Сэмюэл Батлер Гудибрас

Песнь третья

Краткое содержание:

Вернётся чернь и замок наш

Осадит. Сэр познает раж

И будет биться. Краудеро

Освободит толпа, а сэра

Посадит вместо скрипача,

Его смирению уча.

Вот это да! Порой железо

Холодное жжёт жутко безо

Всех хитростей нагрева. Наш

Герой влез в сущий ералаш.

Фортуна ведь, казалось, шибкой

Его поздравила улыбкой,

Но после подложила вдруг

Подлянку хуже адских мук.

Все знают ведь сию балладу:

«Что если день успеха – чадо

Мучений будущих?..»[103] Герой

Уверен был, что вражий строй

Рассеял весь, но не учёл он,

Что грозен люд и мести полон.

Он думал, что военный пыл

Ему «добро» церквей купил,

Что подвиги его парламент

В своих газетах всех обрамит

Печатной рюшей, – не учтя,

Что для Фортуны он дитя,

С которым надобно резвиться.

Он обнаружил вдруг, что лица

Враждебные стянулись вмиг

К узилищу, куда проник

Он полчаса тому в надежде

Мир сделать не таким, как прежде.

Чернь вправду разбежалась, чуть

Медведь с цепи сорвался. Жуть

Её объяла, но собаки

Надрать ему мечтали баки.

Так пуритане норовят

Диссе́нтеров гнать, всякий рад

Попить их кровушки. Увидя

Медведя мчащимся в обиде

На человечество, они

Вслед погнались. Такой возни

Меж псов давно не наблюдалось.

Они хотели крови. Жалость

Не свойственна собакам. Враг

Их, мишка, ждал любых атак,

Но не таких совместных. Впрочем,

Он был готов чернорабочим,

Псам то бишь, выволочку дать.

Остановился он, дышать

Продолжив шумно, и ударом

Смёл первых псов, что шли по парам.

За то, что преградили путь

Они ему, хотел он пнуть

Ещё двоих, но коридора

Для бегства мишку эта свора

Лишила, и решил медведь

Уж лучше с честью умереть,

Чем сдаться. Поднялся на лапы

Он задние, свой рык и храпы

Смешав в одно, и поджидать

Атаки стал, но те, лишь стать

Его завидев, временили

С ней, лая громко. В сём эндшпиле

Лазейку он нашёл и сам

Метнулся вдруг навстречу псам.

Но может что́ один отважный

Поделать с сотней? Рык протяжный

Издав, он тотчас окружён

Был псами. Пёрся на рожон

Медведь, но что, я повторяю,

Один напротив целой стаи?

Обстали псы его, спина

Его была обнажена

Для тех, кто подбирались сзади.

Он вновь на лапы встал. В раскладе

Таком одно лишь средство есть

Не потерять в сраженье шерсть —

Это давить их ростом. Дюже

Огромным был медведь. Оружье

Его клыки и рост. Собак

Он этим напугал. Что враг

Такой величины, не знали

Они, когда гнались в начале.

Но ужас свой перемогли

И бросились. Медведь земли

Коснулся четырьмя и плюхи

Им раздавал. Звенело в ухе

У псов, но на́ спину его

Они повергли, торжество

Испытывая. Оставалась

До полной их победы малость.

И в положении таком

Зверь отбивался. Был он хром

Уже, и всем Уиддригтона

Напомнил бы во время оно[104],

Будь кто-то рядом из людей.

Он бы погиб, не подоспей

Тут Трулла с Цердоном. Камилле

Вергилия подобна, в силе

Она была летать быстрей

Парфянских стрел по злакам[105]. Ей,

Видать, знакомы были мази

Колдуний, чтоб парить в экстазе.

Она узрела битву псов

С медведем издали и зов

На помощь зверя услыхала.

Был Цердон рядом. В два дыхала

Они помчались. Я не мог

Оставить зверя без подмог

На поле умирать, отсюда

И Трулла, и спасенья чудо.

Сказал так Цердон: «Я б отдал

И руку, чтоб от вышибал-

Собак спасти медведя. Надо

Спешить нам, а не то бригада

Их – косолапого сожрёт.

