я — цунами в мире порядка.

Он открыл дверь гардеробной. Вошёл внутрь. Я слышала каждый звук: как он расстёгивает пуговицы рубашки — быстро, резко, одну за другой. Как сдёргивает галстук — шёлк прошелестел, падая на пол. Как рубашка летит следом.

— Климова, — раздался его голос из глубины гардеробной. Голос был ровным, почти скучающим.

— Да? — пискнула я.

— Забери вещи в химчистку. Рубашку, брюки, галстук.

— Что? — я не верила своим ушам.

— Вещи. Химчистка. Ты знаешь, где это. Ты уже была там с моими галстуками.

Я встала, ноги дрожали. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу. Не увольняет. Он не увольняет. Он просто просит отнести вещи в химчистку. Снова.

— Вы... Вы меня не увольняете?

— Нет, — он появился в дверях гардеробной. — Но вещи нужно сдать. Сегодня. Сейчас.

Он говорил, а я забыла, как дышать. Вообще. Лёгкие отказали.

Он был в одних трусах. Только в трусах. Чёрных. Облегающих. Низко сидящих на бёдрах. Всё остальное — сплошная голая кожа. Широкие плечи, рельефная грудь с редкими тёмными волосками,. Плоский живот с вертикальной полоской мышц,. Бёдра — узкие, крепкие. Ноги — длинные, с рельефными икрами.

Он пошёл к столу. Медленно. Неторопливо. Абсолютно не стесняясь. Давая мне время рассмотреть. Или издеваясь. Скорее второе.

— Ты... ты мог бы переодеться в гардеробной, — выдавила я, чувствуя, как голос садится. — Там есть одежда. Я видела. Сотня костюмов.

— Мог бы, — согласился он, останавливаясь у стола.

— Почему не переоделся?

— Потому что вещи мокрые. Надевать чистое на мокрое тело негигиенично.

— А почему ты вышел? Ты мог бы просто передать мне вещи через дверь.

Он повернулся. В его глазах плясали искры — те самые, которые я видела в субботу ночью, перед тем как он связал мне руки. Опасные. Тёмные. Тёплые.

— Потому что хотел посмотреть на твоё лицо.

— И как? — я сглотнула.

— Лучше, чем я ожидал. Ты сейчас похожа на помидор. Спелый. Органический. Очень фотогеничный.

Я открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов. Он вернулся в гардеробную, поднял с пола скомканную рубашку, брюки, галстук. Всё мокрое, в кофейных разводах, пахнущее эспрессо и катастрофой. Протянул мне.

— Держи. Химчистка.

Я подошла. Протянула руки, чтобы взять вещи. Мои пальцы почти коснулись мокрой ткани. И тут случилось неизбежное — то, что случается со мной всегда, когда я пытаюсь сделать что-то аккуратно. Рубашка выскользнула из его пальцев и упала на пол. Прямо у его босых ног.

Я наклонилась, чтобы поднять. Колени коснулись пола и мои пальцы сомкнулись на мокрой ткани.

И в этот самый момент, будто подчиняясь какому-то космическому закону подлости, дверь кабинета открылась.

— Кирилл Андреевич, я напомнить, через десять минут созвон с...

Викентий Павлович замер на пороге. Его очки блеснули в свете ламп.

Я замерла на полу. Романов стоял в одних трусах, в шаге от меня. Его бёдра были на уровне моего лица. Я стояла перед ним на коленях, лицо почти у его паха, и в руках у меня была его мокрая рубашка.

Мы вместе представляли картину, которую ни один здравомыслящий человек в мире не смог бы интерпретировать невинно. Это была иллюстрация к статье «Как не надо попадаться на работе». Это был сюжет для порнофильма. Плохого, дешёвого порнофильма с кривым сценарием и плохим освещением.

Тишина звенела. Кондиционер гудел, как ни в чём не бывало. Где-то вдалеке звонил чей-то телефон — длинные, настойчивые гудки.

—С инвесторами из Дубая, — закончил Викентий Павлович севшим голосом. Его адамово яблоко дёрнулось, он сглотнул.

— Я помню, — сказал Романов, и его голос был абсолютно, стопроцентно, убийственно ровным. Как будто ничего не происходило. Как будто его секретарь не застал его в трусах с ассистенткой на коленях. — Дайте мне минуту. Мне нужно одеться.

Викентий Павлович перевёл взгляд на меня. Медленно. Очень медленно. Я всё ещё стояла на коленях. Моё лицо, наверное, было цвета свёклы — нет, темнее, цвета баклажана. Я попыталась что-то сказать, чтобы разрушить это адское недоразумение. Рот открылся. Закрылся. Издал писк. Жалкий, мышиный писк, который не смог бы объяснить ничего.

И тут Романов рассмеялся.

Не хмыкнул. Не усмехнулся уголком губ. А расхохотался громко, заливисто, запрокинув голову. Его плечи тряслись. Живот напрягался от хохота — мышцы перекатывались под кожей. Он смеялся так, как не смеялся, наверное, годами. Может, десятилетиями. Может, вообще никогда в жизни, так, чтобы слёзы выступили на глазах, а грудная клетка содрогалась от спазмов.