Сэмюэл Батлер Гудибрас

Свести к нулю наличье факта

Дуэли между псами и

Медведем, избежав их при».

Ответил Гудибрас: «Ужели

Свободы наши, наши цели

И жизни не подчинены

Завету все? С концом войны

Между людьми пришёл потехе

Медвежьей fin[36]. В зверином мехе

Собачьим нечего клыкам

Копаться. Эти гул и гам

Суть происки иезуитов,

Извечных папских фаворитов,

Макиавеллиевский план,

Nare olfact[37] у христиан.

Стравить собак с медведем значит

Нас разделить. Нет, здесь маячит

Великий заговор. Врагов

У нас plus satis[38]. Нету слов!

Cane et angui peius[39] злоба

Их против нас. Мечта их, чтобы

Вцепились мы друг в друга, как

Собаки в зверя. Хочет враг

Кинарктомахией[40] кровавой

Смутить навеки наши нравы.

И так святые долго нас

Водили за нос. Нюх не спас.

Хотел бы я псевдо-пророка,

Не так бы было одиноко,

Volumus delere[41] всё зло,

Коль Провиденье б помогло.

В чьих интересах, чтобы в зверя

Другой вцеплялся, пасть ощеря?

Они ведь не воюют, тьмы

Прислужники, как бились мы, —

За церковь нашу, за доктрину,

За совести свободу, и на

Погибель шли мы скопом для

Того, чтоб свергнуть короля,

Чтобы никто, подобно греку,

Не поклонялся человеку.

В Египте поклонялись псам

И лили кровь за них. Сиам

Слоновьим бивням пел осанну,

Цейлон обожил обезьяну,

А кто-то славил крыс. За них

Прияли люди смерть. Сей свих

Был верой тоже. Этот бурый

Так слаб, что стать кандидатурой

На бога вряд ли может. Он

При всём убожестве умён

И знает нас получше многих.

Он добр, а мы в четвероногих

Вселяем ярость, это наш

Они перенимают раж.

Философы не зря твердили,

Что звери, кои в дружбе были

С людьми, все стали, как они.

У сучки есть кобель, свиньи

Осеменитель хряк. Но стадо

С другим дерётся до упада,

Как мы. Нерон велел людей

Христа – вот кто был всех злодей

Злодеев! – зашивать в медвежьи

Пустые шкуры, да, воеже

Травить их псами. С тех-то пор

Всё и пошло. Мой приговор

Нехристианскому занятью —

Конец, чтоб не срамить Распятье».

Тут Ральфо рёк: «Ясна мне суть

Суждений ваших. Травля – жуть,

Антихристьянская забава.

Что значит беар-бейтинг, право?

Таких двух слов в Писанье нет.

Есть, скажем, суета сует,

Но эта пара агрессивно

Груба, сиречь – богопротивна.

Потворствовать ей грех уже,

Как выйти к людям в неглиже.

А во-вторых, коль нет в Писанье

Такого, значит, это тщанье

Есть пи́санье нам в душу всем,

Кто чтит Христа. Сих слов тандем

Изобретенье, сатаною

Внушённое, сиречь – пустое.

И в-третьих, будь сто раз медведь

Противен псам, сия комедь,

По сути, демоноговенье,

Идолатрия[42]. Здесь, на сцене,

Медведь, хоть и в оковах он,

Чтим людом, словно бог Дагон[43]».

Рёк Гудибрас: «Ты, Ральфо, верно

Всё описал. Я чую скверну.

Твой тезис, ad ammusim[44], ров

Копает под народный рёв.

Травля должна jure divino[45]

Одобрена быть. То, что Сыну

Неведомо, вредит Отцу.

Синод продажен. Не к лицу

Поддерживать его. Я, барин,

Totidem verbis[46] солидарен

С тобой. И всё ж ошибся чуть

Твой гомеозис[47]: травли суть

Порочна, но не беззаконна».

Ответил Ральфо: «Время оно,

Евангельское то есть, знать

Её вполне могло. Печать

Законности на ней, к несчастью,

Провинциальности и властью

Своею упоенья. Но

Коль две сравнить, они в одно

Сольются зло. Какое хуже,

Не скажем мы. Грех обнаружа

Такой, бороться нужно с ним,

Хоть для закона он и мним».

Рёк Гудибрас: «Сказал ты много.