Бежим!» Они успели. Взвод

Собак, узрев оружье, коим

Махала Трулла, с диким воем

Пустился наутёк. Скуля,

Остались лишь два кобеля,

Но и они отстали скоро

От мишки: Трулла шестопёра

Пустила в ход металл; за хвост

Их Цердон оттащил. Был прост,

Как видите, разгона метод.

Медведь едва дышал. Хоть этот

Манёвр его и спас, он хил

От ран был. Хоть крещён Ахилл

Был в водах Стикса, он пятою

Нехристианскою средь боя

Был слаб. И нехристь наш, медведь,

Хоть шерсть на нём густа, слабеть

Заметно начал: псы отгрызли

Ему пол-уха. Был наш гризли

В крови. Так, ухо потеряв,

Эрцгерцог, хоть был в битве брав,

Стыдился этого до смерти[106].

Юристы так, кто слишком сети

Свои раскидывают, чтоб

Ловилась рыбка, часто – хоп! —

Лишаются ушей, как те, кто

Строчат лишь пасквили[107]. Их секта

Безуха, как и мишка наш.

В нос зверю, пока тот типаж

Являл собой иссякшей силы,

Кольцо обратно прикрепила

С длиннющей цепью Трулла и

Его свела, всего в крови,

На травку под древесной сенью.

Поэты любят наслажденья

Описывать на ложе трав

С кустами роз. Медведь, устав

От битвы, urbi ждал et orbi[108]

От струн, натянутых в теорбе[109],

Что там прислонена к кусту

Была. Он песен красоту

Любил, а до-ре-ми-фа-соли

В нём притупляли чувство боли.

Куда же Орсин, спросят нас,

Девался? Когда Марса глас

Позвал медведя, он далёко

Стоял. Медвежьего утёка

Не видел он сперва. Потом

За ним погнался, но гуртом

Толпы был сбит. Вскочив, медведя

Догнать не смог. Он клял свой медью

Обитый шестопёр и люд,

Что лишь на вид так смел и крут,

А на поверку трус. Разбилось

На части сердце. Когда Гилас

Исчез, так плакал Геркулес[110].

Хотя медведь и не исчез

Совсем, был Орсин безутешен:

Рвал волосы, кричал, что грешен

Теперь навеки он. И стон

Его был эхом повторён

По всей округе многократно.

Поэты рифмы так творят, но

Бездарны в большинстве они.

Какую рифму ни вверни,

Она подобна будет эху.

По мишкиному плачась меху,

Он повторял: «Медведь, медведь…»

А эхо отвечало: «Ведь».

Он причитал: «Куда пропал ты?»

А эхо отвечало: «Балты».

Он говорил: «При чём здесь те,

Кто покорил нас в темноте

Веков? При чём тут даны, эхо?»

И эхо отвечало: «Эко!»

Он продолжал: «Народ труслив»,

А эхо отвечало: «Слив».

Наш Орсин раздражался очень

На эхо, бегством озабочен

Медведя, и стонал: «Зачем

Умчался ты? Ведь твой ярем

Отнюдь не тяжек. Я твой верный

Товарищ, а не враг, кто скверной

Пропах геенской. Претерпел

Я за тебя десятки стрел

Дразнилок. Где ты, друг мой ситный?

Паду ничком я с челобитной

Творцу, чтоб Он тебя вернул.

Тебя людской доселе гул

Ни разу не пугал, братишка».

И эхо отвечало: «Ишь-ка!»

Короче, горе в нём в момент

Вскипело злостью. Инцидент,

Достойный плача, обернулся

Страшнейшим гневом. Ритмом пульса

Он изумил бы докторов.

Теперь он люду мстить готов

За недогляд был мишки. Также

Убить хотел он в диком раже

Того, кто на него упал.

В запале, а его запал

Велик был, он пустился снова

На поиски. Медведь – основа

Их, но на месте был втором

Наш Гудибрас. Его хорьком

Зарыть он в землю обещался.

Корабль его чуть сбился с галса,

Когда он рыцаря искал

В округе. Не сулил оскал

Его добра совсем. Но тут он

На группку налетел, маршрутом

Своим бредущую, чьих зол

Хлебнул наш Гудибрас. Талгол

Был в ней с Магнано, также Колон

И Цердон. Страшным гневом полон,

Так Орсин обратился к ним:

«Ношусь я вихрем грозовым,

А вы бредёте преспокойно.

