Сэмюэл Батлер Гудибрас

Песнь первая

Краткое содержание:

Сэр Гудибрас[1], великий воин,

За подвиги хвалы достоин.

Его оружье, конь, он сам

Описаны. А также гам

Медвежьей травли, но забава

Сия уйдёт в другие главы.

Когда гражданский гнев объял

Страну, взъярились стар и мал.

Когда все стали крыть друг друга,

То лопнула её подпруга,

И за религию пошли

Друг дружку лупцевать земли

Сей уроженцы в кровь, не зная,

Зачем им эта пря чумная.

Трубач Завета гнал взашей

На бой ослов, до чьих ушей,

Чуть оттопыренных в молитве,

Дошёл призыв к последней битве[2].

Тогда наш рыцарь прекратил

Шататься и направил пыл

На роль полковника. И в малом,

И в большем рыцарским зерцалом

Он был и, кроме чести, знать

Не знал другую благодать.

Не сладостность ценил он паток,

А силу лишь людских лопаток,

Что вложена в удар. Картель[3]

Ещё как вызов на дуэль.

Смирен он на скамье был в храме

И прям в седле. Пройдя с боями

Страну всю, мир воспринял он

Как должное. Свой легион

Он распустил. Рекут, что крысы

По части ихней антрепризы

На водных или на земных

Все делятся. Наш рыцарь лих

В обеих был стихиях – мира,

Как и войны. Моя тут лира

Молчит, что было в нём важней —

Ум или сила. До корней

Волос он гневался, но всё же

Отходчив был. Таких вельможи

Зовут кретинами. Монтень

Играл так с кошкой[4]. Та ж за пень

Его держала. Гудибраса

Она б сочла за лоботряса,

Хоть этим именем владел

Вершитель многих славных дел.

Короче, не был он кретином,

А лишь стыдливым, не бесчинным.

Точней, употреблял свой ум

Лишь иногда и наобум.

С умом – точь-в-точь как с верхним платьем,

Мы лучшее своё не тратим

На будни, надевая лишь

По праздникам. Он не тупыш

Отнюдь. По-гречески кого ни

Уделал он. Визжат хавроньи

Вот так естественно. Латынь

Он знал, как дрозд своё динь-динь.

Своё он вежество в языцех

Не выставлял, но в разных лицах

Представить диспут мог любой.

Иврит он тоже знал, что свой

Секрет хранит от многих. Вкратце,

Обрезанным он мог считаться,

Когда б для истых христиан

Он не был бы так в вере рьян.

Он в логике поднаторелым

Считался. Мог он между делом

И аналитикой блеснуть.

Как волос расщепить, так суть

Он выставить мог антиподом

Самой себя. Он в спорах мёдом

Всех потчивал, мол, человек

Не лошадь, а канюк иль хек

Не птица с рыбой, даже Бога

Он звал совой за чашей грога,

Телёнком олдермена и

Гусыней правосудье. Дни

Он в преньях проводил, пленяя

Всех силлогизмами. Такая

Вот слава шла за ним, коль был

Он в настроенье: чуток, мил.

В риторике он не был силен.

Он часто ухал, словно филин,

Иль заходился в кашле на

Средине фразы, и слышна

Тогда была лишь брань, что это

В нём создаёт анахорета.

Он говорил, как остальной

Народ, но с разницей одной:

Нашла себе в нём, видно, лоно

Былая башня Вавилона.

Учёные так говорят,

В речах мешая склад и лад.

Смесь греческого и латыни

С английским, словно на сатине

Вельветовые латки, слух

Корёжила: засилье двух

Наречий убивало третье.

Так закрывают ствол поветья,

Так каменщики башни той,

Видать, общались меж собой,

Так Цербер говорит в Аиде

С тенями, в них людей не видя.

В своём заводе Гудибрас

Имел завидный слов запас,

Не делая меж них различий.

Язык был не людской, а птичий

Какой-то. И к тому ж охоч

До новых слов он был. Точь-в-точь

Как иностранцы, только в оных

Ума был нуль. Нет в эмбрионах

Ума. Неологизмы все

Окатыши на полосе

Морского пляжа. Ими можно,

Наверно, если осторожно,

Полировать прононс, как грек

То делал древний[5]. Но разбег

Он представлял себе всей фразы.

