Рост Толбери Мышь!

Лера разделась, нырнула под одеяло, натянула его до самого подбородка и закрыла глаза. Завтра новый день. Жаль, что понедельник наступает так быстро. Жаль, что у неё нет машины времени или хотя бы волшебной палочки, чтобы превратить этот понедельник снова в субботу.

Сон не шёл. Она ворочалась с боку на бок, считала овец, потом чертей, потом начала играть в города сама с собой. Бесполезно. Перед глазами стояла то красная туфелька, то лицо Лапиной, то сальные глаза Эдика, то и дело бросающего на неё взгляды.

И вдруг она почувствовала это снова.

Будто кто-то смотрит.

Стоит посреди пустой комнаты и выжигает её глазами. Взгляд был тяжёлым, липким, он давил на грудь, не давая вздохнуть. Лера села на кровати, вглядываясь в темноту. Собственное тело казалось чужим, непослушным. Она хотела закричать, позвать маму, но голос пропал, а губы словно склеились. Никого. Только смутные очертания мебели, только бледный свет фонаря, просачивающийся сквозь занавеску и рисующий на стене уродливые тени. Тени шевелились, хотя ветра в комнате не было.

— Тут есть кто-нибудь? — прошептала она в темноту. Голос прозвучал глухо, сипло, словно чужой.

Никто не ответил, и тут же ощущение схлынуло, как волна, отступающая от берега. В комнате снова стало пусто и тихо, только звук капели затих где-то в глубине стен.

Лера посидела ещё немного, вслушиваясь. Ничего.

Она вздохнула, легла обратно, натянула одеяло до подбородка. Глупости. Никого тут нет. Старый дом, старые трубы, и слишком много нервов. Просто она устала и часто думает о плохом, и это нужно просто пережить.

***

Так и наступил понедельник.

Утро было серым, морозным, ветер за окном гонял по асфальту колючую снежную крупу. Лера выскользнула из комнаты, стараясь не шуметь. Быстро прошмыгнула в ванную, плеснула в лицо ледяной водой, почистила зубы, даже не глядя в зеркало, сильно уж не хотелось.

На кухню она даже не заглянула — не хотелось видеть следы вчерашней попойки и новые горы грязной посуды, вместо отмытой ей в субботу. Аппетита не было, да и как-то мутило. Вместо завтрака она вернулась в комнату, оделась, схватила сумку и уже на выходе, из чистого автоматизма, сунула руку в карман куртки — проверить, на месте ли кошелёк. Пальцы нащупали гладкую поверхность, и Лера выдохнула. На месте. Сегодня она наконец-то поест в школьной столовой, как нормальный человек. Как же она соскучилась по жирной выпечке.

Расписание было двухнедельным, и Лера даже немного расстроилась, когда поняла, что день начнётся с физры.

Она специально опоздала к началу урока. Шла по пустым коридорам, мимо запертых кабинетов, тянула время, пока не услышала, как в спортзале стихли голоса и начался топот множества ног — значит, побежали. Только тогда она юркнула в раздевалку, быстро переоделась, закинула вещи в свободную кабинку в самом тёмном углу, вышла и незаметно вклинилась в поток уже бегущих по кругу девочек.

В этот раз физру вёл мужчина. Не Маргарита Львовна с её вымученной улыбкой, а кто-то другой — суровый, крепкий, с квадратной челюстью и коротким ёжиком седых волос. Глаза у него были маленькие, глубоко посаженные, взгляд — страшный, буравящий. Разговаривал он грубыми, рубленными фразами, почти что заикаясь и проглатывая окончания, словно каждое слово давалось ему с трудом, а тратить их на учеников было жалко. Движения его тела были резкими — он не шёл, а перемещался рывками, будто в любую секунду готовый ударить. Давил он так, что даже самые отпетые хулиганки и болтушки не рисковали открывать рот.