Ищу я Гудибраса, война,

Который в битве посрамил

Дубины ваши. Где ваш пыл?

Он и его помощник Ральфо

Уйдут, коль мы не снимем скальпа

С них за позор. Свою башку

Сложу я, но их извлеку

Из-под земли. Медведь мой бурый

Рискнул в бою густою шкурой,

А вы дрожите за свои.

И жив ли он? Из всей семьи

Один я у него. Я папы

Не больше знаю, косолапый

Мой цел иль нет. Лишь Гудибрас

В том виноват. Всех метастаз

Он хуже. Будь он дьявол, скрыто

Орудующий, за копыто

Его я вырву из тех мест,

Где он сидит. Даю вам крест!»

Тут Цердон так ответил: «Бравый

Наш Орсин, все мы бранной славой

Гордимся, и пойдём с тобой,

Куда ты скажешь. Вперебой

Мы рвёмся в битву. Шелудивый

Пёс этот Гудибрас, с наживой

Ушедший с поля. Шкуру снять

С него хочу я, перемать!

А также с псевдо-голиафа

Его, оруженосца Рафа.

Медведь в порядке, бился он

Со псами, сильно повреждён

Мех у него, и нету уха.

Не бойся, Орсин. Всё, спокуха!

Он жив! Мы с Труллой отвели

Его в тот уголок земли,

Где всё английским дышит раем.

Он отдыхает, овеваем

Прохладным ветерком, она

Ему поёт. На грани сна

Он был, когда я их оставил.

Псы все дрались без прежних правил,

Чуть не задрав беднягу. Мы

Турнули их, исчадий тьмы».

Тут впятером все порешили

Объединиться, чтоб по силе

Не уступать врагу. Искать

Пошли тогда всех наших пять

Героев главного героя

Поэмы. Я пока в покое

Оставлю их. Как Гудибрас,

Важней мне во сто крат сейчас.

Покинули мы с вами сэра,

Когда в темницу Краудеро

Сажал он. Лавры ни одни

Не зеленели так. Кивни,

Читатель! Правда ведь, достоин

Их был наш пуританский воин?

Так, в мысленном венке, чуть-чуть

Решил наш рыцарь отдохнуть

И внутрь вошёл. Что ж, обозначим

Ещё раз: можно там лежачим

Лишь было находиться. Враз

Прилёг наш храбрый Гудибрас

И с помощью целебной мази,

Втираемой им в безобразье

Покрывших тело синяков

Оттенков разных и цветов,

Расслабился. Её герою

Дала смотрея[111], что порою

Его лечила, если стал

В бою полученный фингал

В четверть лица совсем павлином.

Герою не спалось. Картинам

Сраженья шло наперекор

Лицо вдовы, кто с неких пор

Была той раной, кою лону

Наносят стрелы Купидона.

Любовью он горел такой,

Что жар по телу тёк рекой:

Стрела та аж до половины

Вошла пониже чуть грудины.

Отвергла гордая вдова

Ухаживанья и слова

Любви. Но страсти жар был жуток,

Переместившись весь в желудок,

То есть в живот, в который, зов

Унять чтоб, яйца муравьёв

Он пичкал сотнями[112] и, кстати,

Едва не умер в результате.

Короче, мучился так он,

Что даже сам Пиг-ма-ли-он —

Диктую по слогам я – в камень

Влюбившись, знал навряд ли пламень,

Подобный этому. Была

Она брыкастее осла.

Должны вы были быть подонком,

Чтобы в её устройстве тонком

Задеть струну. Таким самцом

Наш не был сэр, и всё ж лицом

Её он бредил и всем прочим.

Кто был до той вдовы охочим,

Того она ко всем чертям

Мгновенно посылала. Хам

Надменный ей лишь был по вкусу.

Наш Гудибрас лишь Иисусу

Так поклонялся до неё.

Сидело в сердце остриё

Стрелы: чем больше презирала

Она его, тем глубже жало

Входило в сердце. Как солдат,

Бегущий с поля, лишь назад

Всё время смотрит, иль на вёслах

Сидящий, иль в своих ремёслах

Поднаторевший балансёр,

Так Гудибрас смотрел в упор

На брак, хоть в противоположном

Вдова шла направленье. Ножнам

Так не покорен меч, как он

Был ей позорно покорён.

