Рост Толбери Мышь!

Лера психанула и бросила трубку. Попыталась отдышаться, но проклятый телефон зазвонил снова. Лера, схватила аппарат с тумбочки, закрутила в руках, нащупала провод, соединяющий его с розеткой, поборолась с тугим креплением, чертыхаясь и обдирая ногти, и наконец вырвала его. Телефон затих.

— Вот так тебе, — заключила довольная собой Лера, бросив аппарат на место.

И тут же, словно по закону подлости, неприятности продолжились.

Зазвонил дверной звонок, требовательно, по-хозяйски. Будто звонивший точно знал, что кто-то есть дома, и не собирался уходить, пока ему не откроют. Лера замерла, прислушиваясь. Мама? Неужели вернулась, забыла что-то? Ключи, может? Или хочет проверить сразу же, не успела ли Лера натворить делов?

Она на цыпочках подошла к двери, глянула в дверной глазок — мутный, заляпанный краской с той стороны, — и отшатнулась. На лестничной клетке, переминаясь с ноги на ногу, стояла Инесса Викторовна собственной персоной. Вид у неё был как у ревизора, пришедшего с внезапной проверкой.

Лера открыла дверь, стараясь держаться как можно спокойнее.

— Тётя Инесса? — она попыталась изобразить удивление. — Здравствуйте. А вы чего тут?

— На порог меня не пустишь? — буркнула непрошенная гостья вместо приветствия.

— Ой, простите, — пискнула Лера, отходя назад. — Проходите, конечно. Мамы нету.

— Проверить вас пришла. Не изнахратили ли мне квартирку, — проронила гостья, заходя в прихожую и не разуваясь. Она по-хозяйски огляделась, повертела головой, принюхалась. — Пьёт мамка?

— Да нет, — соврала Лера, стараясь, чтобы голос звучал ровно и убедительно. — Работу ищет. На овощебазе что-то там. Вот сегодня уехала чего-то там делать, буквально только ушла.

— Алкоголем пахнет, — Инесса Викторовна показательно шмыгнула ноздрями, сморщилась.

— И то правда, — вздохнула Лера, стараясь сохранять спокойствие и не дрожать. — Мы всё проветривали, всё мыли, а запах всё равно остался. Никак не выветривается.

— Мужиков водит?

—Только один у неё, Эдик какой-то.

Инесса Викторовна скривилась и затихла, будто Лера сказала что-то мерзкое. Инесса Викторовна прошла в зал, провела пальцем по серванту, проверяя пыль, заглянула на кухню, оценила чистоту, которую мама успела навести между попойками. Боясь, что она что-то найдёт, Лера вдруг решилась спросить то, что вертелось у неё на языке с самого первого дня:

— Тётя Инесса, а это правда, что тут повесился кто-то?

Брови хозяйки квартиры поползли вверх — казалось, ещё немного, и они достигнут линии волос.

— Не поняла. Эт тебе кто сказал?

— Да тут все во дворе говорят, — пожала плечами Лера, стараясь казаться равнодушной. — Бабки там на лавках, продавщица в ларьке. Говорят, алкаш какой-то повесился, прямо в квартире, а мы теперь тут живём.

— Вот же сучки старые! — процедила Инесса Викторовна сквозь зубы, и в её голосе прозвучала искренняя, неподдельная злоба. У неё словно перехватило дыхание, и глаза стали даже немного бешенными и страшными.

— Так… правда или нет? — выдавила из себя Лера.

Инесса Викторовна шумно выдохнула, и лицо её на мгновение смягчилось. Она посмотрела на Леру — прямо, открыто, даже с какой-то усталой жалостью, — и чуть наклонилась, будто бы разговаривала с маленьким ребёнком, которого нужно успокоить.

— Нет, Лерочка. Враньё это всё, от первого до последнего слова. Тут жила чета алкашей, как потом выяснилось. Перестали платить за квартиру, ушли в запой, с работы их турнули, квартиру мне засрали так, что ремонт теперь делать. Выгнали их со скандалом, участковый тут участвовал даже. Какого чёрта они придумали этого висельника — я, честное слово, вообще не понимаю. Люди, просто, понимаешь, они… злые. Им бы лишь бы кого хаять, чтобы своих проблем не видно было…

— Тогда… — Лера замялась, чувствуя, что спрашивать дальше глупо, но не в силах остановиться.

— Что «тогда»?

— Ничего.