Бег казался вечным, Лера быстро выдохлась. В боку закололо — сначала тупо, потом остро, и каждый шаг отдавался болью. Перед глазами поплыли круги, но она не останавливалась. Не смела. Когда наконец прозвучала команда перейти на шаг, все вздохнули с облегчением, но это был лишь первый виток кошмара.

Пол в центре зала заложили матами, выставили «козлы» — странные конструкции, через которые надлежало прыгать по очереди. Вместо смеха и разговоров, новый физрук снова задал быстрый темп и постоянно, с каким-то садистским удовольствием, ругал тех, у кого не получалось. Его голос эхом отлетал от стен, и Лера чувствовала, как с каждым окриком внутри неё что-то сжимается. Лапина и ещё несколько девочек, пользуясь суматохой, просто свалили с урока, и Лера им в этот момент почти завидовала. С неё сошло семь потов, футболка прилипла к спине, ноги дрожали от напряжения, но она держалась. Урок кончился быстро, слишком быстро, чтобы перевести дух.

В душевых была очередь. Никто не хотел вонять оставшиеся пять уроков. Лера стояла в очереди, прижимаясь к стене, и пыталась отдышаться, когда услышала обрывок разговора.

— …Сто по сто, маньяк её зарезал, — уверенно сказала одна девица с мокрыми, зачёсанными назад волосами.

— Да никуда она не пропадала, — лениво возразила другая, разглядывая прыщ на подбородке в маленькое зеркальце. — Просто дрочат её дома, вот и она гаситься у кого, у парня, наверное, нового. Слыхала там её на Мерсе подирают, кто-то с Бауманских, старый уже и седой.

— Ну вот. Тем более не первый раз уходит, — подхватила третья. — Ну она, конечно, шлюшка. С дедом-то.

— Какая разница, если богатый?..

Из разговора Лера поняла, что пропала ещё одна девочка. На этот раз — из соседней школы. Старшеклассница. Имя было незнакомым, но от этого не становилось легче. Если все тут живут так же, как Лера, то немудрено, что кто-то пропадает или убегает.

Она тряхнула головой, отгоняя мысли. Какая-нибудь Лапина докопается, и захочется поехать на вокзал и сесть на первый попавшийся поезд. Или не на первый — на тот, который едет на Юга, куда папа всегда рвался. Туда, где тепло и море.

Лапина, Лапина, Лапина. Сколько можно повторять эти звуки? Отец учил давать отпор, но что если это не помогает? Словно о доску горох… Как можно идти до конца, если этого самого конца нету? Это лишь вопрос времени, когда она снова докопается. Даже драться она не хочет… Может быть, отдать ей деньги? Сказать, что их было сложно достать, что больше достать не получится, и тогда она отстанет? Лера задумалась об этом, стоя под струями тёплой воды, и вдруг почувствовала странное, горькое облегчение. Да, она так и сделает. Откупится. Это унизительно, это мерзко, но это лучше, чем снова потерять что-то ценное или быть униженной. Лучше, чем снова стоять на коленях в снегу. Лучше, чем бояться каждого угла.

Она вытерлась, оделась и, уже застёгивая сумку, сунула руку внутрь, чтобы проверить кошелёк.

Холодок пробежал по спине. Лера замерла, потом рывком раскрыла сумку, вытряхнула всё содержимое на скамейку. Учебники, тетради, ручка огрызок карандаша, линейка, фонарик, расчёска, крем… Кошелька не было. Она совала руку снова и снова, обшаривала каждый кармашек, каждую складку, перерывала вещи с какой-то истеричной, судорожной надеждой.

Пусто. Денег и кошелька не было.

Украли.

Лапина…

Когда сбегала с физры, видимо. Пока Лера, как последняя дура, бегала и потела, эта тварь шарилась по раздевалке, рылась в её вещах, словно свинья в поисках жёлудя.

Ярость, горячая, слепая, захлестнула Леру с головой, смывая остатки страха и благоразумия. Она быстро закончила переодеваться, закинула сумку на плечо и пошла к выходу, искать воришку. Лапина и её компания нашлись у кабинета классной, где должен был состояться урок геометрии, стояли у окна и лениво о чём-то болтали.