Она его отшила сразу,

А он отвесть не в силах глаза

Был от неё, забыв про честь.

Я не хочу уж слишком лезть

В героя душу. Он, короче,

Решил посередине ночи

Оставить глупую мечту

И утвердиться на посту

Простого рыцаря удачи

В буквальном смысле слова. Паче

Всего он захотел прослыть

На мир весь, как и волчья сыть

Его, коняга. Как мы знаем

Уже, с Талголом-негодяем

Он справился. Но спать, увы,

Не мог. Опять лицо вдовы

Пред ним предстало, и надежда

В нём вспыхнула: что́ если между

Им и вдовой, когда она

Узнает, что его страна

Вся славит, разгорится пламя?

Мысль о прекрасной этой даме

Рот пересохший вдруг ему

Наполнила слюной. Во тьму

Он пялился, о ней мечтая.

«Опасней я, чем волчья стая, —

Он думал, – и необорим.

Слух до неё дойдёт, и им

Она, конечно, поразится.

Не сможет гордая вдовица

На сей раз устоять, как враг

Не смог. Но как мне сделать, как,

Чтобы она в меня влюбилась

Навеки, словно тёлка в силос?

Я добродетелен, что грех

В её глазах, но мой успех

Заставит даже добродетель

Стать плюсом. Мне Господь свидетель.

Умён я и безумно храбр.

Крючок дойдёт до самых жабр:

Два этих качества блесною

Её смутят, чтоб спать со мною.

Ведь доблесть – это лучший крюк

Для всех увесистых севрюг.

Не бойся, Гудибрас, собою

Быть, ибо ты сродни герою!

Ты audax[113] более других,

Быть timidus[114] постыдный штрих

Характера. Своё удило

Забрось, а остальное милой

Фортуны дело. Felix sum[115]».

Такие мысли шли на ум

Герою нашему, хоть блохи

Кусались дико. У эпохи

Всегда есть выразитель. Наш

Сэр стал им за стихов листаж.

Как филин ждёт, когда в амбаре

Наестся мышь, в ночной чтоб хмари

Её схватить, и пучит под

Двумя бровями, что вразлёт

Идут, глаза, что так же рыжи,

Как наш герой, покамест мыши

Хвостатый корпус не мелькнёт,

Тогда он на него с высот

Своих бросается, – так рыцарь,

Сей заколдованной дыры царь,

Не спал, а мысленно когтил

Вдовы сердечко. Тут, хоть гнил

Был пол, вскочил он, руша доски,

И закричал, чтоб Ральфо, носке

Их сёдел преданный, седлал

Коней обратно. Жуткий шквал

На замок надвигался: толпы

Отвсюду шли. Так дух из колбы

Алхимика в густом дыму

На свет является тому.

Наш рыцарь понимал: осадой

Хотят те замок взять. Тут надо

Переключиться нам на тех,

Кто шли, впав в многоногий спех.

Чернь вправду замок взять спешила,

Неся с собою вилы, пилы,

Но вдруг остановилась, чтоб

Решить, что лучше: рыть окоп

Осадный или лезть на стены.

Наш Гудибрас, не ждавший смены

Удачи быстро так, призвал

К оружью Ральфо. Тот ведь спал.

Фортуна, каверзная дама,

Его сразила в сердце прямо,

А, может, ангел из блажных

Дать вознамерился под дых,

Прогнав хранителя. Доселе

Не знал наш рыцарь дрожи в теле,

Но вид один сих толп был так

Ужасен, что он весь обмяк.

Они отнять хотели славу,

Принадлежащую по праву

Ему лишь. На серёдке грёз

Его их чёрт сюда принёс.

Так думал он. Меж тем он живо

Воображал и дефензиву.

Но выбор сделан был: врага

Пред замком встретить. Вот нога

Уже занесена, на спину

Коня он влез, была скотина

Ему покорна. Ральфо вслед

Вскочил на своего. Конь блед

Ему мерещился средь черни.

Час был уже вполне вечерний.

