Сесилия Суарез Ошибка в 3 главе

Глава 1. Не тот файл

Я писала порно.

Нет, не то дешёвое, где всё сводится к «и они страстно слились в экстазе». Моё было литературным. С душой. С намёком на запретную любовь между профессором и студенткой, которая, конечно же, была невинной, а он — властным циником с трагическим прошлым.

Проблема была в том, что мой профессор существовал в реальности.

Я сидела на продавленном диване в общаге, поджав под себя ноги в драных джинсах. На коленях — ноутбук, который грел так, что можно было жарить яичницу. Волосы собраны в небрежный пучок на макушке, одна прядь лезла в глаза, но я не поправляла — боялась потерять нить.

Никогда не думала, что буду писать интимный рассказ про собственного преподавателя.

Дмитрий Сергеевич Громов. Доцент кафедры зарубежной литературы. Тридцать пять лет. Рост — где-то под два метра. Глаза болотного оттенка, которые, кажется, видят сквозь одежду. Голос — низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой, как будто он только что проснулся или только что переспал с кем-то.

Судя по моим фантазиям — со мной.

— Он прижал её к стеллажу, старые книги посыпались на пол. «Ты даже не представляешь, детка, что я могу сделать с тобой за пять минут», — прошептал он, и его дыхание обожгло её шею. Она никогда не была с мужчиной, но сейчас её тело знало, чего хотело, лучше её сознания.

Я закусила колпачок ручки и застонала от собственной глупости. Кто я? Валерия Соболева, второкурсница, отличница, серая мышь, которая живёт в общаге, подрабатывает ночным администратором в хостеле и ни разу не была на свидании дольше, чем два часа. Мои познания в сексе ограничивались уроками биологии и романами, которые я украдкой читала в телефоне.

Но когда я смотрела на Громова — на его закатанные рукава, открывающие жилистые предплечья, на то, как он медленно обводит взглядом аудиторию, — у меня внутри всё переворачивалось. Я представляла, как эти длинные пальцы с идеальными ногтями сжимают моё запястье. Как он наклоняется ко мне через стол, и я чувствую запах горькой полыни и старых книг.

Поэтому я писала.

Соседка по комнате, Катя, веганка с маникюром цвета брокколи, спала на верхней койке и мирно посапывала. Время — половина второго ночи. Дедлайн по домашнему заданию — через восемь часов.

Домашнее задание. Чёрт.

Я открыла второе окно в браузере. «Теория литературы. Сравнительный анализ мотива искупления в „Преступлении и наказании“ и „Анне Карениной“». Три страницы, которые я накатала вчера на работе в хостеле, пока ждала, когда постоялец из двадцать третьего номера перестанет орать на жену.

Надо отправить.

Файл «Домашка_филфаК_3_курс» лежал на рабочем столе. Рядом с ним — файл «Рассказ_финальная_версия».

Я потёрла глаза. Катя перевернулась на другой бок, и койка жалобно скрипнула.

— Лер, выключи свет, — пробормотала она сонно.

— Сейчас.

Я открыла файл с домашкой, проверила форматирование. Всё чисто. Никаких эротических сцен. Никаких профессоров, шепчущих неприличности. Только Достоевский, Толстой и моя надежда на четвёрку.

Прикрепила файл. Написала декану: «Добрый вечер! Отправляю задание. С уважением, Соболева».

Нажала «Отправить».

И только когда письмо ушло в неизвестность, я заметила, что прикреплённый файл называется… «Рассказ_финальная_версия».

Сердце ухнуло в пятки.

— Нет, — прошептала я. — Нет-нет-нет-нет.

Я схватила ноутбук, трясущимися пальцами открыла папку «Отправленные». Письмо ушло. С вложением. Вложение — порно. Порно про моего преподавателя.

Я представила, как он открывает файл. Читает. Доходит до места, где герой говорит: «Я кончу за пару минут, детка. Придётся потрудиться».

Господи.

Я хотела провалиться сквозь пол. Сквозь бетонный этаж, сквозь фундамент, сквозь ад — туда, где не существует электронной почты.

Может, он не откроет? Может, у него на почте спам-фильтр? Может, он удалит, не глядя?

