Сесилия Суарез Ночная смена

Глава 1. 80/50

Приемный покой городской больницы № 7 в три часа ночи — это особый круг ада, где время течет иначе. Здесь пахнет хлоркой, страхом и металлическим привкусом крови — запах, который въедается в волосы и остается на языке даже после того, как выходишь на улицу глотнуть холодного ноябрьского воздуха.

Кира Силкина заступила на свою четвертую ночную смену с твердым намерением не опозориться. Предыдущие три закончились примерно одинаково: она либо заливалась краской до корней волос, когда старшая медсестра Римма Васильевна рычала на нее за перепутанные пробирки, либо икала от страха в ординаторской, пока остальные интерны пили кофе и обсуждали, кто из хирургов сегодня в настроении «казнить нельзя помиловать».

— Силкина, ты чего как мышь дрожишь? — фельдшер Лёня, грузный мужик с вечно красным лицом и золотым зубом, проходя мимо, хлопнул ее по плечу так, что она чуть не выронила планшет с историями болезней. — Сегодня Горчаков дежурит. Говорят, он в Питере за смену по десять полостных делал и даже не потел. Легенда, блин.

Кира поправила выбившуюся из пучка прядку и нервно сглотнула. Горчаков. Тот самый Пётр Горчаков, о котором шептались в ординаторских трех соседних больниц. Холодный, как скальпель, гениальный, как сам черт, и, по слухам, способный довести интерна до слез одним взглядом. Она видела его мельком вчера в коридоре — высокий, в идеально отглаженном белом халате, с лицом, будто высеченным из гранита. Он даже не посмотрел в ее сторону. Просто прошел мимо, оставив за собой шлейф дорогого одеколона и ощущение, что температура в помещении упала на пару градусов.

— Может, сегодня тихо будет, — пробормотала она, скорее уговаривая саму себя. — Вторник все-таки. Кто во вторник на ножах дерется, да?

Лёня хмыкнул, но ответить не успел — двери приемного покоя с грохотом распахнулись, впуская ледяной ветер и каталку, которую толкали двое санитаров.

— Проникающее ножевое в левый верхний квадрант! — выкрикнул молодой парамедик, одной рукой прижимая к ране окровавленный тампон, а второй толкая тележку. — Давление падает, тахикардия, сознание спутанное. Драка в баре на Ленина. Ввели два кубика морфина на месте.

На каталке лежал мужчина лет тридцати пяти. Лицо бледное, с синеватым отливом, на лбу выступила испарина. Рубашка разрезана, и Кира увидела рану — небольшую, аккуратную, почти хирургическую, чуть ниже ребер слева. Но то, как вздымалась и опадала его грудь, как дергался кадык, говорило о внутреннем кровотечении. Много крови. Очень много.

Она замерла. Пальцы, сжимавшие планшет, побелели. В голове пронеслась мысль, которую она гнала от себя все эти дни: «Я не готова. Я не справлюсь. Отец был прав — мне не место в хирургии».

— Чего встали?! — голос, прозвучавший откуда-то из глубины коридора, разрезал воздух, как скальпель разрезает кожу. — Силкина, вы оглохли или молитесь? Каталку в третью операционную, быстро!

Кира вздрогнула и обернулась.

Пётр Горчаков стоял в дверях. Халат накинут поверх темно-серых брюк и черной водолазки, обтягивающей широкие плечи и сильные руки. Руки, которые, по слухам, стоили больше, чем вся эта больница вместе с оборудованием и всем персоналом. Волосы, обычно зачесанные назад, были слегка взъерошены. Лицо жесткое, с резкими линиями скул и челюсти, но глаза... Глаза были стального цвета, и они смотрели прямо на нее.

Она почувствовала, как внутри все сжалось. Не от страха — от чего-то другого. От ощущения, что этот человек видит ее насквозь. Видит ее страх, ее неуверенность, ее жалкие попытки казаться профессионалом.

— Я... да, конечно, — она бросилась к каталке, помогая санитарам направить ее в операционную. Руки дрожали, но она заставила себя сосредоточиться. «Дыши. Просто дыши. Ты знаешь, что делать».

Горчаков оказался рядом быстрее, чем она ожидала. Он уже был в полной экипировке: хирургический халат, шапочка, маска. Над маской сверкали глаза, стальные и абсолютно спокойные. Словно перед ним не умирающий человек с ножевым, а математическая задача, которую он решал тысячу раз.