Сэр враз почувствовал: горьки

На теле ныли синяки,

И приуныл. Но вид народа

Скопившегося возле входа

В нём ярость тут же пробудил,

И так сказал он: «Чернь в распыл

Решила нас пустить. Так жниво

Стоит в снопах. Она труслива,

Мы раз уже её пугнуть

Сумели, Ральфо, и наш путь

Лежит к победе. Как Вергилий

Писал, quocunque trahunt[116], или,

По-нашему, что б нам судьба

Ни уготовила, раба,

Добавлю от себя, тупого

Из нас не сделать. Толпы снова

Нахлынули, чтоб взять реванш.

За нами между тем карт-бланш:

Они всё те же, что бежали

От нас сегодня. В идеале

Они все сразу убегут,

А нет – дадим мы бой. Наш люд

Пуглив, как я сказал чуть раньше,

Не утвердиться им в реванше!

Мы лишь взмахнём мечами, как

Рванёт отсель бессчётный враг.

Они, как молнии из стали,

Не зря им всем в глаза блистали

Сегодня днём. Не гнев, а страх

В их превалирует сердцах.

А если вдруг упрутся люди,

Свершим с тобой мы правосудье

И покараем их: от ран

Они, как будто кегельбан,

Полягут, а другие, это

Увидев, смоются, и смета

Их распадётся. Знай же, голь!»

Сказав сие, свой терцероль

Достал он. Был на месте порох

И пуля в нём, столь на которых

Рассчитывал наш сэр. Клинок

Потом он из ножон извлёк.

Велел скакать он Ральфо первым,

Как делают стратеги, к нервам

Стальным приученные, и

Пристроился чуть позади.

Потом вонзил в конягу шпору,

И конь помчался.

В эту пору

Враг не дремал, готовясь свой

Заход затеять штурмовой.

Когда они узрели наших

Героев вдруг, то страх в папашах

Семейств обширных вмиг взыграл.

Тут Орсин, кто возглавил шквал,

С земли приподнял каменюку

И в Ральфо, напрягая руку,

Швырнул её. Был камень тот

Не так велик, как скол пород,

Каким при Трое сшиб Энея

С ног Диомед, но мог он, вея

Погибелью, свалить с копыт

Коня, послав врага в Аид,

Где дважды кщёные святые

Находятся[117]. Пригнул Раф выю,

И камень мимо пролетел,

Но сдал коня назад он. Смел

Был Гудибрас, кто на подмогу

К нему подъехал. Он немного

Переживал за Ральфо. Взвёл

Он терцероль, но целить ствол

Не стал, поскольку Орсин слишком

Был далеко. Он ведь по книжкам

Воспитан был и полагал,

Что меж врагами интервал

Обязан быть ничтожно малым.

Помчался он, чтоб интервалом

Таким смутить врага[118]. Со школ

Мы знаем (те, кто в них прочёл

Гомера), что единоборство

Всегда лицом к лицу. Фрондёрство

Здесь неуместно. Гудибрас

Хотел врага узреть en face[119].

Но Колон тут, узрев, что к другу

Тот близко, тоже каменюку

С земли поднял, потяжелей

Той, предыдущей. С силой всей

Её метнул он в Гудибраса.

Фортуны мерзкая гримаса

Чуть не сработала: наш сэр

В седле качнулся, как шпалер

Рисунок, когда ветер силен.

Но в нём достало всё ж извилин

За гриву ухватить коня,

Но меч он выронил. Браня

Себя за нерадивость, гуся

Напоминал он, что бабуся

Его колола к Рождеству:

Тянул тот лапы. Силы у

Героя нашего хватило

Курок нажать, и угодила

Шальная пуля в сход зевак.

Там был Талгол, его армяк

Она пробила, небольшую

Дыру оставив в том ошую,

И вылетела вновь, попав

В Магнано. Тот был очень брав

В своём старинном хауберке[120],

На нём сидящем, как по мерке.

О грудь расплющилась свинца

Частичка, но он спал с лица

И заорал: «Хирурга! Быстро!»

Толпу зажёг он, словно искра

Стог сена, закричал народ:

«Убийство, братцы!» Ну а тот

Упал на землю от удара.