— Э, Мышь! — окликнула её Лапина, едва Лера показалась в дверях.

Она и её дружки — лысый громила и усатый — повернулись к ней. Лера даже не замедлила шаг. Она шла прямо на Лапину, и в её глазах, наверное, было что-то такое, отчего ухмылка на лице её мучительницы слегка дрогнула.

— Вот тебе загадка, Мышь. Пятнашка скоро превратится в двадцать. Где моя пятнашка? — улыбаясь, нараспев протянула Лапина, явно довольная своей шуткой. Она, видимо, репетировала её всё утро.

— Ты уже всё сама забрала, воровка! — рявкнула Лера, остановившись прямо перед ней.

— Чё ты мелешь? — опешила Лапина, и её улыбка сползла с лица, уступив место искреннему, непритворному изумлению. Она явно ожидала увидеть испуганную, затравленную жертву, а не это. — Это с хера ли ты меня под крысу подписываешь, Мышь?!

— Эта тварь рылась у меня в сумке и забрала деньги! — сказала Лера так громко, чтобы услышали все, кто ещё был в коридоре. Зеваки начали оборачиваться на них и стягиваться вокруг. Кто-то хихикал, кто-то перешёптывался.

— Чё?! — глаза Лапиной округлились, и в них на мгновение мелькнуло что-то похожее на растерянность. Но только на мгновение. — Ты чё несёшь, какие у тебя деньги? Ты ж нищебродка деревенская!

Лера открыла рот, но слова застряли в горле. Она ничего не смогла придумать в ответ, и это мгновение слабости решило всё. Лицо Лапиной снова стало холодным и уверенным.

— Ты чё, поехала, что ли? — спросила она тихо, почти ласково. — Думала, под крысу меня подпишешь, и всё — решена проблема?

— Ты забрала! — сквозь зубы прошипела Лера.

— Нахуй шла!

Лера не стала больше спорить. Она шагнула вперёд и толкнула Лапину в грудь — сильно, с оттяжкой. Лапина пошатнулась с глупой улыбочкой, но устояла, и кажется не собиралась ничего больше делать. Усатый протянул к Лере, и так они и замерли от крика.

— Так, разошлись быстро по углам! — к ним, расталкивая толпу, вклинилась классная руководительница. Она больно схватила Леру за руку повыше локтя и с неожиданной силой оттащила в сторону. — Жукова! Ты что себе позволяешь?! Второй раз за неделю! Ты совсем страх потеряла?

— Она у меня деньги украла! — выкрикнула Лера, пытаясь вырвать руку. — Кошелёк! Из сумки!

— Лапина, марш в класс! — классная прищурилась. — Жукова — в кабинет директора. Будем разбираться.

***

В кабинете директора она провела почти весь следующий урок. Она пыталась что-то объяснять говорить, но её тут же прерывали и орали на неё. Директриса большую часть времени молчала и смотрела на Леру так, будто это она воровка, и она измывается над кем-то, кто слабее нет. С презрением, непониманием, неодобрением.

Оттуда Лера вышла абсолютно без сил, и желания с кем-то общаться. Простояла на первом этаже до звонка, подождала, пока коридоры не наполняться людьми, и пошла готовиться к уроку физики. Встала подальше от своего класса у подоконника, и её слух снова уловил что-то непонятное.

— …Юбка мини, туфли красные чёта там, куртка короткая коричневая, сумочка со значками, — говорила одна, понизив голос. — А мы говорим этому менту, что она так не ходит, что туфель у неё не было и сумки такой. А они прям так и написали, представляешь? И вот эти все листовки нам суют, типа после школы помогайте клеить. Пф.

— Красные туфли… — задумчиво протянула вторая. — Убожество. Кто такие покупает?

— Может, мужик её купил.