— Ремонт когда начнёте делать-то? Я у матери твоей спрашивала — она всё кормит завтраками.

— Как маме зарплату выдадут, — тихо сказала Лера. — Не знаю, когда.

— Ну ладно, живите пока, — Инесса Викторовна словно бы расслабилась от результатов своей проверки. Выдохнула, поправила воротник пальто и, не прощаясь, пошла к двери.

Лера пошла за ней, чтобы закрыть, и в какой-то моменты Инесса Викторовна замешкалась, и они почти столкнулись. Тетя Инесса отпрянула от неё, как ошпаренная, и быстро скрылась в проходе.

Лера закрыла за ней все замки и снова прислонилась спиной стене.

Странная эта Инесса Викторовна. Но вряд ли бы стала обманывать в глаза.

Все эти россказни про висельника — выдумки скучающих старух и сварливой продавщицы. Права, наверное, мама, всё нормально с этой квартирой, это просто Лера никак тут прижиться не может. Нервы шалят, воображение разыгралось на новом месте. С кем угодно бы случилось.

И призрака никакого нету и быть не может.

Она повторила эту мысль ещё раз, уже вслух, пробуя её на вкус:

— Нету никакого мертвеца.

Слова повисли в пустом коридоре и как-то неубедительно затихли.

А может, это папа к ней приходит по ночам?

Или папа и есть призрак?

Лучше об этом не думать.

***

Отчаянно захотелось чая.

Зайдя на кухню, она ощутила неприятный запах. Пахло из мусорного ведра, которое не выносили уже несколько дней. И правда мусором они зарастают, не справляется мамка одна.

Пока грелся чайник, она подхватила ведро и пошла на выход. Накинула куртку, одела тапочки, спустилась на площадку между этажами, дёрнула за ручку мусоропровода и не смогла сдвинуть. Что-то мешало, и лючок не открывался. Лера налегла плечом, дёрнула обоими руками, но без толку. Засор, наверное. Или замёрзло. Черт его пойми, как это должно работать.

Подниматься выше в поисках исправного не хотелось. Она ещё не проснулась толком и без завтрака чувствовала себя слабовато. Пошла вниз.

Она спустилась до первого этажа, толкнула тяжёлую подъездную дверь, выглянула, потом вышла. На улице было неожиданно тепло и безветренно — после морозной, колючей недели погода словно смилостивилась. С неба падал снег — крупными, пушистыми хлопьями, медленно и торжественно, как в кино.

Во дворе было пусто — ни души, только снег и тишина. Мусорные баки на этот раз стояли прямо на улице, почти на дороге, в ожидании мусоровоза. Лера опрокинула пакет в один из них, потрясла ведро, чтобы вся вонючая жидкость стекла, и уже собиралась идти обратно, как вдруг заметила на дороге, в двух шагах от баков, тёмное пятно.

Кошелёк.

Здоровенный, явно мужской, из толстой кожи, с какой-то стёртой, неразборчивой потрёпанной гравировкой на боку.

Лера замерла, огляделась по сторонам. Вокруг по-прежнему никого не было. Снег ещё не успел полностью запорошить находку, но её уже присыпало тонким слоем, следов же вокруг было слишком много, чтобы определить, кто и куда шёл.

Стоять на холоде было уже невмоготу. Лера подошла, наклонилась, подняла находку, отряхнула от снега и, уже не оглядываясь, юркнула обратно в подъезд.

***

Дома она бросила находку на тумбочку в прихожей, решив, что разберётся позже, а сама пошла на кухню — отмывать ведро, которое всё ещё пованивало. Промыла его мылом, водой, несколько раз слила в унитаз, затем присыпала дно стиральным порошком и уложила туда свежую газету.

Потом заварила чай, сделала бутерброд с маслом и сахаром, перекусила, и вернулась к кошельку.

Взяла его в руки, повертела, потом решилась и открыла.

Внутри, вопреки ожиданиям, не лежало ни визиток, ни удостоверений, ни фотографий. Только узкая, тонкая записная книжка в мягкой обложке, исписанная от руки. Почерк был разборчивый, компактный и даже какой-то суровый. Телефонные номера, короткие заметки, какие-то адреса. Лера пролистала книжку в поисках контактах «мамы» или «сестры», «жены», «дом», но там не оказалось ни одной зацепки.

А ещё в кошельке были деньги. Двадцать пять тысяч триста рублей. Внушительная сумма. Такой и в руках за раз она не держала никогда.