Всю ночь я не спала. Каждые пятнадцать минут проверяла, не пришёл ли ответ. Тишина.

К утру я убедила себя, что он просто не заметил. Профессор Громов известен своей нелюбовью к электронным коммуникациям. Он предпочитает личные беседы. Бумажные работы. Всё, что можно подержать в руках и, если что, сжечь.

Я выпила три чашки растворимого кофе, натянула свою единственную приличную блузку — бледно-голубую и выбежала из общаги.

Забежать в кафе «Стругацкий» было моей утренней традицией. Там делали самый сносный раф в радиусе километра. И там часто можно было встретить преподавателей — не то чтобы я специально выбирала место рядом с вузом. Просто так совпало.

Сегодня совпало особенно жестоко.

Я влетела в кафе, запыхавшаяся, с выбившейся из пучка прядью, с рюкзаком, который норовил сползти с плеча. В руках — телефон, на экране которого до сих пор открыто то самое отправленное письмо. Я смотрела на него, а не под ноги.

— Осторожно! — крикнул бариста, но было поздно.

Я врезалась в нечто твёрдое, горячее и очень дорогое.

Мой двойной раф выплеснулся из стаканчика и эффектной коричневой дугой окатил мужскую рубашку. Кремовую. Шёлковую. Ту, которая, судя по крошечной нашивке на манжете, стоила как моя стипендия за полгода.

— Упс, — сказала я умно.

— Да, — ответил мужской голос.

Я подняла глаза.

Дмитрий Сергеевич Громов смотрел на меня сверху вниз. Его рубашка — кремовая, идеально выглаженная, с закатанными рукавами — теперь была украшена пятном, которое напоминало карту материков. Волосы зачёсаны назад, но одна прядь упала на лоб. Глаза — болотные, с золотыми искрами — не выражали ничего, кроме спокойного любопытства.

На его груди, прямо на уровне сердца, медленно расплывалось моё утреннее кофе.

— Вы… — начала я.

— Соболева, — закончил он. — Валерия Соболева, второкурсница, моя семинарская группа по средам.

Я не знала, что меня поразило больше: то, что он помнит мою фамилию, или то, что он не ругается.

— Я… извините, — выдохнула я. — Я не заметила. Я смотрела в телефон.

— Я заметил.

Он не двинулся с места. Не отряхнулся. Не полез за салфеткой. Он просто стоял и смотрел на меня, и от этого взгляда у меня вспотели ладони.

— У вас кофе на рубашке, — сказала я, потому что это было очевидно и потому что мой мозг отказывался выдавать что-то умнее.

И, о чудо, уголок его губ дёрнулся вверх.

Он улыбался? Дмитрий Сергеевич Громов, который за весь семестр ни разу не улыбнулся на лекции, улыбался моему идиотизму.

— Я могу заплатить, — ляпнула я. — За химчистку.

Он опустил взгляд на пятно, потом снова поднял на меня.

— Эта рубашка не для химчистки. Она для ритуального сожжения после первого кофейного инцидента.

— Первого?

— Вы не первая, кто пролил на меня кофе, Соболева. Но вы первая, кто сделал это с таким драматизмом.

Я покраснела. Я чувствовала, как жар поднимается от шеи к щекам, к ушам, к корням волос.

Бариста протянул салфетки. Громов взял их, но не стал вытирать рубашку — вместо этого он протянул одну мне.

— Вы дрожите, — заметил он.

— Я… я спешу на лекцию. По теории литературы. Кстати, вашу.

— На мою лекцию вы опоздали на десять минут.

Я посмотрела на часы. Он был прав.

— И, — добавил он, наклоняясь чуть ближе, — если вы перестанете дрожать, я, возможно, не стану спрашивать вас на паре о том, что вы отправили мне вчера ночью.

Мир остановился.

Все звуки исчезли. Кофемашина, звон посуды, голоса — всё превратилось в ватный шум.

Он читал. Он открыл файл. Он знает.

— Я… — мой голос стал тоньше комариного писка. — Это была ошибка.

— Ошибка в главе номер три? — уточнил он с самым невинным видом, на который был способен мужчина с пятном кофе на груди.

Я захлопнула рот.

— До встречи на паре, Соболева, — сказал он и, развернувшись, вышел из кафе.