Mira de lente[48], только Богу

Судить грехи. Id est[49], порей

В капусту превратить скорей

Возможно, чем с грехами сладить.

Ты, Раф, горяч. Нелепо гадить

Синоду, заявив, что тот

Медвежьих травель всех оплот.

Чем беар-бейтинг схож с делами

Церковными? Ничем. Но в раме

Такой испытывает криз,

Мой сквайр, ejusdem generis[50].

И есть ли genus[51] в мире, чтобы

Понять, где совпадают оба?

Коль зверь, на сей раз он медведь,

Рассматривает мир как снедь,

То мы, едя их, тоже звери

С одним отличьем только – в вере.

Но, Ральфо, здесь не место гать

На хлюпкой теме настилать.

Арена близко. Надо делом

Нам доказать, кто в свете целом

Решительней других. Сей спор

Не выиграть словами, створ

Коснувшись правды красноречьем.

Давай же эту хворь излечим

Атакой! Истина за нас!

Сквайр Ральфо и сэр Гудибрас

Восторжествуют. Хоть атаки

Не все успешны, мы в ней, аки

Орудья два, что взял Господь

В обе руки, чтоб зло колоть.

Унынью – нет, нет – вечной лени.

Я верю в предопределенье,

Что суждено нам на роду,

То сбудется. Один пойду

Я, если надо. Все деянья

Великие вершатся втайне,

Подспудно, но не все они

Доводят дело до резни,

Не все они приводят к цели

Такой, как мнится нам в постели,

Бывает, замысел велик,

А на поверку – только пшик,

Когда отказывает смелость,

А руки сводит онемелость.

Мы Богом определены

Попрать потеху старины.

Не первые мы в этом: были

До нас герои, кто убили

Медведя, не спросясь толпы[52].

Не сбить нас со своей тропы.

У нас две цели: это бурый

Зверюга их, ну и де-юре

Скрипач, кто разжигает страсть

Толпы и псов. Тебе я часть

Отдам своей великой славы,

Что ждёт нас от победы бравой.

Есть за границей мамелюк,

Которого зовут сэр Люк[53],

Меня с ним сравнивают часто

По сходству, а не по контрасту:

Мы оба сильны, с бородой,

Что отливает краснотой.

Мы оба в армии служили

И оба были в ней двужилей

Других. Предпринял он разгон

Медвежьей травли. Осенён

Он лавром был за битву эту.

Так что – вперёд! Покажем свету,

Что мы не хуже. Честь – вдова,

Которую берут раз, два

И три, а то есть – лишь нахрапом.

А постепенность, тихим сапам

Подобная, она для дев

Годится, я же в битве лев».

Ударил тут он ржавой шпорой

Коня. Лаокоон, который

Копьё в Троянского коня

Послал, сравним с ним. Семеня

Едва, конь побежал галопом,

Живот отдался гулко, топом

Перемежаясь. Сэра хвост

Теплом обдал, каким зюйд-ост

Здесь славен. Чем он гнал конягу

Быстрей, тем та сбивалась с шага.

Песнь вторая

Краткое содержание:

Здесь будет целый каталог

Характеров военных. Рок

Решит, кому взять верх. Талгола

Наш встретит рыцарь. Будет соло

Медведя. Скрипача пленит

Наш сэр. В Бастилию, на вид

Довольно хлипкую, из брёвен,

Запрёт. Рассказ мой многословен.

Читал ли Эмпедокл – вопрос, —

Что Александр писал наш Росс[54]?

Что мир стоит на тяготенье

Друг к другу и на прях. Всё чтенье

Романов – это битвы и

Любовь. Чтоб защитить свои

Права любовные, герои

Сражаются, а остальное —

Так, между прочим. Да, важна

Страсть на блажные имена

Ещё. Все рыцари, кто нынче

Живут, им подражают в клинче

И страсти. Как тот лорд, кто стёр

Всю улицу, чтоб свой шатёр

Поставить в камне[55]. Эти сэры

В убийствах всё ж не знают меры,

Не думая о матерях,

О жёнах, детях. Лишь бы страх

Не заподозрили. Считали

Чтоб всех их монстрами из стали.

И всяк из этих страшных бар

Жрёт души многих. У татар

Обычай есть: коль зрят кого-то

Красивого, вся их забота

Убить его, чтоб силу, стать,

С душою вместе, перенять.