Лера уставилась на разложенные купюры, и в голове у неё зашумело.

Вот они, деньги.

Можно отдать Лапиной, и та, может быть, отстанет. Хотя бы на время. Можно купить себе нормальную одежду — джинсы или блузку, чтобы не ходить как чучело, вызывая смешки и косые взгляды. Можно просто спрятать их на чёрный день — и знать, что у тебя есть заначка, есть хоть какая-то опора в этом враждебном, шатком мире.

Но деньги-то чужие.

Папа бы точно искал владельца. Ни за что бы ни взял чужого. Он бы, наверное, пошёл бы по всем соседям, и ходил бы, пока не нашёл. Мама… мама, скорее всего, не стала бы искать. Сказала бы что-нибудь вроде «кому-то Бог дал, у кого-то взял» и что-то вроде «нам-то нужнее, Бог видит».

Но кошелёк явно не простой. Дорогой, кожаный, ручной работы, возможно. И деньги в нём лежат небрежно, мятые, засунутые как попало — не пересчитанные, не разглаженные. Словно владельцу всё равно, сколько их там. Словно он в них не нуждается.

В деревне всё было проще. В Знаменке потерянный кошелёк просто повесили бы на забор или положили на видное место — на лавку у сельсовета, на почтовый ящик. Владелец мимо пройдёт, заметит, да и заберёт. Красть и присваивать было неприятно: все друг друга знают, все на виду. Увидят, что ты ходишь в чужих перчатках, или что у тебя вдруг деньги появились, а ты ещё вчера занимал до получки, — и всё. Капец тебе. Изведут попрёками, затравят сплетнями, а может и по морде дадут.

Но это не деревня. Это Москва. Тут людей столько, что никто друг друга не знает. Человека можно увидеть один раз, а потом — всё, больше никогда в жизни не встретишь. И нравы тут другие, пожестче, как говорит мама. Если Лера сейчас выйдет и положит кошелёк на лавку — его просто подберёт кто-то другой, не такой сердобольный.

Человек, который его потерял, наверняка всё это понимает. И поэтому не идёт искать. Не видит смысла. Или вообще не заметил пропажи.

Кому-то не повезло. А ей повезло.

Хотя бы раз за всё это время. Хотя бы раз за всю жизнь.

Лера вернулась к окну, ещё немного постояла, глядя вниз, на пустой двор. Никого. Никто ничего не ищет. Только снег падает и падает, заметая следы. Она подождала ещё минут десять, для очистки совести, а потом смирилась с удачей. Должно же было и ей когда-то повести.

***

Потратила с час, расхаживая по квартире и изучая каждый её уголок. Это было странное, почти забытое ощущение — быть в доме одной, полностью одной, и не ждать, что в любой момент распахнётся дверь и войдёт мама. Квартира показалась ей совсем другой. Спокойной. Безопасной. Даже какой-то скучной.

Лера с азартом обошла все комнаты, заглянула во все шкафы и на все полки, нашла старый, ещё советский проигрыватель, накрытый кружевной салфеткой, и коробку с пластинками — в основном песни военных лет и какие-то оперы. Отнесла его в кладовку — всё равно не будут слушать. В кладовке обнаружился ящик с инструментами, моток бельевой верёвки и стопка пожелтевших журналов «Крокодил» за восьмидесятые. Ничего особенного, ничего пугающего, никаких висельников, и увы, никаких больше заначек.

Она даже несколько раз заходила в ванную, просто ради интереса включая и выключая воду и свет, и каждый раз всё было нормально. Кран больше не стонал и не плевался чёрной жижей. Вода шла ровная, прозрачная, без запаха. Труба под раковиной не гудела. Лампочка горела ровно, не мигая, и зеркало отражало только её саму — всё ту же бледную, растрёпанную девчонку в старой футболке. Никаких теней, никаких силуэтов, никаких двойников, смотрящих на неё через трещину.

Да и так, если посмотреть, в этой ванной не было-то и места, где можно было повеситься.

И мама была права — тут всё ещё слишком грязно и неухожено. Лера вдруг почувствовала прилив энергии — той самой, что обычно овладевал мамой в минуты тревоги. Захотелось навести порядок, отмыть, отскрести, сделать это место хоть немного своим, прогнать отсюда всё плохое, грязное и несчастливое.