Его рубашка облегала широкую спину. Пятно расползалось, как клякса, как намёк, как обещание.

Я стояла посреди кафе с мокрой салфеткой в руке и пустым стаканчиком.

— Эй, девушка, — окликнул бариста. — Вам ещё раф?

— Водки, — прошептала я. — Мне водки.

Лекцию я прослушала.

Нет, я сидела в третьем ряду, механически кивала и даже записала что-то в тетрадь. Но когда я потом заглянула в конспект, там было написано что-то совершенно не разборчивое.

Громов вёл лекцию как обычно — холодно, чётко, с лёгкой насмешкой. Ни разу не посмотрел в мою сторону. Ни разу не упомянул рассказ. Ни разу не улыбнулся.

Но когда он повернулся к доске, я заметила, что его рубашка — уже другая, тёмно-синяя, — обтягивает плечи так, что хочется написать ещё одну главу.

В коридоре после лекции я пыталась сбежать. Схватила подружек — Лену и Катю (ту самую, веганку) — и потащила их к выходу, болтая без умолку.

— …и тогда он сказал, что контекст важнее текста, но я не поняла, он про Достоевского или про…

Я смотрела на подружек и пятилась. Спиной. Пока не уперлась прямо в твёрдую мужскую грудь.

— …жизнь, — закончила я, когда две руки легли мне на плечи, удерживая от падения.

— Осторожнее, Соболева, — раздалось у самого уха. — Вы сегодня в ударе на разрушение.

Я замерла.

Подружки захихикали и растворились в толпе. Предательницы.

Я медленно повернулась. Громов стоял в двух сантиметрах от меня. Его пальцы всё ещё лежали на моих плечах — тепло, тяжело, неотвратимо.

— Вы… вы меня преследуете? — спросила я с вызовом, который прозвучал как писк.

— Это вы врезаетесь в меня по собственной воле, — парировал он. — Два раза за утро. Я начинаю думать, что вам нравится.

— Мне не…

— Соблазнять преподавателей, обливая кофе? Или сталкиваясь спиной?

Он убрал руки, и я почувствовала холод там, где секунду назад было его тепло.

— Завтра после семинара, — сказал он, — останьтесь.

— Зачем?

— Обсудим вашу… работу.

Он сделал паузу на слове «работу». Небольшую. Всего на секунду. Но за эту секунду я успела умереть, воскреснуть и снова умереть.

— Какая работа? — прошептала я. — Домашняя?

— Ваша домашняя работа, — сказал он, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти живое, — это, увы, пересказ чужих мыслей. А меня интересуют ваши собственные.

Он развернулся и ушёл.

Я осталась стоять в коридоре, прижимая к груди тетрадь. И где-то глубоко внутри, под слоем ужаса и стыда, пульсировало то самое чувство, которое я описывала в своей третьей главе.

Предвкушение.

Глава 2. Разбор полётов

Ночь перед семинаром я провела в позе эмбриона под одеялом.

Катя принесла мне успокоительный травяной чай и попыталась накормить безглютеновым печеньем.

— Ты выглядишь как персонаж Достоевского перед казнью, — сказала она, жуя своё печенье с утробным хрустом.

— Я и есть персонаж Достоевского, — простонала я из-под подушки. — Я совершила преступление. Теперь меня будут наказывать.

— Какое преступление? Съела мою пасту из нута?

— Хуже. Я отправила преподавателю порно.

Катя поперхнулась.

— Ты… что?

— Эротический рассказ, — уточнила я, потому что в моём положении важны были формулировки. — Про него. Где он говорит неприличные вещи и делает… ну, то, что делают герои эротических романов во второй половине книги.

Катя села на край кровати. Её зелёный маникюр нервно застучал по коленке.

— И что он сказал?

— Что мне надо остаться после семинара. И что моя «работа» его интересует.

— Может, он правда про домашку?

— Он сделал паузу, Катя. Паузу! Когда говорил слово «работа». Такие паузы делают только серийные убийцы и мужчины, которые собираются предложить неприличную сделку.

Катя задумалась. Потом выдала:

— Ну, если он предложит — соглашайся. Он горячий.

— Ты веганка, ты должна быть против эксплуатации!