А Гудибрас под видом базы

Трёх языков всем выдавал

Не смысл, а просто слов обвал.

Он в математике коряги

Ворочал цифр, как Тихо Браге

Иль Эрра Патер[6]. Мог объём

Он эля счесть в один приём.

Коль не было на хлебе масла,

Он сразу знал, какая масса

Потеряна. Который час,

По звёздам мерил Гудибрас.

Он в философии начитан

Весьма был, не кончая Итон,

И всё на веру принимал,

Что б автор ни сказал, нахал.

Он на вопрос любой вопросом

Ответствовал. Как птицы просом

Питаются, так он был рад

Кормиться кашицей цитат.

Цитировал он где-то сорок

Философов, и каждый дорог

Ему был истиной своей.

Он пел их, будто соловей.

Не различал он, что который

Изрёк, но все ему опорой

Служили в преньях, где порой

Перевирал их наш герой.

Как представляют приведенья

Тот мир, мир этот бутетеня,

Он знал деяния людей

В абстракции. Что те ни дей,

Ему казалось всё правдивым

Их проявлением и дивом.

Метафизическим ему

Всё рисовалось потому.

Как плод духовных семинарий,

Он в отвлечённом был угаре:

Не то как бы второй Фома[7],

Не то впрямь выжил из ума.

Во всём нездешнюю изнанку

Он зрел, храня притом осанку,

Так что верёвки из песка

Он в спорах вил, того слегка.

Особенно он в полнолунье

Таким открыто был, не втуне:

Все комнаты в его мозгу

Пустели мигом. Он «угу»

Твердил невероятным самым

Теориям, что звать Бедламом[8]

Привыкли люди, будто Бог

Чесотку подхватил от блох,

А он знай скрёб Его, чтоб зуду

Усилиться. Но вера в чудо,

Что шарлатаны часто нам

Показывают, этот шрам

От десяти ногтей мгновенно

Затягивала. В гнилость тлена

Не верил он, и где Эдем,

Он знал назло компа́сам всем.

Он брался доказать, что или

Он здесь, иль где-то в звёздной пыли,

Что там Адам томился, чтоб

Явилась Ева из чащоб,

Что дьявол языком тевтонов

Владел, им сердце Евы тронув[9],

Что у обоих был пупок,

Что музыку ввёл молоток

На кузне[10], что, хоть дьявол змеем

Предстал, он был с копытом. Клеем

Молитв он доводы скреплял

Пустые. Этот буревал

Он разгрести не мог, однако

Не различал, где суть, где врака.

Что до религии, она

Была герою врождена,

Под стать его уму. Небесным

Он пуританином был, безднам

Противным ада. Церкви наш

Герой воинственной был страж.

Вместо священных текстов пику

С мушкетом прижимал он к лику,

И богословских прений вал

Он артиллерии вверял.

Апостольская их доктрина —

Удары в пах, удары в спину,

Огонь и меч. Так без конца

Шла Реформация, свинца

На пустосвятов не жалея.

Чем дольше шла, тем только злее

По ходу делалась. Видать,

Религиям существовать

Друг с другом в мире невозможно.

Их секта объявила ложной

Доктрину прочую, вспылив

На мир весь, так что вышел взрыв.

Как ни гнобила всех, а правой

Не стала так, залив всё лавой,

Безумной псицей покусав

Тех, кто не приняли устав.

Где были праздники святые,

Там пост теперь, и клонят выи

Сторонники её, кляня

Тех, кто лишь адского огня

Достойны за – с ней – несогласье.

Они так Бога хвалят в массе,

Как будто бы Ему назло

Лишь действуют. Они крыло

Свободы воли обкорнали:

Предопределено в начале

Судьбы, мол, всё. А прочих всех

След покарать за этот грех.

Они всё запретили, даже

Любимое, в сектантском раже:

Минс пай[11], к примеру, иль овёс

Со сливами. Свиней и коз

С гусями разрешили, вроде.

Ислам им ближе по природе:

Там многого нельзя. Пророк

Их тоже чтил ослов. Глубок

Союз был Гудибраса с ними.

Всё ханжество́ там, хоть во имя.

Короче, это всё герой

Впитал под кожною корой.