Он на ходу растирал руки антисептиком с той особой, почти ритуальной быстротой, с какой это делают только хирурги высшей лиги.

— Тампон не убирать, — бросил он парамедику, даже не глядя на него. — Давление?

— Восемьдесят на пятьдесят, пульс нитевидный, пятьдесят, — отрапортовал парень.

— Группа крови?

— Первая положительная. Плазма в пути.

Горчаков кивнул, подошел к мойке, где медсестра уже открывала упаковку стерильных перчаток. Он быстро просунул руки в перчатки, позволяя медсестре быстро их надеть на его руки, и наконец, перевел взгляд на Киру. Она стояла рядом с каталкой, не зная, куда деть руки. Пальцы сами собой теребили край бейджа с фамилией.

— Силкина, — произнес он, и в его голосе ей послышалось что-то странное. Не просто констатация факта. Словно он пробовал ее фамилию на вкус. — В мойку. Будете ассистировать.

— Я? — она чуть не поперхнулась воздухом. — Но... я интерн, я всего четвертую смену... может, лучше Васильеву позвать? Она опытная...

— Васильева опытная? — Горчаков изогнул бровь, и в этом движении было столько сарказма, что Кира захотела провалиться сквозь пол. — Васильева тридцать лет перевязки делает и боится слова «лапаротомия». А вы, насколько я знаю, дочь профессора Силкина. Знаменитая фамилия. Посмотрим, течет ли в ваших жилах хоть капля таланта, или только страх вашего папаши.

Кира замерла. Он знал. Он знал, кто она. И он намеренно при всех упомянул ее отца так, будто это было ругательство.

— Я не... — начала она, но он уже отвернулся к пациенту.

— В мойку, Силкина. Или предпочитаете смотреть операцию из коридора через стекло?

«Господи, зачем я вообще пошла в хирургию? Надо было в педиатрию, как папа говорил. Там никто не умирает на столе».

Кира надела шапочку, маску, хирургический халат, обработала руки антисептиком и повернулась к медсестре, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле. Та помогла натянуть ей перчатки, молча смотря из-под маски. В операционной уже горел яркий свет. Пациента переложили на стол, анестезиолог колдовал над капельницей, монитор пищал в такт сердцебиению. Кира подошла к столу, чувствуя, как дрожат колени.

— Встаньте слева, — скомандовал он, не глядя на нее. — Инструменты знаете?

— Д-да.

— Хорошо. Тогда начнем. Скальпель.

Она подала инструмент. Их пальцы на долю секунды соприкоснулись в перчатках, и Кира почувствовала, как по позвоночнику пробежал электрический разряд. Даже через два слоя латекса она ощутила силу и уверенность его рук.

— Смотрите сюда, Силкина, — его голос звучал глухо из-за маски, но каждое слово впечатывалось в сознание. — Видите раневой канал? Нож прошел под ребром, задел селезенку и, возможно, диафрагму. Если бы ударили на два сантиметра правее — задели бы аорту, и он бы истек до приезда скорой. А так — у него есть шанс.

Она смотрела, завороженная. Его руки двигались с невероятной, почти пугающей точностью. Разрез, еще один, тампонада — каждое движение было выверено до миллиметра.

— Зажим.

Она подала зажим.

— Не этот. Кохера с зубчиком. Вы что, Силкина, инструменты не учили? Или вам папа сказал, что в хирургии главное — красиво стоять у стола?

Кира закусила губу под маской. Ей хотелось ответить, что она учила, что она знает, что она просто нервничает, но слова застревали в горле. Она молча подала правильный зажим.

— Спасибо, — бросил он, и в этом слове было столько иронии, что лучше бы он промолчал.

Операция длилась почти два часа. Два часа, в течение которых Кира почти не дышала. Она подавала инструменты, убирала тампоны, следила за монитором — и все это время чувствовала его присутствие. Не взгляд — он почти не смотрел на нее, сосредоточенный на пациенте, а что-то другое. Какое-то поле силовое, невидимое, которое заставляло ее держать спину прямо.

Когда последний шов был наложен, а давление пациента стабилизировалось, Горчаков снял перчатки и маску. Лицо его было спокойным, даже скучающим. Ни капли пота, ни тени усталости. Словно он не два часа боролся со смертью, а вышел из буфета с чашкой кофе.

