Рост Толбери Мышь!

Мама вышла, не глядя на неё, унося мокрое бельё, Эдик пошёл спать дальше. Лера осталась одна, пытаясь прийти в себя и понять, что вообще происходит. Машинально она стала раздеваться, сбросила одежду у двери и начала искать в шкафу смену. В голове не укладывалось. Мама на неё так посмотрела…

Следы вчерашней драки. Каким-то чудом мама не заметила, но если заметит — будет ещё скандал, будет «я же тебе говорила», будет визит в школу, вытащат эту Лапину, и будет уже не просто «Мышь», а «Мышь-Полёвка». Как только об этом узнают, проблемы у неё будут не только с Лапиной. Уже со всей школой.

Лера метнулась к столу, куда после переезда перекочевали косметички и швейные принадлежности. Отчаянно зарылась в ящик, отбрасывая в стороны катушки ниток, пуговицы, сломанные заколки. Нашла тональный крем, вытащила с облегчением. Она пользовалась им последний раз года два или три назад, лет в тринадцать лет, когда лицо вдруг засыпало прыщами.

Достала из сумочки крохотное зеркальце и принялась за работу. Крем был старый, загустевший, ложился неровно, пятнами. Синяк под глазом он скрыл — не полностью, но достаточно, чтобы при беглом взгляде не бросалось в глаза. Ссадины на скуле и шее она тоже замазала, растерев крем пальцами до ощущения маски на лице. Расчесала волосы, распустила их — всё-таки так меньше видно выстриженный клок. Натянула джинсы и свитер с высоким воротом — чтобы скрыть порез на запястье и царапины на руках, и заодно выполнить желание матери: держаться тише и незаметнее.

В зеркале на неё снова смотрела чужая девочка — бледная, с неестественно ровным тоном лица, с лихорадочным блеском в глазах.

***

Завтракали вместе с Эдиком, будто бы ничего и не было.

Он сидел за кухонным столом в той же белой майке, но уже в брюках и носках, и пил чай, шумно прихлёбывая. Когда Лера вошла, он снова уставился — пристально, не мигая, будто она была ему что-то должна, и он ждал, когда она начнёт отдавать долг. Его глаза, тёмные, маслянистые, скользнули по её лицу, задержались на шее, спустились ниже, и Лера физически ощутила этот взгляд, как прикосновение. Ей захотелось прикрыться руками, но она заставила себя сесть за стол и уставиться в тарелку.

Мама успела приготовить завтрак — тосты из белого хлеба, поджаренные на сковороде до хруста, и яичницу с луком и даже колбасой. Запах был густой, домашний, уютный, и он легко переборол неприязнь к Эдику, заставив желудок её желудок скулить. Лера ела быстро, не поднимая глаз, откусывая маленькие кусочки и стараясь не думать об Эдике, и не мешать никому.

Эдик закончил первым.

Отодвинул тарелку, прокашлялся, прикрыв рот ладонью, встал, потянулся и подошёл к маме, стоявшей у плиты. Поцеловал её в щёку, и направился к выходу. Проходя мимо Леры, он как бы случайно провёл тыльной стороной ладони по её спине — от лопаток до поясницы, — легко, почти невесомо, но достаточно ощутимо, чтобы она вздрогнула и замерла с куском хлеба в руке. Лера резко повернулась, глядя на него вопросительно. Но Эдик уже развернулся и устремился прочь, в прихожую, не оглядываясь, будто был совершенно не при делах.

— Я сегодня на базу поеду, на собеседование, — сказала мама, не оборачиваясь. Она мыла посуду, и её голос звучал буднично, даже весело. — Буду после обеда, а может, и вечером, если на работу устроят сразу. Ты после школы как придёшь, немного порядком займись, Лерк, а то не успеваю я ничего, грязью зарастаем.

— Хорошо, мама, — пробормотала Лера, всё ещё поглядывая в прихожую.

— В школу не опоздаешь?