— Я против эксплуатации животных. А горячие преподаватели — это возобновляемый ресурс.

Я швырнула в неё подушку.

Семинар начинался в десять утра.

Я пришла раньше на пятнадцать минут — впервые в жизни. Надела самую скромную вещь из гардероба: чёрную водолазку с высоким горлом (чтобы он не видел, как бьётся моя сонная артерия), тёмные джинсы без дырок и тяжёлые ботинки на толстой подошве (на случай, если придётся убегать). Волосы собрала в тугой пучок — никаких соблазнительных прядей.

Я выглядела как монашка-подросток на допросе в гестапо.

Аудитория заполнялась медленно. Однокурсники шумели, перебрасывались шутками, кто-то жевал бутерброд с колбасой (Катя страдальчески отвернулась к окну). Я сидела на последнем ряду, у стены, готовая в любой момент раствориться в штукатурке.

В 10:00 ровно дверь открылась.

Дмитрий Сергеевич Громов вошёл в аудиторию так, будто это была его личная гостиная, а мы — незваные гости. Сегодня он был в тёмно-сером свитере с высоким воротом, облегающем плечи, и чёрных брюках. Никакого пиджака. Рукава свитера закатаны до локтей — открывая предплечья, покрытые тёмными волосками, и длинные пальцы, которые сжимали папку с бумагами.

Мою папку. С моими бумагами. С моим рассказом.

Он не смотрел на меня. Положил папку на стол, обвёл взглядом аудиторию, и его губы чуть искривились — не то усмешка, не то привычка.

— На прошлой лекции мы говорили о мотиве искупления, — начал он низким голосом, от которого у меня внутри всё сжималось. — Сегодня проверим, как вы усвоили материал. Соболева.

Я подпрыгнула на стуле.

— Да?

— Кто искупает вину в «Анне Карениной»?

Я моргнула. Вопрос был простым — слишком простым для него. Обычно он спрашивал что-то вроде «как образ железной дороги коррелирует с метафизической пустотой толстовского героя».

— Анна пытается искупить вину перед сыном, — сказала я осторожно. — Но не может. Каренин — через прощение. Вронский — через участие в войне.

— Хорошо, — сказал он, и это «хорошо» прозвучало как пощёчина. — А кто в этом романе не искупает ничего?

— Левин.

— Почему?

— Потому что ему не в чем каяться.

Громов медленно кивнул. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на водолазке, на туго стянутых волосах. Мне показалось, или он едва заметно улыбнулся?

— Садитесь, Соболева. У вас есть шанс.

Шанс на что — он не уточнил.

Весь семинар я сидела как на иголках. Моя ручка грызла саму себя — колпачок был изжеван до состояния аморфной массы. Я делала вид, что слушаю, но на самом деле считала секунды до конца.

Громов вёл занятие как обычно — холодно, иронично, с лёгкой жестокостью к тем, кто не читал. Он ходил между рядами, и каждый раз, когда его шаги приближались к последнему ряду, у меня перехватывало дыхание. Запах горькой полыни и старой бумаги — он пользовался одним и тем же одеколоном годами, я знала это от старшекурсниц — доносился волнами, и я чувствовала, как мои щёки становятся пунцовыми.

— …и поэтому Раскольников не находит покоя даже после признания, — закончил он за пять минут до звонка. — Вопросы? Нет? Тогда свободны. Кроме Соболевой.

Студенты зашуршали куртками, рюкзаками, сумками. Кто-то бросил на меня сочувственный взгляд, кто-то — любопытный. Катя шепнула на ухо: «Дыши. И если что — я в коридоре», — и выскользнула за дверь последней.

Щёлкнул замок.

Мы остались вдвоём.

Громов сел на край своего стола — непринуждённо, скрестив руки на груди. Я осталась сидеть на последнем ряду, вжавшись в стул, как нашкодивший котёнок.

— Подойдите, Соболева, — сказал он. Негромко. Спокойно.

Ноги подчинились не сразу. Я поднялась, обогнула ряды парт и остановилась в двух метрах от него. Дальше безопасной зоны.

— Ближе, — сказал он.

Я сделала шаг.

Он наклонил голову, рассматривая меня. Сверху вниз. Медленно. Как будто я была текстом, который он читал во второй раз, чтобы уловить детали.