Она сходила на балкон за ведром и тряпками, набрала горячей воды, поболтала там хозяйственным мылом, присыпала порошком хлорки и затеяла уборку. Не для мамы, не из страха перед её криками, а для себя. Это было довольно странно: всю жизнь мама заставляла её убираться, готовить, помогать по дому, и буквально недавно Лера всё это люто ненавидела. А сейчас это занятие показалось ей почти успокаивающим. Монотонная работа отвлекала от мыслей, давала иллюзию контроля над реальностью. Ты моешь пол — и видишь результат. Ты трёшь зеркало — и оно становится чистым. В мире, где всё летит в тартарары, это хоть что-то.

Она вымыла ванную, потом коридор, потом кухню. Почти оттёрла плиту от застарелого жира. Выбросила пустые бутылки, которые мама прятала под раковиной. Протёрла пыль на серванте и на подоконниках. Вытряхнула половики. Наработалась так, что даже заныла спина.

Снова заварила себе чай, сделала ещё бутербродов и застыла у окна, наблюдая за улицей. Колбаса была чертовски вкусной, она не могла остановиться, хоть какой-то прок вышел с этого Эдика.

Снег кончился, заметно потеплело, и народ высыпал на улицу. Малолетки лепили снеговиков и закидывали друг друга снежками — их визг и смех доносились даже сквозь закрытые окна. Молодёжные компании оккупировали лавки и детскую площадку, о чём-то спорили, смеялись, курили. Несколько мужчин и подростков резвились на хоккейной коробке, гоняя шайбу тремя клюшками на шестерых. От встретившей их с мамой напряжённости и общей смурности не осталось и следа.

Ей тоже захотелось бы туда, стать частью чей-то кучки, поздороваться и быть рядом, и так чтоб ей радовались.. Или хотя бы пройтись, подышать свежим воздухом, может быть, даже познакомиться с кем-нибудь, и не бояться встретить там какую-то Лапину. Но пока, видимо, было не время. Без нормальной одежды, без компании, без уверенности в себе — куда она пойдёт? Так и будет стоять столбом у стены, пока все вокруг веселятся.

Было скучно, хотелось чего-то сладкого, и она снова обратила внимание на кошелёк.

Можно сходить до ларька. Купить «Сникерс» или жвачку. Или газировку. Давненько в её жизни такого не было — простых, маленьких радостей.

Собралась быстренько, даже не стала смотреть в зеркало, чтобы лишний раз не расстраиваться, взяла из кошелька несколько купюр, и пошла на выход.

Спустилась по лестнице, снова выглянула, прежде чем выйти, и быстрым шагом пошла.

Мимо шёл дядя Миша, снова со своей старухой-матерью. Они двигались медленно, осторожно, синхронно переставляя ноги, словно были частью одного организма. Дядя Миша кивнул Лере, и старушка тоже поздоровалась, подняв на неё выцветшие, слезящиеся глаза.

— Лена, деточка, ты чего без шапки? — проворковала она, показывая то, что осталось от её зубов. — Простынешь ведь.

— Я — Лера, — в который раз поправила Лера, но уже без раздражения.

— Пойдём, мам, холодно, — дядя Миша мягко потянул старушку за руку, и они медленно побрели дальше.

Лера опустила глаза и пошла дальше.

— Чё потеряла? — поприветствовала её ларёчника, которая, как всегда, курила снаружи. Голос у неё был всё такой же холодный и надменный, словно каждое слово она выдавала как великое одолжение.

— Н… ничего, — ответила Лера, смутившись от такого приёма, сразу же пожалев, что вообще пришла.

Спрашивать, не искал ли кто кошелёк, перехотелось. Продавщица смотрела на неё как на оборванку, как на нищенку, как на одну из тех, кто вечно клянчит в долг до получки. Этот взгляд Лера уже научилась распознавать — так смотрели на них в деревне люди, у которых мама занимала деньги, и которым вернуть так и не удосужилась.

— Я за продуктами пришла, — пискнула Лера, немного вскипая внутри.

— В долг не дам, — так же, сквозь зубы, буркнула продавщица, даже не глядя на неё.

— Деньги есть, — важно сказала Лера, и от этого чувства — чувства, что она может заплатить, что она не попрошайка, — ей стало вдруг хорошо и горько одновременно.

— О как. Ну, пойдём.