— Жить будет, — сказал он анестезиологу. — В реанимацию. Наблюдение — сутки, потом в палату.

Кира стояла, прислонившись к стене. Ноги не держали. Руки дрожали так, что она не могла расстегнуть халат.

Горчаков подошел к ней. Близко. Слишком близко. Она чувствовала запах антисептика и еще что-то — теплое, мужское, от чего кружилась голова.

— Силкина, — произнес он тихо, и в его голосе не было уже ни сарказма, ни холода. Только усталость и что-то еще, чего она не могла понять. — Вы сегодня не убили пациента. Для интерна четвертой смены — это уже достижение. Но руки у Вас дрожат. Когда руки дрожат, хирург не оперирует. Хирург идет спать. Понятно?

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Он развернулся и вышел из операционной, даже не взглянув на нее. А Кира осталась стоять, прижимая к груди трясущиеся руки, и думала только об одном: почему от его похвалы, больше похожей на оскорбление, у нее так сладко заныло где-то под ребрами.

И еще о том, что он знал ее отца. И, кажется, ненавидел их обоих.

Но почему тогда она чувствовала, что именно этот человек — единственный во всей больнице, кто смотрит на нее, как на настоящего врача?

Глава 2. Топография желания

Следующая ночная смена началась для Киры с малодушного желания заболеть. Желательно чем-нибудь не заразным и не смертельным, чтобы хватило ровно на двенадцать часов отстранения от дежурства. Она даже проверила свой лоб тыльной стороной ладони, стоя перед зеркалом в ординаторской. Нет. Холодный. Даже слишком. И глаза не красные. И горло не болит. Предательский организм отказывался подводить ее в самый нужный момент.

— Силкина, Вы там молитесь или медитируете? — голос Риммы Васильевны, старшей медсестры, ворвался в ее размышления вместе с запахом крепкого кофе и ментоловой мази. — Горчаков уже полчаса как на месте. Обход начал без Вас. Сказал передать: «Если интерн Силкина предпочитает общество своего отражения обществу пациентов, давайте так и запишем в личном деле».

Кира застонала и бросилась в коридор. Сердце колотилось где-то в горле. Она представляла, как он стоит в палате, скрестив руки на груди, и его стальные глаза прожигают дыру в пространстве, которое она должна была занимать.

Она нашла его в палате интенсивной терапии. Пётр Горчаков стоял у койки вчерашнего пациента с ножевым ранением, которого они оперировали. Рядом с ним топтался молоденький ординатор Денис с видом побитой собаки. Горчаков что-то говорил — тихо, почти не разжимая губ, но ординатор бледнел с каждым словом.

Кира замерла в дверях, не решаясь войти. На Петре снова был идеально отглаженный халат, под ним — темно-синяя рубашка с расстегнутой верхней пуговицей. Она заметила, как ткань натягивается на его плечах, когда он жестикулирует. Заметила, как двигаются мышцы предплечья, когда он берет в руки историю болезни. Заметила, и тут же возненавидела себя за то, что вообще обратила на это внимание.

— А, Силкина, — он повернулся к ней, и его голос прозвучал с той особой, почти ласковой холодностью, от которой у нее все внутри сжималось. — Решили почтить нас своим присутствием. Заходите. Не стойте в дверях, Вы не памятник.

Она вошла, стараясь ступать как можно тише.

— Доброе утро, Пётр Викторович, — пробормотала она, чувствуя, как щеки заливает румянец. — Простите за опоздание. Я... задержалась.

— Задержались, — повторил он, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. — Надеюсь, причина была уважительной. Например, Вы спасали котенка из горящего здания. Или проводили трепанацию черепа в полевых условиях.

Кира открыла рот, но ничего не придумала. Она просто стояла и смотрела, как уголок его губ чуть дергается — то ли в усмешке, то ли в раздражении.

— Ладно, — он махнул рукой. — Обход. Идем. Будете записывать. И, Силкина, — он остановился в дверях и обернулся. — Если я еще раз услышу «я задержалась» без веской причины, Вы будете драить инструменты до конца интернатуры. Вручную. Зубной щеткой. Понятно?

— Понятно, — выдохнула она.

— Чудесно. Тогда вперед. И постарайтесь не отставать. У меня широкий шаг.