Что-то внутри Леры ёкнуло, она вспомнила вчерашнее путешествие до подвала и красное пятно в свете фонарика. Она накинула сумку на плечо и подошла к девочкам. Те, увидев её, встрепенулись, насупились и удивились.

— Это вы о ком? — спросила их Лера.

— Да тут с соседней школы шавала одна пропала, — закатив глаза и чавкая жвачкой не хотя ответила одна из них. —Чё? Подруга твоя?

— Не-не, вы говорите туфли красные были?

— Это мусор так сказал, а мы говорим — быть не может, — пожала плечами одна из девочек.

— Я вчера была в подвале… ну, возле дома… — Лера сглотнула, пытаясь подобрать слова, но те с каждым словом всё больше смотрели на неё как на безумную или прокажённую. — И я видела там красную туфельку. Женскую. Такую, лаковую. Может это её?

Она ожидала чего угодно — испуга, удивления, вопросов. Но девчонки лишь переглянулись. Первая — та, что с пышным начёсом, — хмыкнула. Вторая, с короткой стрижкой, закатила глаза. А третья, которую Лера вообще не знала, вдруг громко и заливисто расхохоталась.

— Ну ты даёшь, Мышкина! — сквозь смех выдавила она. — Тебе не стрёмно внимание вот таким образом привлекать? Офигеть, слышали?..

Остальные подхватили её смех. Лера стояла, как оплёванная, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. На неё смотрели как на клоуна, как на жалкую, провинциальную дурочку, которая пытается приплести себя к громкой истории, чтобы хоть как-то выделиться. Она развернулась и пошла прочь, провожаемая смешками и язвительными комментариями за спиной.

Оставался последний шанс. Взрослые. Они-то хотя бы обязаны её выслушать.

***

Она не могла сосредоточиться на уроках, ерзала рядом с Костей, ждала конца дня. Лапина и её компания, после взбучки вели себя тихо, и Лера, остыв, даже начала сомневаться в том, действительно ли Лапина сделала это. Девочек на физре было много, и она не знает, кто из них такой же мерзкий.

Она дождалась конца уроков, и собрав всю свою волю в кулак, пошла в учительскую. Классная сидела за столом, заваленным тетрадями, и что-то писала. Увидев Леру, она тяжело вздохнула и сняла очки.

— Ну, что опять, Жукова? Нашла пропажу и теперь извиняться будешь? Или это ты так решила отмазаться, чтобы деньги не сдавать? Всё равно придётся.

— Ирина Борисовна, я не про драку, — торопливо заговорила Лера. — Я про девочку, которая пропала. Я знаю, где она может быть. Я была в подвале у своего дома и видела там красную туфельку, говорят, она так одета была.

— Стоп, — классная подняла руку, и лицо её стало жёстким. — Какой подвал? Какая туфелька? Что ты там делала?

Лера запнулась. Вопрос застал её врасплох. Не за это же нужно было зацепиться. А за девочку, которую всё ищут.

— Я… я просто гуляла. И решила зайти…

— В подвал? — классная откинулась на спинку стула и посмотрела на неё поверх очков. — А что ты, Лера, употребляешь и с кем?

— В смысле?

У Леры слова застряли в горле, она долго замолчала, раздумывая, не ослышалась ли. Это было настолько чудовищное, настолько несправедливое обвинение, что у неё просто не нашлось сил его опровергать. Лера открыла рот, чтобы сказать ещё что-то, но вдруг поняла, что её не слышали и слышать не собираются. Всем плевать. И на неё. И на эту девочку.

— Иди домой, Жукова, — устало сказала классная, снова берясь за ручку. — Придётся поговорить с твоей мамой.

Лера вышла из учительской, не чуя под собой ног. В голове шумело. Старый скандал ещё тлел, и вот классная подольёт ещё масла в огонь.

Наркоманка. Её назвали наркоманкой. Ищет внимания. Дура. Мышь. Весь мир словно сговорился против неё, и этот мир был сильнее. Всегда был сильнее. Нужно было держаться тихо, как говорила мама.