Казалось, Гудибрас дал жару

Повторно. Если б Ральфо тут

Помог, то в несколько минут

Всё б рассосалось. Но наш альфа

С омегой занят был. На Ральфо

Почти свалился Гудибрас

От камня брошенного. Спас

Его он, подхватив в паденье

В миг после выстрела. Тут к сцене

Внезапно Цердон подбежал

И с Ральфо в бой вступил. Не знал

Никто, чем сватка завершится.

Обоих были мрачны лица,

Удары сыпались, как град.

Но услыхав, что пал собрат

Его, метнулся Цердон в гущу

Толпы – ей паника присуща —

И мигом растворился в ней.

Герои наши от камней

Хотя изрядно пострадали,

Но были бодры, как в начале.

Сказал тут Ральфо: «Сэр, удар

Предательским был. Колон яр,

Но не посмел сойтись в дуэли.

Враги ослабли. Вы сумели

Их обездвижить. Пуля в грудь

Пришлась Магнано и чуть-чуть

Его не кончила. Вороны

Так слабнут, порох чуя. Звоны

Мечей у них над головой

Произвели эффект. Но свой

Злодейский замысел противник

Не бросил. Меньше, чем крапивник,

Их мужество, но нас числом

Берут они. Нам нужно слом

Врага усугубить, иначе

Он грянет скопом и даст сдачи».

Так Ральфо произнёс, но сэр

Был в мыслях далеко. Нукер[121]

Его старался зря. Огромен

Синяк был на груди и омен

Являл зловещий. Гудибрас

Тут отвечал: «Мой сквайр, на нас

Напали люди, кто без правил

Сражаются. Синяк оставил

На теле камень столь большой,

Что я вот-вот прощусь с душой.

Мне не до боя. Мне Фортуна

За что-то мстит. За то ль, что юно

Я слишком выгляжу, точней

Сражаюсь, как в расцвете дней.

Боль нестерпима. Я весь стыну.

Нельзя сражаться паладину

С такою раной. Может быть,

Нам стоит в замок отступить

С почётом. Рана не смертельна,

Но нужен мне режим постельный.

Тебе не сладить одному

С такой толпой, а посему

Отход нам надлежит. В отходе

Honoris causa[122], по моде

Великих, нет стыда. К концу

Учёбы всех нас на плацу

Ретироваться так учили,

Чтоб враг почувствовал бессилье

Вас уничтожить и ушёл.

Пора идти: occasum sol[123]».

Послушав сэра, с кобылицы

Раф спрыгнул и пошёл возиться

В пыли, пока не отыскал

Меч рыцаря, и, как шандал,

Держа его, не отдал сэру,

Презрев вдали толпу-мегеру.

Потом вновь на кобылу он

Хотел вскочить, но трижды вон

Был из седла он выбит ею,

Поскольку задом был пышнее,

Чем, собственно, седло. Тут Раф,

Всю выдержку в кулак собрав,

Предпринял новую попытку.

Но Орсин, справившийся прытко

С царапиной Талгола и

С грудиною Магнано при

Посредстве зелья из мешочка,

Всё бросил и бегом, как квочка,

Полулетя, помчался враз

Ко сквайру. У того Пегас

Брыкался, не даваясь. Рядом

Уже с ним, Орсин слов каскадом

Обдал его: «Ты, сквайр, и я

Не ранены. Сталь острия

Я отражу своей дубиной

И проучу тебя. Руиной

Ты станешь, как хозяин твой.

Я так зову тебя на бой».

Произнеся всё это, словно

Орёл, что прядает на овна,

Обрушился на Ральфо он,

Пытавшегося на амвон

Седла хоть как-то взгромоздиться.

Одной ногой он был, как птица

Фламинго или цапля, на

Земле, другая взнесена

Была наверх, минуя стремя.

Удар поверг его на время

В тяжёлый ступор. Орсин тут

Ударил вдругорядь. Салют

Он вышиб из очей кобылы:

Удар пришёлся выше брылы

Её, кобыла начала

Брыкаться вновь и понесла

По полю Ральфо, кто был полу-

Лежач на ней. К мужскому полу

Пылая ненавистью, та

Его, не видя ни черта,

На землю скинула. Так было

И с третьим Ричардом: кобыла

Его повергла тоже в грязь,

А сразу после унеслась[124].

Наш рыцарь между тем нащупал