Теперь нам обсудить пристало

Героя вид и причиндалы

Его лица. Украсил свой

Он лик игреней[12] бородой.

Она была вся цвета глины

Горшечной, хоть наполовину

И поседела. Метеор

Сей красный предсказать был скор

Паденье тронов, ну а, может,

И новой власти. С ней был прожит

Весь взрослый век. Он, как Самсон,

Растил её – до тех времён,

Когда монархии все сгинут,

Иль сам он не умрёт. Подвинут

Он был на бороде. Она

Ещё всплывёт, когда он дна

Коснётся. В общем, он монаха

Напоминал. Её до паха

Хотел он отрастить, как у

«Верёвочников»[13], кто нужду

Воспринимают благодатью.

Он с детства был готов к проклятью

И смерти мученика от

Рук государства. То, что ждёт

Его война, не знал он, ибо

Предполагал скорее дыбу,

Под ногти иглы и сапог

Испанский. Мучеником мог

Он пасть, когда б не каша эта.

Он не боялся конца света

И до монархии конца

Готов растить был цвет лица,

Но так привык к своей патлатой

Он бороде, что даже платой

Он не польстился б, чтобы сбрить

Её. В войну ушла вся прыть

Его, а борода спасала

Частенько от врагов металла.

Он ждал, что вместе с бородой

Серп времени его, со ржой

На нём, однажды скосит. Плоти

Он не щадил. Талиакотий[14]

Уже ко времени тому

Использовать успел корму

Простолюдинов, нос вельможи

Творя из самой нежной кожи

На ягодицах. Если тот,

Кто дал ему свой зад, помрёт,

То нос отвалится, вестимо.

Был согнут наш герой. Не схима

Его согнула, словно он

Энеем был, кто нёс сквозь стон

Троянцев всех отца Анхиза.

Нет, части те, что в теле снизу

Располагаются, гнели

Герою спину. До земли

Порой склонялся он от груза

Сего. Попробую рейтузы

Его я ниже описать.

Любил поесть он и в кровать

Не шёл без трапезы обильной.

Чтил сыр и мясо из коптильной,

Какие в сёлах подают.

Но я вернусь к еде, а тут

Мы скажем пару слов, как эти,

О жёлтом кожаном дублете[15].

Итак, дублет. Его храня

Не от меча, так от коня

Ляганья, сэру Гудибрасу

Он был бронёй. Он встретил массу

Мечей, но не был всё ж готов

Терпеть на теле синяков[16].

Его штаны иль бриджи были

Ужасно широки. Их шили

Не на него. И слух ходил,

Что при Булони их носил

Король наш неуёмный Гарри[17].

Другие возражали баре,

Считая, что в них сыр и хлеб

Сэр Гудибрас хранит. Потреб

В тех много для того, кто в страшной

Участье принял рукопашной.

На самом деле он таскал

Тех в шоссах иль чулках. Оскал

Свой тут являли мыши в поле,

Грызя в них дыры. Поневоле

Тех станешь проклинать, когда

Особо ранен. Мышь всегда,

Если её не тяпнуть, будто

Защитница стоит редута.

Считалось людом в старину,

Что рыцарь, идя на войну,

Не пьёт-не ест. По регионам

Он проезжает истощённым

Войной, где нету ничего,

Что может прокормить его,

Ну разве что трава. Отсюда

Люд сделал выводы, что блюда

Желудку сэра ни к чему.

Довлеют, мол, его уму

Лишь битвы. Это мненье – ересь.

Король Артур, сто раз уверясь

В том, что равны все, изобрёл,

Круглей, чем фижма, круглый стол,

За коим сидя, сэры в деле

Усердствовали, то есть ели.

Другие говорят тишком,

Что круглый стол был сундуком

Для оленины холодильным.

Суют фантазию иль быль нам,

Не знаю, только каждый сыт

Был рыцарский там индивид.

Лирическое отступленье

Прерву я. Гудибрас на сцене

У нас солирует. Пора

Оружье выдать на-гора.

Меч Гудибрас носил подмышкой

Привязанным. А гарда с крышкой

Была, точь-в-точь сковорода.

Он пули лил в ней, иногда

Постреливая в кур. В Толедо

Был сделан меч, но для обеда

Себе его избрала ржа,

Съев часть клинка. Его держа,

Сэр Гудибрас не знал, какая

Часть отвалиться может с края.