***

На крыльце школы она увидела Костю. Он стоял, прислонившись к перилам, и курил, глядя куда-то в серое небо. Лера подошла к нему и встала рядом, не зная, что сказать.

— Чё, опять Лапина? — спросил он, не оборачиваясь.

— Хуже, — тихо ответила Лера. Костя… у тебя есть домашний телефон?

Он наконец повернулся и посмотрел на неё с лёгким удивлением. Бровь его поползла вверх.

— Зачем тебе?

— Да просто… спросить хотела. Вдруг захочешь поболтать. А то больше меня никто не слушает. Дурные какие-то. Или что со мной не так.

— Да всё с тобой нормально, — пожал плечами Костя.

Он вытащил из кармана огрызок карандаша и, покопавшись в рюкзаке, вырвал из тетради клочок бумаги. Что-то быстро нацарапал и протянул ей.

— Держи. Но смотри, деревня, после девяти не звони — мать будет ругаться. Она у меня строгая. О чём говорить-то будем?

— Да просто…

Он вдруг взял её за руку, без своей грубости и резкости, нежно провёл пальцем по внутренней стороне, и улыбнулся. Отпустил и пошёл прочь. Лера смотрела ему вслед и чувствовала, как к горлу подкатывает благодарность. Хоть кто-то. Хоть один человек на всей планете не считает её мусором.

***

Домой ей идти не хотелось, она прошлась несколько кругов по району, выбирая людные проспекты, ближе к большим дорогам, чтобы не дай Бог не наткнуться на Лапину. Живот крутило, ей было муторно, она замёрзла и всё пошла домой.

Дверь в квартиру была открыта нараспашку.

Это первое, что она увидела, поднявшись на площадку. Не приоткрыта, не забыта второпях, а распахнута настежь, и изнутри, из глубины квартиры, раздавались напряжённые, громкие голоса. Лера замерла на пороге, сердце ухнуло в пятки. В прихожей никого не было, никто не собирался уходить, и что-то было не так. Категорически не так. Пахло бедой.

Лера на негнущихся ногах вошла, разулась, стараясь не шуметь. Она успела подумать, что мама опять ругается с Эдиком, или что прорвало трубу и припёрся сантехник, или что залили соседей снизу и те пришли скандалить. Но голоса доносились из её комнаты.

Она медленно, словно во сне, прошла по коридору и застыла в дверях.

Всё было иначе. Её комната была перевёрнута вверх дном. Вещи из шкафа и одежда, были выброшены на пол. Кровать стояла криво, матрас сдёрнут, подушка валялась в углу. Ящики письменного стола были выдвинуты, тетради и учебники грудой лежали на полу. Посреди этого разгрома стояли трое: мама, Ирина Борисовна и незнакомая полноватая женщина в милицейской форме с нездорово-красным лицом.

— А… а что происходит? — выдавила из себя Лера, чувствуя, как пересыхает во рту. — Что вы ищете?

Мама обернулась к ней, и Лера в жизни не видела у неё такого взгляда. Это была не злость, не досада, не привычное пьяное раздражение. Это была дикая, почти животная ярость пополам со стыдом и отчаянием. Словно перед ней стояла не дочь, а какое-то чудовище, которое только что разрушило всю её жизнь. Мама ничего не сказала, только сжала губы в белую нитку.

— Ну, Лера, признавайся, — классная поправила очки и сделала шаг вперёд, — давно ты воруешь и употребляешь наркотики?

— Какие наркотики? — Глаза Леры полезли из орбит. — Вы чего сдурели?

— Ты так со взрослыми не разговаривай. Сейчас-то мы ничего не нашли, — женщина в форме, не обращая внимания на её слова, продолжала говорить, адресуясь скорее к классной и матери, чем к самой Лере. — Ты, наверное, всё уже употребила или спрятала. Но вот когда найдём — пойдёшь в милицию, там с тобой по-другому поговорят.

