Сесилия Суарез Ошибка в 3 главе

— Ты справишься, — сказала я своему отражению. — Худшее уже случилось. Ты отправила ему порно.

Отражение выглядело неубедительно.

Квартира 87 оказалась на восьмом этаже, в самом конце коридора. Дверь — массивная, дубовая, с латунной ручкой в виде львиной головы. Я подняла руку, чтобы позвонить, и замерла.

Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели. Я вытерла их о пальто, сделала глубокий вдох — и нажала на кнопку звонка.

Тишина.

Потом шаги. Тяжёлые, размеренные. Звук поворачиваемого замка.

Дверь открылась.

Дмитрий Сергеевич Громов стоял на пороге — без пиджака, в чёрных брюках и белой рубашке с расстёгнутыми верхними двумя пуговицами. Рукава закатаны до локтей. Ноги босые — я заметила это и почему-то смутилась больше, чем если бы он был в обуви. Босые ноги — это интимно. Это «я дома».

— Вы не опоздали, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то вроде одобрения. — Заходите.

Я переступила порог.

Квартира оказалась огромной. Прихожая с высоким потолком, паркет «ёлочкой», старинный комод с бронзовыми ручками. Из прихожей вела анфилада комнат — я видела гостиную с книжными стеллажами от пола до потолка, кабинет с массивным письменным столом и камин — настоящий, дровяной, в котором потрескивал огонь.

— У вас камин, — сказала я глупо.

— У меня есть камин, — согласился он. — И кофеварка, и горячая вода, и даже запасные полотенца. Не падайте в обморок от роскоши.

Он помог мне снять пальто — руки легли на плечи, задержались на секунду дольше, чем нужно. Я почувствовала тепло его ладоней через тонкий свитер и вздрогнула.

— Замерзли? — спросил он, вешая пальто на крючок.

— Нервничаю.

— Это пройдёт. Или нет. Второе даже интереснее.

Он повёл меня в кабинет.

Кабинет был моей мечтой — и моим кошмаром. Три стены в книгах — старых, новых, на русском и английском, с потёртыми корешками и золотым тиснением. Письменный стол — огромный, из красного дерева, заваленный бумагами. Настольная лампа с зелёным стеклянным абажуром — как у писателей прошлого века. И кресло — чёрное, кожаное, глубокое.

И кровать. В углу кабинета, за ширмой с китайскими птицами, я заметила край широкой кровати с тёмно-синим покрывалом.

Он спал здесь. В кабинете. Среди книг.

— Садитесь, — сказал он, указав на кресло перед столом. — Я принесу нам что-нибудь. Кофе? Чай? Или что покрепче?

— Воды, пожалуйста.

— Боитесь потерять контроль?

— Боюсь, что скажу что-нибудь глупое.

— Вы уже сказали. В главе 3. Дальше — только лучше.

Он вышел, и я осталась одна в кабинете. Огляделась. На столе — стопка студенческих работ (моя — сверху, с моим именем, написанным его почерком). Ручка «Паркер» — стальная, с золотым пером. И фотография в серебряной рамке, повёрнутая лицом вниз.

Я не стала её поднимать. Это было бы слишком.

Громов вернулся с двумя стаканами воды — высокими, гранёными, с долькой лимона в каждом.

— Вода со льдом, — сказал он, ставя один передо мной. — Потому что у вас горят щёки. И я хочу посмотреть, как вы будете пить.

— Вы всегда так пристально следите за студентами?

— Только за теми, кто пишет обо мне эротические рассказы.

Он сел напротив — в своё кожаное кресло, откинулся на спинку, положил ногу на ногу. В этом расслабленном величии было что-то хищное. Как у кота, который наигрался с мышкой и теперь решает — съесть её или поиграть ещё.

— Достаньте ручку, — сказал он.

Я полезла в карман джинсов. Достала ту самую — синюю, потёртую, с погрызенным колпачком.

Он посмотрел на колпачок, и его бровь снова изогнулась.

— Вы грызёте ручки.

— Это нервное.

— Это очаровательно.

Он протянул руку, и я вложила ручку в его ладонь. Наши пальцы соприкоснулись — на секунду, не дольше. Его кожа была тёплой и сухой, а моя — холодной и влажной.

Он покрутил ручку в пальцах, потом положил на стол.

— Теперь, — сказал он, — мы будем переписывать главу 3. С чистого листа. Но сначала — теория.

— Теория?

— Вы же филолог, Соболева. Любая практика опирается на теорию.