Вся радость тех и этих в горле

Чужом, чтоб бросить сверху орлий

Взор на лежащий труп. Расклад

Другой, коль бьётся наш солдат,

Допустим, с великаном. Сила

Нужна громадная, чтоб брыла

Его отвисла, когда с плеч

Башку ему отрежет меч.

Мозги, по слухам, великаньи

Врачуют, коль прижать их к ране,

Но это слух, как у бобров

Бальзам внутри семенников[56].

Пора бы мне и возвратиться

К своим героям. Ягодицы

Они набили скачкой. Мой

Сэр Гудибрас стремился в бой.

Я никогда вам лгать не стану,

Что он угробил великана,

Цель сэра – мишка и скрипач.

Итак, он с Ральфо мчится вскачь.

Когда пишу я «вскачь», аллюром

Каким, не знаю. К встрече с бурым

Несла их иноходь иль рысь.

Читатель, право, не ярись,

Не знаю я. Пусть рысью будет.

Народ гудит, рядит и судит

О том, как бой пойдёт, пока

Наш сэр наяривал конька.

Животные, согласно куче

Философов, вот так живучи,

Поскольку представляют ряд

Моторов. Весь их вид и лад

Механика без божьей искры,

Поэтому они так быстры.

Их перводвигатель нам дал

Для управленья. Кто сказал

Такое, мог бы аргументы

Привесть, что от пингвинов генту[57]

Британцы все произошли.

Они скакали, как могли,

Пока моторы их домчали

К арене, к полю при Фарсале[58].

Всё к битве шло. Наш сэр привстал

В седле, чтоб видеть весь овал

Его. Так карлик на гравюре

Стоит и смотрит, брови хмуря,

На великановых плечах,

И зрит, испытывая страх,

Яснее всё, чем тот. С коняги

Сэр видел и войска, и флаги,

Но недостаточно, чтоб знать

Число, с которым вышла рать.

Он Ральфо, кто был в битвах редко,

Велит скакать к ней на разведку,

Чтоб выяснить число и как

Вооружён для боя враг,

Чтоб соответствовать в сраженье

Ему в своём вооруженье.

Оружья оба вида он

Осматривает. Из ножон

Не достаёт меча покамест.

Плацдарм пред ним довольно ямист

Для верхового боя. Хмур,

Он терцероли[59] из кобур

Их вынимает. Пули в дулах.

Вспушилась борода на скулах,

Когда он попытался меч

Свой ржавый из ножон извлечь.

Ну, наконец, извлёк. Готово!

Он в стремени одном, по зову

Отваги в нём, привстал, как мог,

Держась за гриву. Тут восток

Был должен весь бы озариться

Кометой, что войны истица,

Ан нет. Вернулся Ральфо. Скор

Он был сгонять к врагу. Филёр

Из Ральфо был отличный. Фланги

И центр во вражеской фаланге

Он описал подробно, склер

Не пожалев. Встал фиделер[60]

Там во главе. И фиделера

Того все звали Краудеро[61].

На бой труба иль барабан

Обычно кличут. С глаз дурман

Слетает сразу. Звук их зычен,

Как гром, что, говорят, затычин

В бочонках пива не щадит,

Те вылетают вмиг. Гоплит[62]

Наш нынешний под барабанный

Бой в битву прёт походкой бранной.

Свою скрипицу тот подпёр

Щекою левой к шее. Вздор,

Конечно, но палач в том месте

Петлю накидывает. Вести

Принёс такие Ральфо. В шок

Его повергли из кишок

Овечьих струны, что тот ухом

Своим касался. Ратным духом

Так веяло от скрипача,

Что запыхался Раф, скача.

Кишки, когда они сырые,

Идут на колбасу. Но вые

Его сушёные как раз

Все были. Ноги сами в пляс

Пускались. Слыл он менестрелем,

Каких уж нет. Чудным издельем

Был и смычок: из бороды

Такой же длинной, как ряды

Торговые, скрипач волосьев

Надёргал для него, отбросив

Обычай мастерить смычки

Из конского хвоста. Таки

Он виртуозом был. С ним рядом,

С хвостом и бородой, со взглядом

Довольно диким, впал в азарт

Хирон, четырёхлапый бард.