Шаг у него действительно был широкий. Кире, с ее ста шестьюдесятью двумя сантиметрами, приходилось почти бежать, чтобы поспевать за ним по длинным больничным коридорам. Она семенила следом, прижимая к груди планшет и чувствовала себя маленькой собачонкой, которую взяли на прогулку, но забыли укоротить поводок.

Они заходили в палаты одну за другой. Горчаков осматривал пациентов с той пугающей эффективностью, которая выдавала в нем хирурга экстра-класса: минимум движений, максимум информации. Он не спрашивал: «Как вы себя чувствуете?». Он задавал конкретные вопросы: «Где болит?», «Когда последний раз был стул?», «Газы отходят?». И пока пациенты, сбитые с толку его прямотой, пытались сформулировать ответ, он уже ставил диагноз и диктовал назначения.

— Силкина, — бросил он через плечо, когда они вышли из от пациента, которому недавно вырезали аппендицит. — Что такое треугольник Кало?

Кира чуть не споткнулась на ровном месте.

— Это... это анатомическая область в воротной зоне печени. Ограничена латеральной стенкой, медиальной стенкой и...

— И чем? — он остановился так резко, что она едва не врезалась ему в спину.

— И нижней поверхностью печени, — выпалила она, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Почему хирург должен знать треугольник Кало как свои пять пальцев?

— Потому что там проходит пузырная артерия. Если ее перепутать с печёночной...

— Ишемия и некроз, — закончил он за нее. —Ваш отец, наверное, рассказывал Вам об этом перед сном вместо сказок?

Она промолчала, сжимая планшет так, что побелели костяшки пальцев. Он снова упомянул отца. И снова — с той особой интонацией, в которой смешивались презрение и что-то еще, чего она не могла расшифровать.

— Ладно, идем дальше, — он развернулся и зашагал по коридору. — Следующий пациент — панкреонекроз. Будете смотреть, как я делаю перевязку. И, Силкина, постарайтесь не падать в обморок от запаха. Панкреатический сок пахнет не розами.

Она не упала в обморок. Она выдержала перевязку, выдержала осмотр гнойной раны, выдержала даже вид дренажной трубки, из которой вытекало что-то мутно-желтое и отвратительно пахнущее. Кира стояла рядом, подавала инструменты, записывала назначения и чувствовала, как внутри медленно, но верно закипает злость.

Горчаков гонял ее как по учебнику. Нет, хуже. Как по анатомическому атласу, который она должна была знать с закрытыми глазами. «Силкина, назовите ветви чревного ствола». «Силкина, где проходит грудной лимфатический проток?». «Силкина, что будет, если задеть возвратный гортанный нерв?». И на каждый ее ответ — правильный, черт возьми, правильный! — он только кивал и задавал следующий вопрос, еще сложнее.

К концу обхода она была выжата как лимон. Голова гудела от латинских терминов, ноги ныли от бесконечной ходьбы, а в висках стучало от напряжения. Но самым странным было другое: несмотря на усталость и злость, она чувствовала странное, почти болезненное возбуждение. Его голос, его манера двигаться, то, как он смотрел на нее— все это заставляло кровь бежать быстрее.

— Перерыв, — объявил Горчаков, когда они вернулись в ординаторскую. — Пятнадцать минут. Кофе. Бутерброд. Что угодно. Через пятнадцать минут жду Вас в операционной. Будет экстренная лапаротомия. Подозрение на перфоративную язву.

— Я успею, — сказала Кира и тут же пожалела об этом, потому что он снова посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом, от которого у нее перехватило дыхание.

— Не сомневаюсь, — ответил он и вышел, оставив ее одну в пустой ординаторской.

Кира рухнула на стул и закрыла лицо руками. Ладони пахли антисептиком. Волосы, выбившиеся из пучка, щекотали шею. Она чувствовала себя так, будто пробежала марафон, хотя всего лишь прошла обход.

«Почему он так на меня смотрит? — думала она, глядя в потолок. — Как на ошибку природы, которую нужно исправить? Или как на...»

Она оборвала мысль, не дав ей оформиться. Нет. Нельзя. Он ее наставник. Он старше. Он... он ненавидит ее отца. И, возможно, ее саму.

Кира встала, налила себе растворимый, отвратительный, пахнущий жженым сахаром кофе из общего чайника и заставила себя выпить полкружки. Пятнадцать минут пролетели как пятнадцать секунд.