Он встал, подошёл к книжному стеллажу и достал тонкую книжку в потёртом переплёте. «Любовная лирика Сильвии Плат». Пролистал, нашёл страницу, прочитал вслух:

— «Я хочу, чтобы ты прикасался ко мне, как к опасной вещи, как к бомбе, как к обещанию смерти и воскресения».

Он закрыл книгу и положил её передо мной.

— В этом разница между вами и поэтом, Соболева. Вы пишете о том, чего боитесь. А настоящий писатель пишет о том, чего хочет, даже если это страшно.

— Я не боюсь, — сказала я, но голос дрогнул.

— Вы дрожите. Вы грызёте ручки. Вы пришли сюда в свитере с высоким воротом, чтобы я не видел, как бьётся ваша сонная артерия. Вы боитесь, что я окажусь таким, как в вашем тексте. Или — что я окажусь другим.

Он обошёл стол и встал за моим креслом. Я почувствовала его тепло — он наклонился, и его губы оказались рядом с моим ухом.

— Скажите, Соболева, — прошептал он. — Вы девственница?

Я замерла.

Воздух в комнате стал тяжёлым, как перед грозой.

— Это… это не ваше дело, — выдавила я.

— Это моё дело, потому что в вашей третьей главе героиня — невинная. И вы написали её правдиво. Вы писали о себе.

Я молчала. Молчание было громче любого признания.

— Я не буду вас трогать, — сказал он тихо. — Если вы не скажете «да». Но я хочу, чтобы вы поняли одну вещь.

Он развернул кресло — вместе со мной — так, что я оказалась к нему лицом. Он стоял, опираясь руками на подлокотники, нависая надо мной. Его глаза в свете лампы горели золотом.

— В вашем тексте герой берёт силой, — сказал он. — Он доминирует через грубость. Это неправда. Настоящая сила — в контроле. В том, чтобы владеть ситуацией, но не причинять боль. В том, чтобы брать то, что тебе предлагают, а не отнимать.

Он медленно поднял руку и коснулся моей щеки — кончиками пальцев, едва-едва. Как будто я была из папье-маше.

— Я предлагаю вам эксперимент, Соболева. Вы будете писать. А я буду помогать вам с материалом.

— Как — помогать?

— Вы будете описывать то, что чувствуете. А я буду создавать эти чувства.

Сердце ухнуло где-то внизу живота.

— Это безумие, — прошептала я.

— Это литература, — поправил он. — Безумие — это отправлять порно своему преподавателю. А это — просто полевое исследование.

Он выпрямился и отошёл на шаг.

— Встаньте, — сказал он.

Я встала. Ноги дрожали.

— Подойдите к камину.

Я подошла. Пламя лизало поленья, бросая тени на его лицо, когда он встал рядом.

— Снимите свитер, — сказал он.

Я повернулась к нему.

— Что?

— Свитер. Снимите. Я не трогаю вас — вы сами раздеваетесь. Это условие.

Мои пальцы вцепились в край свитера. Я смотрела на него — на его спокойное лицо, на руки, спрятанные в карманы брюк, на босые ступни на тёплом паркете.

— Вы боитесь, что я вас осужу? — спросил он. — Я видел ваши мысли, Соболева. В той третьей главе. Ваше тело меня не удивит.

Я медленно, очень медленно, стянула свитер через голову.

Под ним была тонкая майка на бретельках — белая, почти прозрачная в свете камина. Бретелька сползла с плеча, и я не поправила её.

Его взгляд скользнул по моим плечам, по ключицам, по вырезу майки. Он не смотрел по-хамски — он изучал. Как текст. Как рукопись, которую нужно отредактировать.

— Хорошо, — сказал он тихо. — А теперь напишите.

Он подал мне ручку и лист бумаги — чистый, плотный, с его инициалами в углу.

Я взяла ручку. Руки тряслись.

— Пишите, — сказал он, вставая за моей спиной. — «Он смотрит на меня, и я чувствую…»

— Я не могу, когда вы дышите мне в шею.

— Тогда привыкайте. Потому что следующие несколько часов я буду дышать только так.

Я выдохнула и написала: «Он смотрит на меня, и я чувствую, как пламя камина жжёт мою спину, а его взгляд — мою грудь».

— Хорошо, — сказал он. — Продолжайте.

Он подошёл ближе. Его грудь коснулась моей спины — через рубашку и майку, но я почувствовала жар. Его рука легла на мою талию — поверх майки, не проникая под неё.

— Пишите, — прошептал он. — «Его рука лежит на моём боку, и я задерживаю дыхание, потому что боюсь, что если выдохну, то он уберёт её».

Я написала. Буквы прыгали.