— Вы сегодня не в розовом, — заметил он. — И без кофе.

— Я решила, что одного кофейного инцидента в неделю достаточно.

— Разумно. Но скучно.

Он потянулся к папке, достал несколько скреплённых листов. Моих. Я узнала свой шрифт — Calibri, 12 кегль, абзацы с красной строки. И жирный заголовок сверху: «Глава 3. Первая ночь».

Я перестала дышать.

— Вы знаете, Соболева, — начал он, перелистывая страницу, — я читаю студенческие работы уже десять лет. За это время я видел плагиат, бред сумасшедшего, графоманию и однажды — стихи про мои глаза, написанные кровью (шутка, это был красный маркер). Но чтобы студентка прислала мне порнографический рассказ о нас с ней — это впервые.

— Это не порнографический, — вырвалось у меня. — Это эротический. Там есть сюжет.

Громов поднял бровь. Это была красивая бровь — тёмная, чуть изогнутая, с лёгким изломом.

— Поправка, — сказал он. — Эротический рассказ с сюжетом. В котором герой — профессор литературы — говорит героине-студентке, и я цитирую: «Я кончу за пару минут, детка. Придётся потрудиться».

Он прочитал это вслух.

Своим низким, бархатным голосом.

Медленно, смакуя каждое слово.

Я закрыла глаза. Мне казалось, что если я не буду смотреть на него, то смогу провалиться сквозь пол. Но пол был бетонным, и я не провалилась.

— Откройте глаза, Соболева.

Я открыла.

Он улыбался. Открыто, по-настоящему — с морщинками у глаз и с лёгким румянцем на скулах. Это была не злая улыбка и не насмешливая. Это была улыбка человека, который нашёл что-то забавное в мире, где уже давно ничего не смешило.

— Вы знаете, что самое смешное? — спросил он.

— Что я теперь должна отчислиться и уехать в монастырь?

— Нет. Самое смешное — это ошибка в главе 3.

Я моргнула.

— Какая ошибка?

— Вы написали, что я кончаю за две минуты.

Я замерла. Потом медленно, очень медленно покраснела — всем телом, от шеи до корней волос, до кончиков пальцев.

— Это… это художественный вымысел, — прошептала я.

— Художественный вымысел должен опираться на правду жизни, — сказал он, вставая со стола. — Иначе это плохой вымысел.

Он сделал шаг ко мне. Один. Я отступила на шаг назад. Он сделал ещё шаг — я упёрлась спиной в парту.

— Вы когда-нибудь… — начала я.

— Нет, — перебил он. — Не с вами. И вообще ни с кем из студентов. До сегодняшнего дня.

— А сегодня?

— Сегодня, Соболева, вы дали мне материал для глубокого анализа.

Он оказался так близко, что я чувствовала тепло его тела. Свитер пах шерстью и полынью. Его руки — длинные, с выступающими венами — лежали на столе по обе стороны от меня, заключая в ловушку.

— Я… я могу переписать, — выдавила я. — Убрать эту сцену. Сделать приличную версию. Для зачёта.

— Переписать, — повторил он, и его голос упал на полтона ниже. — Да. Это мысль.

Он наклонился. Его губы оказались в двух сантиметрах от моего уха. Я чувствовала его дыхание — тёплое, чуть горьковатое от кофе.

— Ошибка в главе 3, Соболева, — прошептал он. — Я кончаю дольше, чем за две минуты. Придётся переписать.

Я вцепилась в край парты. Костяшки побелели.

— Это… это шутка?

— Я не шучу на своих семинарах.

Он отстранился — ровно настолько, чтобы я могла видеть его лицо. Глаза — болотные, с золотыми искрами — смотрели серьёзно. Ни тени улыбки.

— Я даю вам два варианта, — сказал он. — Первый: вы забираете свою работу, мы делаем вид, что ничего не было, и вы сдаёте нормальное домашнее задание до пятницы. Второй: вы приходите ко мне домой завтра в восемь вечера. Мы переписываем главу 3. От первого лица.

— От первого лица? В смысле?

— В прямом смысле, Соболева.

У меня закружилась голова. Или это пол кружился? Или это его запах ударил в голову?