В тех ножнах, где он обитал,

Дна не было: он чуть торчал,

Показывая видом бравым,

Что нет конца его управам.

Но извлекаться целиком

Из них он не любил. Влеком

Он тем не менее был в сечу

Время от времени. Переча

Своей природе, он разил

И тут же возвращался в тыл,

Смел, как констебль, кто при аресте

Плечо вам мнёт в развязном жесте.

Сей меч пажа имел – кинжал,

Что не по возрасту был мал.

Глядел он карликом на стати

Меча, у сэра на подхвате.

Он был хорош для ерунды:

Почистить ногти иль плоды,

Порезать сыр для мышеловок.

Короче, он был мал, но ловок.

Он грязь счищал с подошв и лук

Выкапывал. Одним из слуг

Он доводился пивовару[18],

Кто поимел их всех на шару,

Но бросил барина. Теперь

Уж все повадились за дверь.

К седлу крепились Гудибраса

Два терцероля[19], ну и мясо,

Что не вместилось в шоссы. Крыс

Оно влекло. Он сверху вниз

Стрелял их, что надёжней было,

Чем все ловушки иль страшила.

Не спал он по ночам. Бивак

Его был еженощным, враг

Четвероногий чтоб не спасся,

Напав на пищу Гудибраса.

Вооружённый до зубов,

В дни мира был он в бой готов.

Но мало лишь вооружиться,

Сперва он должен водрузиться

На своего коня. Одно

Лишь стремя было, и оно

Так высоко притом висело,

Что вставить ногу – сэра тело

Не позволяло. Кое-как

Взобрался он в седло, башмак

Оставив в стремени, и тут же

Чуть не упал под весом туши

Своей, хватая хвост. Тот был

Ему заменою удил

Так же, как грива. Сэр наш сбрую

Всему предпочитал такую.

Но прежде, чем идти вперёд,

Нам надо рассказать, кто тот

Был конь, что нашего героя

Вёз в бой, а также с поля боя.

Он крупен был, высок, со ртом,

Для пищи развитым, притом

Он крив был; многие твердили,

Что слеп совсем. Когда он в мыле

Галопом мчался, предсказать

Было нельзя, в какую гать

Он вляпается. Шпоры мало

Влияли на него. Закалу

Его завидовали: сбит

Он крепко был, а вид копыт

Похож на пальцы человечьи,

Он был наследником предтечи

Его у Цезаря[20], ступал

Он мягко, если не скакал.

Он приседать умел и низко,

Чтоб мог хозяин сесть без риска

Упасть, и сэр наш Гудибрас

Тем пользовался и не раз.

Под чепраком была вся кожа

Коня истёрта, рёбра тоже

Торчали, словно кто-то, хвост

Минуя, напахал борозд

Достаточно на конском теле.

С хвоста на всадника летели

Лишь грязи брызги, когда тот

Пинался пятками в живот,

Верней в бока. Одна лишь шпора

Была у сэра, чтобы споро

Послать коня в аллюр, чей круп

Брыкался, если он был груб.

У сэра был оруженосец,

Не хмурьте ваших переносиц

При имени его простом.

Он звался Рафом, все гуртом

Его зачем-то звали Ральфо.

В повествованье нашем альфа

Он и омега. Буду я

Звать так и так его. Руля

Взамен нам рифмы, как в минуту

Припрёт их, так и звать я буду.

Он по рожденью был швецом.

Дидоне Карфаген трудом

Швеца достался: бычью шкуру

На ленты тот разрезал[21]. Хмуро

Глядел наш Раф, но добрым слыл.

Его далёкий предок, сил

Набравшись, «корточников» секту

Образовал, и этот некто

Бил сарацинов[22]. Сквайр наш ад

Не раз видал[23]. Он, говорят,

Энею был подобен, копи

Златые зревшему там. Копий

Он навидался их: парчи

Златой, что носят богачи.

Он тоже много знал, не мене,

Чем рыцарь наш. Он просветленье,

Наверно, получил иль дар

Небес. Как барин-пивовар,

Книг не читал он. Это знанье

Пришло само. Мозги в рыдване,

Разбитом сплошь, к нему с небес

Спустились: с ними, словно без.