Обряд такой был в Стаффордшире

При Ричарде II: кто в мире

Прославится как менестрель,

Давать быка. Вернее – цель

Бык выбирал. (Так конь в державе

Персидской ржал пред тем, кто вправе

Потом был трон занять). Обряд

Сей выжил до сейчас. Солдат

Скрипицы должен был короной

Венчаться, но толпой влюблённой

Повергнутый, сломал, упав,

В колене ногу. Костоправ

Помочь не смог. И путь свой тяжкий

Земной дубовой деревяшкой

С тех пор он мерит, ей стуча.

Вторым, ну после скрипача,

Шёл Орсин. Был он знаменитым

На войнах и ни разу битым.

Великий лидер, он теперь

Заведовал медведем. Зверь

Был чемпионом. Орсин споро

Тряс головою шестопёра,

Суров лицом, словно Перу

Вице-король. Его нутру

Привычны были и атака,

И отступленье. Ждал лишь знака

Его медведь, чтоб размотать

Всю цепь иль на́ две лапы встать.

Юристы, будь медведь ответчик,

А псы истцами, мёда глечик[63]

Ему бы дали, а потом

«Ату» вскричали б всем гуртом.

Как Ромул вскормлен был волчицей,

Так Орсин медведихой. Вице-

Король толпы всосал и нрав

Медвежий нападать стремглав,

И отступать, круша всё. Движим

Он дисциплиной был, Парижем

Воспитанной. Здесь ни при чём

Столица Франции. Мечом

Владел он с лагеря, что звали

Парижем. Раньше там давали

Медвежьи травли, а с войной

Он стал ристаньем с сатаной.

Париж был изначально садом,

Но сорняками в нём и рядом

Произросли солдаты. Их

Не выполоть, пустив на жмых

Для лошадей. У Боккалини[64]

Описано, как Феб из сини

Сулил награду за патент,

Что выдумал бы инструмент

Для избавленья от осота.

Такой нашёлся. Древний кто-то

Его уже придумал. Взрыв

Уничтожал сорняк, но жив

Цветок при этом был садовый.

Феб рёк: «Увы, друзья, такого

Не может быть». «Что значит „нет“?! —

Вскричали принцы. – Вы сам свет,

Вам всё легко!» Сказал Аполло

На это: «Барабаны долу

Пусть бьют – исчезнут сорняки».

Добавив: «Звук мне не с руки,

Он слишком громкий». Принцы взяли

С собою барабан и в дали

Английские попёрлись, чтоб

Патент продать. Какой-то жлоб —

Клерк, парл., пал. общин – вывел лихо

На нём. Хоть удалась шумиха —

Бил очень громко барабан, —

В саду лишь пуще рос бурьян.

Вернёмся к Орсину. Обычно

Писатели поры античной

Таких изображали как

Всепобеждающих вояк.

Историки б его назвали

Вождём и воином, детали

При этом опустив. Он был

Высокородным: сын светил

Небесных или кто-то вроде

Того. Хранится миф в народе,

Что полубоги знать имён

Отцов не могут. Так Ион

Не знал, что был он сыном Феба[65].

Обычно те приходят с неба

В окно, как Зевс, и матерей

Творят из жён, кто всех милей,

А сыновья идут в герои.

Гомер их высмеял у Трои.

У Орсина же в предках был

Наверняка арктософил[66].

И имени его значенье

Такое подтверждает мненье[67].

Он сведущ был в лекарствах. Так

Носил кисет он, что набряк

Волшебным порошком. Тот раны

Подобьем матовой мембраны

Затягивал, так говорят.

Кто медикус был, мы навряд

Узнаем. Я надеюсь, что́ он

Не шарлатан. Кристаллизован,

Мол, порошок был, дома вне,

На прометеевом огне

И прочая. Мы все слыхали

Такое от заезжей швали,

Что вам всучит дерьмо с мочой

По плате самой небольшой.

Ещё порой они слюною

Торгуют, что своей льняною

Прохладой воспаленье от

Фекалий прежних перебьёт.

Короче, Орсиново зелье

Целило всё, что те сумели

Попортить. Орсин был умён

И знающ. В этом точно он

Превосходил других. Гомером

Врачи воспеты. Ихним сферам

В подмётки не идут те, кто

Скопленье мышц. Я б отдал сто

Бойцов за эскулапа. Впрочем,

В пылу был Орсин наш охочим

До жизней недругов и брал

Их множество, от крови ал.

С ним рядом Бруин. Зубы скаля,

Он словно улыбался. А-ля

Какой-то смуглый сарацин

Он выглядел. Такой один

Он среди всех. В носу, как будто

Раджа, носил кольцо он. Тута

Черней он был, местами сер.