Дар речи окончательно покинул Леру. Она стояла, как громом поражённая, и переводила взгляд с одного взрослого лица на другое. Она всё ждала, что мама сейчас вступится за неё, скажет, что это какая-то чудовищная ошибка, что её дочь не воровка и не наркоманка. Но мама молчала, глядя на неё с этой своей новой, страшной ненавистью.

— Девочка пропала, а ты, значит, по подвалам лазаешь и слухи распускаешь, — продолжала причитать классная, расхаживая по комнате. — Никакая Катя не проститутка, и ни на какие дискотеки не ходит! Ты, Лерочка, наверное, думаешь, что ты так друзей завоюешь, если будешь драться со всеми подряд и грязные сплетни распускать про несчастную девочку? Нет! Тут так не сработает! Мы — не какая-то там сельская школа! Мы при коммунизме элитной гимназией были! И воровать у нас не принято, между прочим! С кем ты связалась? Кто тебя надоумил?

— Я же ничего не крала… — прошептала Лера одними губами.

— А вот это что такое? — женщина в форме вдруг торжествующе подняла руку, и Лера увидела в её пальцах тот самый кожаный кошелёк, который вроде как забрала Лапина. — Это ж надо — главврача поликлиники обокрасть! Он с этой книжкой записной к нам три раза уже приходил, говорит, контакты там важные, потерять нельзя! Совсем у тебя ума нету, что ли?

— Да я ж его нашла! — выкрикнула Лера, едва сдерживая слезы. — Нашла на улице, у помойки! Я хотела вернуть, но не знала кому!

— Ага, «нашла», — буркнула сотрудница, закатывая глаза. — Так я тебе и поверила. И в автобусе с ним не ехала, и не вытаскивала. Гладко стелешь, девочка. А пятьдесят тысяч где? Тоже «нашла» и «не знала», кому вернуть? Прогуляла всё? На наркотики потратила?

— Какие пятьдесят тысяч?! — взвизгнула Лера. — Там столько не было! И я их не тратила! Их у меня сегодня украли в раздевалке!

— На комиссию пойдёшь и на учёт встанешь! — рявкнула женщина в форме, переглянувшись с классной, которая лишь поджала губы и покачала головой. — Наркоманка! В подвал будем спускаться, где ты там всё прячешь? Там у тебя притон? Кто с тобой в банде?

— Мам… — Лера повернулась к матери, хватая её за руку. — Мам, я правда ничего не крала и ничего с наркотиками не делала! Пожалуйста, поверь мне! Я нашла этот кошелёк в субботу, хотела отдать, но не знала, чей он! Я правду говорю!

Мама смотрела сквозь неё. В её покрасневших, уставших глазах не было ни капли сочувствия. Только глухое, затравленное отчаяние женщины, которая всю жизнь пыталась выплыть, а ей на шею постоянно вешали новые камни.

— Врунья ты, — отрезала она, вырывая руку. — Вся в отца. Он бы знаешь с тобой, что сделал, если бы узнал?

Эти слова ударили больнее всего. Больнее кулаков Лапиной, больнее пощёчин. Лера отшатнулась, как от удара, и замолчала. Спорить было бесполезно. Ей всё равно никто не верит.

***

Экзекуция длилась ещё с час. Взрослые заполнили какие-то бумаги, составили протокол, переговорили с мамой на кухне за закрытой дверью. Лера сидела в своей разгромленной комнате, на голом матрасе, и безучастно смотрела в одну точку. До неё доносились обрывки фраз: «учёт», «комиссия по делам несовершеннолетних», «кража», «по статье пойдёт», «договариваться надо будет идти». Она не понимала смысла этих слов. Они были как заклинания на чужом, незнакомом языке.

«Вся в отца. Он бы знаешь с тобой, что сделал, если бы узнал?»

Она не хотела вспоминать и думать об этом. Были случаи, когда её уже ловили на воровстве или порче, и заслуженно.