Дарёному коню – мне любы

Пословицы – не смотрят в зубы,

И Ральфо не подозревал,

Что мозг его не то, чтоб мал

Был слишком, но с одним дефектом:

Он впитывал всё, словно ректум.

Он пользовался мозгом, как

Свободный человек, и брак

Его не замечал. Святые

Живут так: в полуамнезии.

Когда он говорил, то речь

Мутил он кашлем, ибо течь

Там не было чему. Как нитку

В иголку, продевал он прытко

Все умозаключенья, не

Стремясь остаться в стороне.

Себя всегда считал он правым,

Хоть отличался светлым нравом,

В том смысле, что сей свет знаком

Лишь тем, кто чтутся фонарём.

Его, что больше свойствен овнам,

Чем людям, мы зовём духовным.

Он ignis fatuus[24], болот

И кладбищ житель, нас влечёт

В трясину, христианства ради,

Чтоб мы ныряли в этом смраде

За искуплением грехов,

Как утки. Сей огонь таков,

Что в нос святым вдувает, вроде

Волынок, бред шальных мелодий,

В душах пустых живёт он, им

Внушая шёпотом, что зрим,

На языке, который, греем

Огнём, знаком лишь иереям.

Так Феб или одна из муз

Поэтам сваливает груз

На сердце, чтоб, назло всем пеням,

Освободить их душу пеньем.

Так Ральфо, вследствие огня

Сего, стал вещуном, дразня

Хозяина тем, что он гадко

Порой, но резал правду-матку.

К мистическому знанью шла

С того момента каббала,

Как смог зелёными штанами

Обзавестись Адам. Есть в хламе

Мистическом зерно, есть ум,

Идеи есть, и даже шум,

Который называют верой,

По поводу той вечной Terra

Incognita, что ждёт всех нас,

Не вовсе пуст. Оккультный глас

Ирландцев или же Агриппы[25]

Известен, несмотря на хрипы,

Почти что всем. Антропософ

И Якоб Бёме[26] силой слов

Довольно многих убедили,

Зла не творя. На этой силе

И розенкрейцеры взошли.

Порфирий, кажется, с земли

Мог слышать, что́ болтают птицы[27].

Мы скоро будем все гнездиться,

Подобно им. А Ральфо мог

Вступать в открытый диалог

С каким-нибудь карминным ара[28],

«Дур-р-ак» кричащим. Эта пара

Всех привлекала. Но он был

Против того, что он дебил.

Он мог бы, как иные, числа

Снабдить душой[29]. Чтоб та не скисла,

Хранить её в графине, как

Простую воду. Капнуть в зрак

Её достаточно, чтоб стали

Все люди совами. В детали

Он не вдавался. Сей пострел,

Однако, утверждал, что зрел

Первоматерию нагою

И что её познал. Такою,

Мол, та была до форм своих.

Он хаос тоже зрел. Он лих

Был врать, сам веря в сказки эти.

На ярмарке так верят дети

Марионеткам. Старший брат

Всей Реформации – парад

Библейский кукол. Впрочем, детки

Её все сплошь марионетки.

Раф был на предсказанья скор —

Кого убьют, чей пышный двор

Осиротеет, кто в сраженье

Потерпит крах. Его прозренья

К затменью солнца и луны

Не относились, но должны

Свидетельствовать были людям

О свете внутреннем. Мы судим

Ведь часто по раскладу звёзд

О мире. Ральфо же был прост

И от души вещал, но в точку

Порою попадал. Цепочку

Загадок представляет свод.

Мол, всё планеты наперёд

О том, что происходит, знают.

По ним вот люди и вещают.

Венера с Марсом с неких пор

Ответ дают, кто ложку спёр.

Они хоть немы, но по виду

Их судят, кто нанёс обиду.

Так Марс в ответе за разбой.

Ему известен, де, любой,

Кто в мыслях лишь грозит обманом

Грабителя часам карманным.

Меркурий тоже воровством

Заведует – тем, чем влеком

Как бог он. В общем, их миганье

На небе – путь к житейской тайне,

Что будет с тем, кто сгоряча

Вместо таблетки счёт врача

Сжевал, к примеру, иль ребёнок

Кем станет, выйдя из пелёнок.