— А если я откажусь?

— Тогда я поставлю вам незачёт, — сказал он спокойно. — И лишу стипендии. Я могу это сделать, потому что формально вы отправили мне порнографический контент на рабочую почту. Это нарушение устава.

— Вы… вы шантажируете меня? — прошептала я.

— Я даю вам выбор, — поправил он. — Выбор между безопасной серостью и опасной правдой. Между тем, что вы придумали, и тем, что может случиться на самом деле.

Он протянул руку и коснулся пряди, выбившейся из моего пучка. Убрал её за ухо — медленно, почти нежно. Кончики пальцев скользнули по щеке, по скуле, по подбородку.

— Вы дрожите, — заметил он. — Снова.

— Это от холода.

— Нет. Это от страха. Или от желания. Скажите, Соболева, чего вы боитесь больше — что я сделаю с вами что-то непристойное или что я не сделаю ничего?

Я, кажется, перестала дышать.

Он убрал руку. Сделал шаг назад, возвращая мне пространство. Воздух.

— Завтра, восемь вечера, — повторил он. — Я продиктую адрес.

Он вернулся к столу, взял папку, засунул её под мышку и направился к двери.

— Громов, — окликнула я.

Он обернулся.

— А если я приду… что мы будем делать?

Он улыбнулся — той самой тёплой, почти нежной улыбкой, которая не вязалась с его холодным образом.

— Будем писать, Соболева. Лучшую главу в вашей жизни.

Дверь закрылась.

Я осталась стоять, прижимаясь спиной к парте, с горящими щеками и колотящимся сердцем.

В кармане джинсов завибрировал телефон.

Сообщение с неизвестного номера:

«Улица Восстания, 14, кв. 87. Код домофона 42. Не опаздывайте. И не берите с собой кофе. Принесите только себя. И ту самую ручку, которой вы пишете свои грязные истории».

Я посмотрела на экран. Потом на свою руку, в которой до сих пор была зажата изжеванная ручка.

— Господи, — прошептала я.

И поняла, что уже приняла решение.

Глава 3. Восемь вечера

Я перемерила весь свой гардероб.

Три раза.

Я стояла перед маленьким зеркалом в общаге, которое было приклеено к стене на двухсторонний скотч, и смотрела на себя. Чёрное платье? Слишком вызывающе. Джинсы и свитер? Слишком по-домашнему. Юбка и блузка? Слишком... слишком.

Катя сидела на кровати, поджав ноги, и комментировала каждый выход.

— Это платье делает тебя похожей на героиню нуара, которая через пять минут умрёт от отравленного виски.

— Спасибо, Кать.

— А это… это делает тебя похожей на мою бабушку на похоронах дедушки.

— Ты не помогаешь.

— Я говорю правду. Надень то, в чём тебе удобно. И что с тебя легко снимать.

— Что?!

— Я про пальто! Пальто, Лера! Чтобы легко снимать пальто, когда войдёшь в тёплое помещение. О чём ты подумала?

Я швырнула в неё носком.

В итоге я надела тёмно-синие джинсы (обтягивающие, но приличные), чёрный тонкий свитер с вырезом-лодочкой, который открывал ключицы, и лёгкое пальто цвета верблюжьей шерсти — единственную дорогую вещь, доставшуюся мне от мамы. Волосы распустила — потому что зачесывать их в пучок было бессмысленно, они всё равно выбивались. На губы — бальзам с оттенком розы. Никакой туши — чтобы не размазать, если я расплачусь.

Ту самую ручку — синюю, с потёртым колпачком, — я положила в карман джинсов.

На всякий случай.

Улица Восстания оказалась тихой, с высоченными сталинскими домами, похожими на солидных чиновников в серых пальто. Фасады с лепниной, высокие двери, домофоны с кнопками, которые помнят ещё советских писателей.

Дом 14.

Я набрала код 42. Дверь щёлкнула.

Подъезд пах пылью, старыми коврами и чем-то неуловимо дорогим — деревом, воском, деньгами. Лифт оказался кабинным, с зеркальными стенами и медными поручнями. Я вошла, нажала кнопку «8» и увидела себя в зеркале — бледную, с горящими глазами, с прядью, которая выбилась из-за уха.