Отец бы изменился в лице, весь ссутулился, нагибаясь к ней, навис бы, потащил в сарай, снял бы ремень, заставил вытянуть руки и держать перед собой, и начал хлестать её и спрашивать:

«Зачем сделала?»

«Ты дурная?»

«Ты чё позоришь меня?»

Мать била её от собственной ярости и злости, отец — не так. Она плакала, и орала, почти что выла от боли, а он всё равно заставлял её вытягивать руки, и снова бил, со всей силы, совершенно не стесняясь, что-то в нём просыпалось нечто такое, от чего становилось страшно, и бил он так долго, будто бы хотел, чтоб ей на всю жизнь хватило.

Но ей всё было мало, видимо…

«Не ври», «не воруй», «не прогуливай», «не ходи с мальчиками», «не кури», «не пей».

Если так подумать, она и правда во всём этом виновата, и раз за разом делала именно то, что ей запрещалось. И, конечно же, ей теперь никто не верит. Потому что она и правда врунья.

Наконец хлопнула входная дверь. Взрослые ушли. В квартире снова стало тихо и пусто.

Можно было вдохнуть полной грудью, но дышать она не могла — задыхалась. Она вскочила с кровати, прошлась по комнате, потом обратно. Открыла окно настежь — морозный воздух ворвался в комнату, но не принёс облегчения. Она рванула ворот свитера, растянула его, чувствуя, что он душит её. Даже думала залезть в мамину аптечку и принять что-то. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли тёмные круги.

Не хватает воздуха.

Словно что-то навалилось на неё и душит.

А она даже не понимает, что это. Просто огромная, чёрная, бесформенная масса, которая заполнила собой всю комнату, всю квартиру, весь мир, и теперь давит, давит, давит на грудную клетку, не давая сделать ни вдоха.

Становилось хуже, темнело в глазах. Она опустилась на пол, потом легла, свернулась клубочком прямо на разбросанных вещах, прижав колени к груди. Каждая мышца в теле была напряжена до предела, до дрожи. Так и отпустило. Не сразу, постепенно — хватка невидимого душителя ослабла, и Лера смогла сделать глубокий, судорожный вдох.

Плакать не хотелось. Слёзы кончились. Но было как-то грузно и тяжело в мыслях и теле. Словно у неё внутри что-то перегорело. Словно каким-то выключателем щёлкнули, и что-то важное выключилось, что-то вроде лампочки, которая давала свет и надежду. А теперь там только темнота и холод.

Чувствовала себя грязной. С головы до ног. Будто все эти обвинения, все эти взгляды, все эти унижения прилипли к коже маслянистой, вонючей плёнкой, которую не смыть никакой водой. Она набрала ванну и легла, не дожидаясь, пока та наполнится до конца.

Вода была почти горячей, почти обжигала. Но это было хорошо. Это было то, что нужно. Лера лежала неподвижно, глядя в потолок, и слушала, как вода в ванной медленно остывает и понемногу уходит через старую, плохо притёртую пробку. Из не закрывшегося до конца крана монотонно падали капли.

Кап.

Кап.

Кап.

Этот звук, такой простой и ритмичный, вдруг наполнился чудовищным смыслом. Словно все эти неприятности и всё это плохое по капле переполнили её до краёв, и теперь полилось через край с таким же тихим, неотвратимым звуком. Она больше так не может. Ни секунды. Это невыносимо — быть тут. Быть ею. Быть.

Взгляд Леры снова остановился на вскрытом бритвенном лезвии, которое лежало всё там же — на краю ванной. Оно пряталось среди мыльницы и пузырьков с шампунем — лёгкий, почти невесомый кусочек металла, который мог бы помочь. Она потянулась к нему мокрой рукой, взяла, начала вертеть в пальцах. Сталь уже покрылась лёгким налётом ржавчины, уже не отражала свет, не блистала, потускнела. Совсем как Лера.