Операционная встретила ее ярким светом и привычным запахом — смесью хлоргексидина, латекса и того особого, стерильного воздуха, который бывает только в хирургических блоках. Пациент уже лежал на столе — мужчина лет пятидесяти с серым, осунувшимся лицом и животом, напряженным как доска.

— Перфорация язвы двенадцатиперстной, — коротко бросил Горчаков, натягивая перчатки. — Перитонит. Если не уберем содержимое из брюшной полости, умрет через сутки. Силкина, встаньте слева. Будете держать крючки.

— Я... да, конечно, — она заняла свое место, чувствуя, как дрожат пальцы в перчатках.

— Не «да, конечно», а «так точно», — поправил он, беря в руки скальпель. — В операционной нет места сомнениям. Здесь Вы либо режете, либо пациент умирает. Третьего не дано. Понятно?

— Так точно, — выдохнула она, и он едва заметно кивнул.

Разрез. Кожа разошлась под лезвием, обнажая желтоватый подкожно-жировой слой. Кровь выступила мелкими капельками, и медсестра тут же промокнула их тампоном.

— Смотрите сюда, Силкина. Видите эту область? Брюшина. Сейчас я ее вскрою, и мы увидим, что там внутри. Готовы?

— Да, — она сглотнула.

— Не «да», а...

— Так точно, — перебила она, и он снова кивнул.

Брюшина была вскрыта одним точным движением. Из раны пахнуло кислым, гнилостным запахом, и Кира почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она сжала зубы и заставила себя смотреть.

— Перитонит, как я и предполагал, — Горчаков работал быстро, почти на автомате. — Видите этот выпот? Мутный, с фибрином. Сейчас будем промывать. Силкина, крючок держите ровнее. Вы не рыбу ловите, а обеспечиваете мне доступ к брюшной полости.

Она поправила крючок, чувствуя, как пот стекает по спине под хирургическим костюмом. В операционной ей казалось, что было жарко, несмотря на кондиционер, и каждый вдох давался с трудом.

— Теперь самое интересное, — продолжал он, его пальцы двигались внутри раны с уверенностью, которая завораживала. — Перфоративное отверстие. Вот оно, на задней стенке двенадцатиперстной кишки. Маленькое, но достаточное, чтобы убить человека. Будем ушивать.

Он начал накладывать швы, и Кира следила за его руками, завороженная. Она почти забыла о тошноте, о дрожи в коленях, о страхе сделать что-то не так. Она просто смотрела, как он работает, и чувствовала странное, почти эстетическое наслаждение от точности его движений.

— А теперь, Силкина, внимание, — его голос вдруг стал жестче, требовательнее. — Видите эту область? Вот здесь, — он указал кончиком зажима на участок тканей чуть выше поджелудочной железы. — Здесь проходит гастродуоденальная артерия. А вот тут, — он сместил зажим на сантиметр левее, — аорта. Самая крупная артерия в организме. В этом месте молодые хирурги всегда берут левее. Это ошибка. Грубая. Смертельная.

Кира затаила дыхание. Она видела, как близко расположены сосуды. Одно неверное движение — и кровь хлынет фонтаном, который невозможно остановить.

— Ваш отец, — произнес Горчаков, и в его голосе послышался лед. — Всегда брал левее. Говорил, что так «удобнее». Удобнее, Силкина. Вы понимаете, что это значит? Удобнее — значит быстрее. Быстрее — значит больше риск. А риск в хирургии — это чья-то жизнь.

Она молчала. Слова застревали в горле. Она смотрела на его руки, на то, как он ведет иглу в миллиметре от смертельно опасной зоны, и чувствовала, как внутри все переворачивается.

— Ты запомнишь, — сказал он вдруг тише, почти шепотом, и впервые за все время обратился к ней на «ты». — Как дышать, чтобы не задеть. Запомнишь этот угол. Это расстояние. Этот страх. Потому что страх — единственное, что не дает хирургу стать убийцей. Страх заставляет думать. А думать — значит выжить. И пациенту, и тебе.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В горле стоял ком. Глаза щипало от напряжения.

— Хорошо, — он вернулся к работе, и его голос снова стал ровным, деловым. — Теперь промывание. Силкина, подайте раствор.

Операция длилась еще полтора часа. Кира держала крючки, подавала инструменты, промокала кровь и делала все, что он говорил. Ее руки дрожали, но иглу она держала ровно. Потому что он сказал «запомни, как дышать», и она запомнила. Запомнила этот страх, это расстояние, этот угол. Запомнила, как его пальцы двигались в опасной близости от аорты, и как он при этом оставался абсолютно спокойным.