Продавщица затушила сигарету о подошву сапога, зашла внутрь ларька, покопалась там, открыла окошко и застыла в ожидании. Глаза у Леры забегали по витрине — она жадно разглядывала шоколадки, жвачки, цветные пакетики с чипсами, яркие банки с газировкой. Всё это казалось ей невероятно соблазнительным, почти запретным.

— Хлеб, если свежий…

— Только утром подвезли, но уже не горячий. Булку? Половину?

— Целую. Ещё «Колу», «Сникерс»… и… и всё пока.

Глаза Леры всё ещё бегали по витрине, ей хотелось купить и попробовать вообще всё, но жадность и смутное, воспитанное годами лишений чувство меры отрезвили её. Нельзя тратить всё сразу. Нельзя привлекать внимание. Нельзя, чтобы кто-то догадался, откуда у неё деньги.

Продавщица скрылась в глубине ларька, считая сдачу и собирая заказ, но продолжала говорить — теперь уже чуть менее враждебно.

— А вы это… Лену такую не знаете? — вдруг спросила Лера.

— Тут Лен знаешь сколько ходит? Дом — пятьсот квартир ещё, и вон дома в округе все.

— Мама дяди Миши меня с ней путает. Вот я и подумала — может, знаете её.

— А… — протянула продавщица, и лицо её стало каким-то задумчивым. — Не, не помню, может и была такая.

— Понятно…

— А чё ты от старого-то человека хочешь? — продавщица вдруг усмехнулась, и в её голосе прорезалось что-то учительское. — Лера, Лена, Полена — тебе какая разница? У старухи память-то уже не та, вот и путает всех подряд. Ты не обращай внимания, здоровайся, да дня хорошего желай, тебе что сложно, что ли?

Она протянула Лере покупки, и та, расплатившись, рассовала всё по карманам — хлеб пришлось взять под мышку, он был ещё чуть тёплый и пах умопомрачительно.

— Может, сигарет ещё возьмёшь? — улыбнулась продавщица уже совсем по-свойски.

— Не-не, — замотала головой Лера. — До свидания.

— Заходи ещё.

***

Вернувшись домой, Лера выложила своё богатство на кухонный стол, открыла газировку, налила в стакан, не удержалась и откусила хлеб, прожевала и тут же запила. В горле зашипело, в нос ударило, и она в экстазе откинула голову, прислушиваясь к тому, как пузырьки лопаются на языке, и ощущая почти забытый, почти детский вкус.

Кайф.

Захотелось даже с кем-то всем этим поделиться. Во дворе всё ещё щёлкала шайба и доносился смех, такой близкий и такой далёкий… Тут она смеялась только когда была с Костей…

Нужно было взять у него номер телефона. Хотя он, наверное, и не дома — гуляет где-то с друзьями или на рынке, товар свой принимает. Хорошо было с ним говорить. И по телефону этому, наверное, тоже будет хорошо… Интересно, каково это — разговаривать с кем-то по телефону часами?

Лера вздохнула, доела хлеб, допила газировку и уставилась в тёмное окно. Скука возвращалась, заполняла комнату. Спать не хотелось. Телек включать не хотелось.

***

Стемнело.

По московским меркам — ещё не поздно, но за окном уже была глубокая, непроглядная тьма, подсвеченная только редкими фонарями. Сидеть дома становилось всё скучнее, тишина давила на уши, и Лера стала даже заглядываться на наполовину приконченную бутылку шампанского, которую мама забыла в холодильнике. Пойло было дешёвым, и наверняка мерзким на вкус, но оно сулило хоть какое-то приключение. Во всяком случае, так бы сказали её деревенские подружки.

Но пить в одиночестве, как мама, было как-то слишком тоскливо и вообще отвратительно и несуразно.

От нечего делать продолжила разбирать вещи. Нашла старый фонарик, ещё с деревенских времён. Проверила — работает, батарейки чудом живые. Нашла зажигалку — простую, пластиковую, с полустёртой наклейкой. И то, и другое сразу перекочевало в карманы её куртки — так, на всякий случай.

Телевизор упорно продолжал показывать муть — то концерт по заявкам, то политическое ток-шоу, то заунывные фильмы такого паршивого разряда, что вынести их было невозможно даже пару минут. Изображение прыгало, шло полосами, и удары кулаком по корпусу не помогали. Улица за окном опустела — наверное, из-за того, что похолодало. Смотреть стало совсем нечего.

Лера решила прогуляться.