— А теперь, — сказал он, и его пальцы скользнули под край майки — на голую кожу, на талию, на рёбра, — пишите: «Его пальцы холодные, но от них остаются ожоги».

Я не могла писать. Ручка выпала из пальцев.

— Я… я не могу, — прошептала я.

— Можете, — сказал он, и его большой палец описал круг на моём животе — медленно, дразняще. — Вы уже пишете. Вы описываете ощущения в своей голове. Просто перенесите на бумагу.

Я подняла ручку. Написала дрожащей рукой: «Его пальцы холодные, но от них остаются ожоги».

— Умница, — сказал он, и в его голосе появилось что-то новое — не насмешка, не холод, а… нежность. — А теперь последнее предложение для этой страницы.

Его рука скользнула выше — к моей груди, поверх майки. Он не сжал, не коснулся соска — просто положил ладонь на сердце. Я чувствовала, как оно колотится под его пальцами.

— Пишите, — прошептал он. — «Он не поцеловал меня. Но я уже знаю, каков он на вкус».

Я написала.

Он убрал руку. Отошёл. Сел в кресло и посмотрел на меня из полумрака.

— Это была страница первая, Соболева, — сказал он. — Осталось десять.

Я стояла у камина, в майке на бретельках с ручкой в дрожащей руке.

И впервые в жизни не хотела быть в безопасности.

Глава 4. Страница за страницей

Я стояла у камина в тонкой майке на бретельках, сжимая в пальцах его ручку, и чувствовала, как пламя лижет мою спину теплом, а его взгляд — всем остальным.

— Десять страниц, — повторила я. — Вы серьёзно?

— Я всегда серьёзен, когда речь идёт о литературе.

— Это не литература. Это… это…

— Что? — Он подался вперёд в кресле, локти на коленях, пальцы сплетены в замок. — Назовите, что же это, Соболева.

— Это пытка.

— Пытка была бы, если бы я заставил вас читать вслух свою третью главу перед кафедрой. А это — творческая лаборатория.

Я хотела возразить, но осеклась, потому что он встал. Медленно, плавно, как хищник, который решил, что отдых окончен.

— Выпейте воду, — сказал он, кивнув на стакан. — Вам нужно увлажнение. Для голосовых связок.

— Я не собираюсь кричать.

— Я и не просил. Пока.

Он подошёл к столу, взял лист, на котором я только что писала, и прочитал вслух:

— «Он не поцеловал меня. Но я уже знаю, каков он на вкус».

Он поднял на меня глаза.

— И каков же я?

— Я… я не знаю. Это был художественный вымысел.

— Снова художественный вымысел, Соболева, я начинаю думать, что вы боитесь правды больше, чем меня.

Он положил лист на стол, взял чистый — следующий — и придвинул ко мне.

— Садитесь.

— Куда?

— На стол.

Я моргнула.

— На ваш письменный стол?

— У нас есть другой?

Я посмотрела на стол — огромный, красного дерева, заваленный бумагами. На нём было тесно от стопок студенческих работ, книг, карандашей в стакане и той самой перевёрнутой фотографии.

— Я испорчу ваши бумаги, — сказала я.

Он протянул руку. Я не взяла её — но и не отступила. Сама, собственными ногами, подошла к столу и, опершись ладонью о край, вскарабкалась на него.

Стол скрипнул под моими джинсами. Я сидела на краю, свесив ноги, сжимая в коленях ручку и свой страх. Майка задралась на животе — я потянула её вниз, но он остановил меня жестом.

— Не надо, — сказал он. — Я уже видел.

— Это нечестно.

— Жизнь нечестна, Соболева. Особенно когда вы пишете про своего преподавателя в неприличных подробностях.

Он подошёл и встал впритык к моими коленям.

Близко. Так близко, что я чувствовала жар его тела через рубашку. Так близко, что если бы я чуть наклонилась вперёд, то упёрлась бы носом в его грудь.

— Теперь, — сказал он, — пишите. Я диктую.

Я приготовила ручку.

— «Он стоит между моих ног, и я чувствую, как напрягаются мои бёдра», — продиктовал он.

Я написала. Буквы получались кривыми, но разборчивыми.

— «Его пальцы касаются моих коленей — сначала через джинсы, потом…»

Он замолчал. Его руки — длинные, с тёмными венами — легли на мои колени. Потом скользнули выше — к бёдрам.

— …потом он проводит большими пальцами по внутренней стороне бедра, там, где джинсы обтягивают особенно сильно, и я задерживаю дыхание.

Я писала, не поднимая глаз. Мои пальцы дрожали, ручка выскальзывала.

— Продолжайте, — сказал он тихо.