Когда все закончилось, и пациента увезли в реанимацию, она стояла у раковины в предоперационной и мыла руки. Вода была холодной, почти ледяной, но она не чувствовала холода. Она чувствовала только пустоту. Огромную, звенящую пустоту внутри.

Дверь открылась. Она не обернулась, но знала, что это он. Узнала по шагам, по тому, как качнулся воздух в комнате.

— Силкина, — сказал он, останавливаясь у нее за спиной. Близко. Слишком близко. Она чувствовала тепло его тела, запах его кожи — смесь антисептика и чего-то мужского, мускусного, от чего закружилась голова.

— Да? — ее голос дрогнул.

— Сегодня Вы не опозорились, — произнес он, и в его голосе ей послышалось что-то новое. Не похвала. Не насмешка. Что-то среднее. Что-то, от чего сердце забилось быстрее.

— Спасибо, — прошептала она, не оборачиваясь.

— Не за что, — ответил он и вышел, оставив ее одну.

Кира стояла, глядя на свои руки под струей ледяной воды, и чувствовала, как внутри что-то меняется. Что-то важное. Что-то, чему она пока не могла дать названия.

Но одно она знала точно: она запомнила, как дышать, чтобы не задеть. Запомнила его голос. Запомнила его руки. Запомнила этот страх.

И, кажется, именно это теперь будет сниться ей каждую ночь.

Глава 3. Кофе и яд

Утро в ординаторской пахло дешёвым растворимым кофе и усталостью. Кира сидела за общим столом, уткнувшись в планшет, и пыталась заставить себя проснуться. Предыдущая ночная смена вымотала её так, что даже волосы, казалось, устали держаться в пучке — прядки выбивались отовсюду, щекоча шею и виски. Она то и дело заправляла их за уши, но они снова выскальзывали, мягкие, русые, непослушные.

В ординаторскую ввалились трое других интернов: Денис Комаров — высокий, самоуверенный, с вечно насмешливым взглядом и привычкой говорить громче, чем нужно; Лена Воронцова — миниатюрная брюнетка с острым языком и манерами стервы, которая считала, что хирургия — это спорт, а не искусство; и Арсений — красивый, обаятельный, с ямочками на щеках и улыбкой, от которой медсёстры таяли, как масло на тёплом хлебе.

— Силкина, ты что, вообще не спишь? — Арсений плюхнулся на стул рядом с ней и пихнул плечом. — Выглядишь как зомби. Только без аппетита к мозгам.

— Спасибо за комплимент, — буркнула Кира, не отрываясь от планшета. — Ты всегда умеешь поднять настроение.

Денис хмыкнул и, не дожидаясь приглашения, уселся на край стола, загородив Кире половину света.

— Ага, не спит, потому что готовится к операциям, — протянул он, многозначительно растягивая слова. — Конечно, когда тебя лично натаскивает сам Горчаков, поневоле будешь материал учить. Интересно, что он у тебя принимает — зачёты по анатомии или что-то другое?

Лена фыркнула, поправляя и без того идеально уложенные волосы. Она присела на подлокотник соседнего кресла, скрестив руки на груди, и окинула Киру оценивающим взглядом, в котором смешались зависть и насмешка.

— Ой, не будь пошлым, — сказала она тоном, который подразумевал прямо противоположное. — Силкина у нас профессионалка. Она просто знает, как правильно... преподнести себя. Умение нравиться начальству — это тоже талант. Жаль, нас такому не учили.

— Потому что у вас, Воронцова, талант только языком молоть, — вяло отозвалась Кира, не поднимая глаз от планшета. Она листала историю болезни, хотя буквы уже сливались в одну серую полосу. — И да, Денис, анатомию я учу. Советую и тебе подтянуть. А то Горчаков вчера на обходе сказал, что ты путаешь селезёнку с печенью.

Денис поперхнулся и побагровел. Арсений прыснул в кулак, а Лена закатила глаза.

— Ой, какие мы острые! — пропела она. — Научилась у своего наставника языком резать. Только вот, Силкина, одного языка мало, чтобы на сложные операции попадать. Что ты ему такого делаешь, а? Может, поделишься секретом? Мы всем отделением интересуемся.