Пока спускалась по лестнице, нашла на ступеньке почти чистую и не тронутую сигарету. Подобрала, осмотрела. Видимо, обронили по дороге, а может выпала из рук, и подымать стало стрёмно. Курить она не любила, хоть и давно распробовала. Можно было покурить под пьянку с кем-то из девчонок, из рук в руки, но курить одной её никогда не тянуло. Сама не зная зачем, она сунула сигарету в карман.

Вышла на улицу, потёрлась у подъезда, и довольно быстро поняла, почему людей на улице нет. Температура опустилась ещё ниже, лёгкий ветер превратился в убийцу ушей и ног в колготках. Идти назад не хотелось, и Лера снова дёрнула двери подвала.

Осторожно протиснулась между мусорными баками, включила фонарик, миновала лестницу.

Дошла до своего местечка. Картонка была на месте — никто не тронул, никто не нашёл. Это было приятно — знать, что, кроме квартиры, у неё есть ещё одно убежище, тайное, только её. Лера села на картонку, прислонилась спиной к холоднойстене, сунула сигарету в рот и зажгла зажигалку. Огонёк осветил ближайшие трубы, балки и паутину под потолком. Табак был сухой, дешёвый, дым драл горло, но именно этого ей и хотелось.

Почувствовать что-то непривычное.

Она сделала несколько затяжек, закашлялась, вытерла выступившие слёзы и вдруг улыбнулась — сама себе. Кашель скрутил её ещё сильнее, заставил встать на ноги, отшвырнуть от себя сигарету.

От земли веяло холодом, сидеть не хотелось и она снова пошла изучать окрестности и искать интересное.

Подвал, в общем-то, выглядел почти везде одинаково и был слабо приспособлен для прогулок. Грязь, мусор, осколки стекла. Лабиринт из бетонных перегородок, труб, закутков, исписанных стенами надписей. От странных вроде «стояк отопления» до привычных «Спартак – чемпион», признаний в любви, ругательства, и даже зачем-то нацистских символов. Смотреть было особо нечего. Ей хотелось узнать, как далеко тянется подвал, есть ли отсюда другие выходы, что скрывается в самых дальних, самых тёмных углах.

Луч фонарика выхватывал из темноты всё новые детали: ржавую кровать без матраса, прислонённую к стене; гору каких-то картонных коробок, размокших и спрессовавшихся в единую массу; старый велосипед без колёс, подвешенный к трубе на цепи, чьи-то грязные тряпки, сваленные в кучу.

Она вернулась назад, фонарик едва пробивал густой, почти осязаемый мрак. И вдруг что-то за трубами, на полу, блеснуло в свете фонарика — ярко, ало, неестественно.

Туфелька. Женская. Ярко-красная, лакированная, на высоком, тонком каблуке. Изящная, модная, совсем не похожая на пыльный, покрытый плесенью мусор из подвала. Она лежала на боку, глубоко за трубами, одна, и от неё веяло какой-то неуместной для этого места новизной. Словно её обронили здесь только вчера — или сегодня.

И зачем кому-то выкидывать такую новую вещь? И что вообще обладательница таких туфелек забыла в подвале?

Лера хотела подойти поближе, чтобы изучить находку, но побоялась измараться. И вдруг услышала звук.

Тонюсенький полускрип, полустон. Словно кто-то тихонько и осторожно открыл железную дверь.

Лера неловко отступила на шаг, камни под её ногами предательски зашуршали.

В подвале кто-то был.

И этот кто-то тоже её услышал.

Из темноты, оттуда, куда не доставал луч фонарика, донеслись тяжёлые гулкие шаги по лестнице вниз.

Ноги сами понесли её прочь. Не разбирая дороги, врезаясь плечами в бетонные перегородки, спотыкаясь о трубы. Где-то на середине лестницы поскользнулась, упала на колени, ободрала ладонь, но тут же вскочила и, не оглядываясь, одним рывком преодолела оставшиеся ступени. Протиснулась между баками, рванула дверь на себя, вылетела на улицу.

Морозный воздух обжёг лёгкие. Она стояла, согнувшись пополам, тяжело дыша, и смотрела на чёрный провал подвальной двери, ожидая, что сейчас оттуда кто-то появится.

Лера попятилась, потом развернулась и, уже не оборачиваясь, бросилась к своему подъезду. Взлетела на третий этаж, путаясь в ключах, открыла дверь, ввалилась в квартиру и заперлась на все замки.