Не пёс, а носчик de la guerre[68].

У горла он двойным горжетом

Был укреплён, точнее в этом

Ранимом месте мех был густ

Особенно. Как златоуст

Сказал бы, он вооружённым

Был до зубов. Клыкам хвалёным

Его поэт бы отдал дань.

Клыки идущему на брань

Взамен меча, хотя в дни мира

Лишь средство кости грызть. Задира

Он был, по слухам – московит,

Хоть буен, но и мозговит.

Казаки, де, его взрастили,

О коих мы в газетном мыле

Читаем что ни день, а там,

В России, кружат по степям.

У Бруина был брат, германец,

С ним не один те брали шанец,

Кормясь отбросами. Когда

Не стало их, пришла беда:

Германец когти сгрыз до мяса.

Его сородич, гунн, припасы

Свои хранил под чепраком

И задницею грел. В таком

Он виде ел их. Но героя

Сказанья моего сырое

Мясцо устраивало, коль

Такое попадалось. Воль

Он навидался в разных странах.

Леблан, француз, оставил данных

Об оных множество, жену

Аж в Индии найдя. Войну

Наш Бруин лучше знал Леблана,

Напутешествовавшись рьяно.

Мой Орсин и Талгол всегда

Сражались, не разлей вода

Друг с другом были: пас медведя

Один; другой, о славе бредя,

Гражданский получить венок

Мечтал за то, что друга смог

Спасти[69], а так он был кинолог,

Наставник псов. Обоих долог

Был к славе путь. За пуритан

От сябров натерпелись ран

Они премного. От бурёнок

Талгол особенно, был звонок

Собачий лай, когда готов

Он был крушить их меж рогов.

Талгол хоть бился часто, чаще

Он побеждал, чем бился, аще,

Как олимпийский чемпион,

Натёрт льняным был маслом он.

И всё же много вдов оставил

Он на земле. Военных правил

Не нарушал он, кабанов

Травя. Особенно суров

Он был с коровами, пугая

Их кулаками. Дублем Гая

Его народ считал. Убил

Гай из Уорвика, кто сил

Имел во множестве, корову

Буланую, поддавшись зову

Народа[70]. С войском наш боец

Сражался блеющих овец,

Вроде Аякса с Дон Кихотом[71].

Мух над говядами, на вотум

Доверия от мясников

Ссылаясь, бил он, как врагов.

Он был бы повстречать в восторге

Дракона, как Святой Георгий.

Ни мор, ни доктора́ числа

Такого, как Талгол, хоть зла

Он не творил, в ад не сослали.

Он полубогом был, в серале

Зачатым олимпийском, чтоб

Героем стать. Он бил то в лоб

Врага, то в пах. Познали тыщи

Его кувалды-кулачища.

Как Цезарь и Помпей, он брал

Количеством. Из них справлял

Триумфы каждый, людям лица

На двухколёсной колеснице

Показывая. А Талгол

Был скромен, хоть в бой многих вёл.

Итак, теперь черёд Магнано.

Он воин был великий, рано

Познавший славу. Бился он

И с Орсином, но тот сражён,

Как остальные, не был. Вепрем

Он слыл во пре, что свой лишь дебрям.

Аякса семислойный щит

Держал он, что легко крушит

В сраженье все щиты другие,

Как будто мощью из куги и

Соломы те. Его кулак

Медь пробивал и гнул, как злак.

В оккультных сведущ он науках,

Как Роджер Бэкон[72], в тяжких муках

Создавший медную башку,

Что знала всё. Я нареку

Его здесь Мерлином. Он магий

Друг, как и тот, хоть крут в отваге.

Он знал всё про небесный свод

И ничего про жизнь, забот

Исполненную. Цвет различный

Он принимал и свекловичный

Любил особенно. Святым

Прикинуться мог. Зря мы льстим

Себе, что личность постоянна.

Как дьявол, лик менял Магнано.

Он автором был всех машин

Убийства. Пушка, карабин

И бландербасс[73] – изобретенья

Его. Страну всю взбутетеня,

Он изобрёл доол[74], с концов

Обоих громкий. Медник шов

На олове с его подачи

Паяет, блюда все портача.