— Я не знаю, что дальше.

— Тогда напишите: «Я не знаю, что дальше, но хочу узнать».

Я написала. И подняла голову.

Его лицо было в полуметре от моего. Глаза — тёмные, почти чёрные в свете камина — смотрели на меня с выражением, которое я не умела читать. Что-то между голодом и нежностью. Между желанием съесть и желанием защитить.

— Вы хотите узнать? — спросил он.

— Да, — прошептала я. — Но я боюсь.

— Чего?

— Что я вам не понравлюсь. Вживую. Что я не такая, как в своих фантазиях. Я… скучная.

Он улыбнулся — мягко, почти грустно.

— Соболева, вы отправили мне порно, пролили на меня кофе, врезались в меня спиной, пришли ко мне домой в восемь вечера и сейчас сидите на моём письменном столе в майке. Скучной вас не назовёт никто, даже ваша веганская соседка.

— Откуда вы знаете про соседку?

— Я читал вашу третью главу. Там был персонаж «Катя, веганка, которая спит на верхней койке». Хороший образ. Выпуклый.

— Вы запомнили имя моей соседки из рассказа?

— Я запоминаю всё, что вы пишете, Соболева. Это моя работа — читать ваши тексты. А теперь — ваша работа — писать дальше.

Он отступил на шаг, и я снова почувствовала холод времсто его тепла.

— Снимите джинсы, — сказал он.

Я поперхнулась воздухом.

— Что?!

— Джинсы. Снимите.

— Это единственные приличные джинсы!

— Завтра я куплю вам десять пар. Снимите.

— Вы не можете просто так…

— Могу. Я — ваш преподаватель, который шантажирует вас незачётом. Помните? У вас есть выбор: снять джинсы или написать объяснительную записку декану, почему вы отправили мне эротический рассказ.

Я посмотрела на него. Он стоял, скрестив руки на груди, с видом человека, который не торгуется.

— Вы блефуете, — сказала я.

— Попробуйте проверить.

Я проверила. Он не моргнул.

Вздохнув — так, что прядка волос подпрыгнула у лица — я расстегнула пуговицу на джинсах, потом молнию. Стянула их с бёдер — неловко, ёрзая на краю стола, чуть не свалившись на пол. Джинсы упали на паркет с глухим звуком.

Я осталась в майке и в трусах. Белых. Хлопковых. С бантиком спереди. Таких, которые надевают, когда не ждёшь, что кто-то будет их снимать.

Он посмотрел на трусы. На бантик. Потом мне в глаза.

— Мило, — сказал он. — Очень… невинно.

— Заткнитесь.

— Это была похвала, Соболева.

Он подошёл снова. Встал между моих ног — теперь уже не зажатых джинсами. Я чувствовала его брюки на своей голой коже — грубую ткань, тепло, близость.

— Пишите, — сказал он, и его голос стал ниже, почти шёпотом. — «Я сижу на его столе в одних трусах, и мне должно быть стыдно, но мне…»

Он замолчал, ожидая.

— Мне… — начала я, и ручка замерла.

— Скажите правду, Соболева. Хотя бы раз.

Я закрыла глаза и сказала:

— Мне… не стыдно. Мне нравится.

Я открыла глаза. Он смотрел на меня с выражением, которое я не могла описать — смесь торжества и нежности. Будто он выиграл партию, но приз оказался дороже, чем он ожидал.

— Напишите это, — сказал он.

Я написала: «Мне не стыдно. Мне нравится».

— Хорошо, — сказал он. — А теперь последнее на сегодня.

Он взял ручку из моих пальцев. Наклонился — так низко, что его лоб коснулся моего. Его дыхание смешалось с моим. Я чувствовала запах кофе, полыни и чего-то ещё — сладкого, глубокого, мужского.

— Напишите: «Он не поцеловал меня, но я чувствую его вкус. Он пахнет книгами и концом. И я хочу, чтобы этот конец наступил не завтра, а сегодня».

Я не могла писать. Мои пальцы онемели.

Он взял мою руку в свою — впервые за вечер — и медленно, бережно, как учитель, который показывает, как выводить буквы первокласснику, написал эти слова сам. Моей рукой. Моими пальцами.

Я чувствовала тепло его ладони, его пальцы, обхватившие мои, тяжесть ручки на бумаге.

Когда он закончил, он отпустил мою руку и выпрямился.

— На сегодня хватит, — сказал он. — Одевайтесь.

Я моргнула.

— Что?

— Одевайтесь, Соболева. Я сказал, что мы напишем десять страниц. Мы написали две. Остальные — в другой раз.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.