Астрологи по пульсу звёзд

Вам скажут про падёж, прирост

Овец, а коль у вас чесотка,

Они вам провещают кротко,

К чему она – к богатству иль

К рогам. Тут важен скромный стиль

Пророчеств, без любой бравады.

О будущем услышать рады

Почти что все, и так они

Всех надувают сыскони,

Нам говоря, что звёзды это

Мудры, а не они. Планеты

Раф игнорировал, избрав

Религиозный курс. Был Раф,

Как я сказал, устами Бога,

Хоть и подвинутым немного.

Так сэр и сквайр сошлись, кто был

Из них главней, я б не судил,

Они равны во всём, друг друга,

Бесспорно, стоя. Их потуга

На ум взаимною была.

Их благочестью похвала

Лишь надлежит. Отвагой тоже

Были они весьма похожи.

Итак, усевшись на коней,

Они поехали, верней

Миль пару бойко протрусили.

Но тут судьба, что вечно в силе

Нагадить, им преподнесла

Сюрприз. О том, как их дела

Пошли, я расскажу, лишь музу

На помощь призову. Союзу

С ней нашему давно грозят

Зоилы[30], говоря, что лад

Хромает мой, как у жонглёра,

Кто ловит шарики не споро.

Не спорю, но тогда мой стих

Пусть будет разбитным, как псих,

Как слог Уизера[31], кто еле

На двух своих стоит от эля.

Зоилы любят тех, кого

Всем обделило божество,

Кто без конца строчат сатиры,

Как бы для пользы нас и мира.

Они высо́ко ставят ум

Того, кто туп, предвзят, угрюм,

Кто славит сам себя, понеже

Вокруг него, мол, все невежи,

И выставляет свой портрет

С рифмовкой, коей хуже нет.

Остались на Парнасе те, кто

Убоги в смысле интеллекта.

Нельзя писать так, чтоб язык

Нуждался в переводе. Тик

Начаться может от усилий

Понять, что милю там за милей

Они строчат. О муза, дай

Мне сил, и я скажу: «Прощай»!

На западе есть городишко,

На этом всё[32]. Тот болтунишка,

Кто то́ речёт, что ясно всем.

Краткость есть благо. Буду нем

Я лучше. Коль поймут, прекрасно,

А нет: что говорить напрасно?

Съезжались люди в город тот

На рынок с ярмаркой. Народ

Любил подёргаться под скрипку,

Что допускало даже сшибку

Пар в танце. Но теперь всех там

Ждал спорт, что всем известен нам

Как беар-бейтинг, то есть травля

Медведя. Я своих направлю

Туда героев. Говорят,

Что этот весь пошёл обряд

От греков, от Истмийских или

Немейских игр. Медведь по силе

Не уступает льву. Есть те,

Кто утверждают: в мерзлоте

Медведь лишь выживает, полюс

Ему как столб. Короче, полис

Весь этот занят был одним:

Медвежьей травлей. Аноним

На поле вышел и, как даве

Ведётся, предпослал забаве

Предупрежденье от лица

Медведя: близко от кольца

Его цепи не находиться.

Отмерена сороковица

Была земельных футов от

Его столба. А коль народ

Не сдержится, есть риск медведем

Быть покалеченным. Мы бредим

Героикой, конечно, но

Такая травма всё ж пятно

На репутации и чести.

Зверь на цепи ярится вместе

С собаками, его судьба —

Не отдаляться от столба,

Давая им отпор. Он рьяным

Становится, тяжёлым ранам

Всех подвергая. В этот миг

Ему равно: ты пёс, мужик

Иль рыцарь. Гудибрас наш миром

Решил окончить то, что пиром

Кровавым было стать должно.

В нём совесть говорила, но

И пуританство, ибо травель

Те не выносят. «Вы не вправе ль, —

Тут Ральфо встрял, – вмешаться, чтоб

Люд от медведя не огрёб?

Констебль, кто горд курульным стулом[33],

Нас ниже по уму. Все гулом

Встречают травлю, но Фарос[34]

Ума нас выше их вознёс.

Власть перед пролетариатом

Пасует, диким и лохматым.

Медведя диспут и собак

От человеческих никак

Не отличается: коль первый

Кровав, второй всё кроет червой.

Quantum in nobis[35], обойтись

Без христианской крови высь

Нас призывает. Надо как-то