Он здесь вооружён копьём

И пикой. Мы второю бьём,

А первое бросаем. В войске

Он стал своим, дерясь геройски,

Когда же драпало оно,

Он вбит был в землю, как бревно.

Любил он Труллу. Той прикрасы

Сияли посильней кирасы.

Ей был известен произвол,

Как Жанне д’Арк и нашей Молл[75].

Она прошла с Магнано трубы

Все медные. Такой голубы,

В несчастьях верной, свет не знал.

Она, короче, идеал

Собой являла. Если дело

В осаде было, то терпела

Она все трудности и в брешь

Стремилась первой. Если флешь[76]

Магнано брал, она с ним рядом

Сражалась. В общем, всем отрядом

Командовала вместе с ним.

Об амазонках мы вершим

Свой вывод по Пентесилее[77].

Так вот она сражалась злее.

Я знаю, критики вскричат:

«Какой позор!» С голов до пят

Быть женщины должны примером

Домашности, а их манерам

Противоречит меч. Знал Рим,

Мол, много разных дам, но им

Всем воспрещалось Геркулесом,

Коль надо, клясться[78]. Страшным весом

Лежит сей предрассудок на

Английских дамах. Ни одна

Не станет биться против турок.

Сидеть на спинах их каурок

Ногами в сторону одну

Их научили. На кону

Когда стояла жизнь, скакали

Они, как все[79]. Для тонких талий

Меч упражненье лучше всех.

Армиду вспомните, не грех

Напомнить и про Фалестриду[80]

Иль Родалинду, кто сильфиду

Являла, захотев возлечь

С героем Гондибертом. Меч

Всегда при ней был. Тот же верен

Остался Бирте, бич царевен[81].

Там сэр Уильям написал

Ещё, что никакой вассал

Не может править без вниманья

К поэзии. Снять одеянья

С природы можно и нагой

Её оставить, но герой

К поэзии обычно нуле-

Вым всё ж горит пристрастьем. К Трулле

Вернёмся. Вам придётся всем

Принять на веру то, что вем,

Поскольку верят без изъятья

Все вракам, если те в печати.

А если нет, мои слова

Жизнь подтвердит, она права.

Шёл следующим Цердон бравый,

Себя покрывший бранной славой.

Великий Цердон, так народ

В балладах Цердона зовёт,

Как Геркулес, всегда вступался

За слабых он. Коль обувь с галса

Сбивалась, он её чинил

Набойками, что было сил.

Начитан мало, он баллады

Те игнорировал, и смлада

Носил с собой сапожный нож,

Что пробивал щиты из кож.

Он в этом равен был Аяксу,

Хоть чтил и шило он, и ваксу.

Его далёкий предок был

Под Троей, и немало шил

Его ступилось с той осады.

Победам греки были рады,

Но больше обуви, когда

Она, словно кремень, тверда.

Когда сапожник был в ударе,

То мог чинить крыла таларий[82].

Он, как его потомок, зван

Был сразу в лагерь пуритан,

Но обувь, что он правил, вскоре

Из моды вышла. Траекторий

Судьбы нельзя предугадать.

Тогда он записался в рать.

Он грамотным был, даже, вроде,

Был силен в устном переводе,

Но больше в проповедях. Те

Его тянули к высоте.

Он в диспутах всегда был первым,

Когда их не было, он нервам

Давал немного отдохнуть,

И кротче овна был, что в путь

На алтаре идёт последний.

Чужих не принимал он бредней

И мнение своё с ножом

Отстаивал, колясь ежом.

Последним Ко́лон шёл, конюший

По должности. Изрядной тушей

Он обладал. Жесток с людьми

Он был и мягок с лошадьми.

Кентавром должен был родиться

Он в древности, свои копытца

Направив на порочный люд.

Он слит с конём был. Он свой кнут

Давно забросил. Конь любого

Движенья слушался и слова.

Но люди говорят, что тот

Ел человечину. Речёт

Народ наверняка пустое.

А если ел, что в том такое?

Плоть, как известно, лишь трава[83].

Мог Колон наш на счёт раз-два

Конюшни расчищать, как прежде

Сам Геркулес, что по одежде

Заметно было. Чрево он

Порвал, когда стремился вон.

Его родительница соли

Немало пролила и в стойле

Его вскормила, плюс коня.

Специалисты, оценя

Последнего, решили, что́ он

Так несусветно избалован,

Поскольку, как и Колон сам,

Pertinet[84] к голубым кровям,