— Нет, мам… — вздохнула Лера, вспомнив о грядущих разборках и Лапиной.

— Точно нормально себя чувствуешь?

— Угу.

Мама выключила воду, вытерла руки полотенцем и повернулась к ней, уставилась, будто ожидая признания. На мгновение Лере захотелось притвориться, что она идёт на уроки, а потом вернуться домой, дождаться, пока мама уедет, и провести день в спокойствии и безопасности. Этот план показался ей спасительным, но прежде чем она встала, в голове вдруг созрел новый.

— Тут это, мам…

— Ну чего?

— Оказывается, учебники не все выдают. Некоторых в библиотеке нет. Нужно пятнадцать тысяч сдать, чтобы выдали полный комплект.

— Сколько-сколько?! — мама опешила и на несколько мгновений замерла с полотенцем в руке. — Они там совсем охренели, что ли? В Советах такого не было, всё бесплатно давали.

— Ну, вот так, — Лера стиснула пальцы под столом, молясь, чтобы обман удался. Она ненавидела врать, но это был единственный шанс получить деньги и, может быть, откупиться от Лапиной, и хоть что-то наладить в этой новой жизни.

Мама помрачнела, покачала головой, поставила тарелку на полотенце сушиться, и повернулась к Лере, скрестив руки на груди.

— Ну, дочка, придётся тебе как-то покрутиться пока. С одноклассниками позанимаешься, может, домой кого позовёшь учебники вместе почитать, заодно и сдружитесь. Нету у меня таких денег. И не знаю, когда будут. Нам ещё за коммуналку долг платить, и ремонт надо начинать делать поскорее, пока Инночка наша не передумала.

— А Эдик… — с надеждой протянула Лера, и тут же пожалела.

— А ты Эдику никто, дочка, — отрезала мама резко, стальным тоном. — Не надо его третировать. Нашла богатого дяденьку, ага! Эдик-то и мне не пойми кто — сегодня есть, завтра нет. А должна я ему быть не хочу, мне это не надо. Сами как-нибудь.

— Поняла, мам… — вздохнула Лера, опуская голову. Последняя надежда рухнула.

— А как у тебя дела в школе-то? Начала нагонять?

— Да. Тяжко пока что.

— Ну так, а кто тебе сказал, что будет легко? — мама смягчилась, подошла и погладила её по голове. Лера замерла, боясь, что пальцы наткнутся на выстриженный клок или следы побоев, но мама ничего не заметила. — Ничё, образуется всё, просто надо немного попотеть. И спать тебе надо начать нормально, а не шарахаться до ночи и с мальчиками обжиматься.

— Я не обжималась! — надула губы Лера. — И легла не поздно. Не могу я тут спать, мам. Трубы по ночам щёлкают, мерещиться всякое. Чертовщина какая-то.

— Ну, щёлкают и щёлкают, тебе жалко, что ли? Дом не новый, мы в таких ещё не жили.

— Мне тут не нравится… — пробормотала Лера, глядя в пол.

— Ха! — вспрыснула мама, и в её глазах загорелся лукавый огонёк. — Посмотрим на тебя летом, когда тут тусовки все эти молодёжные и концерты начнутся. Не нравится ей, как же. Вот буду тебе эти слова припоминать, когда тебя за уши уже не оттащить будет. Всё, коза, беги в школу. Некогда мне тут за тобой пелёнки стирать.

***

Лера поднялась, натянула куртку, замотала шарф, взяла сумку и вышла в подъезд. Настроение было мрачное, тяжёлое. Можно было пропустить школу, но какой в этом толк? Лапина никуда не денется. И не отстанет. Пересидеть не выйдет. Денег Лере не найти, да и не факт, что они помогут — Лапина может потребовать ещё, и потом ещё, до бесконечности. А значит, нужно найти способ дать ей отпор. Или смириться и стать «Мышью» навсегда. Такой «стрёмной», как сказал Костя, чтоб её вообще не трогали.

Что-то скрипнуло. Лера вздрогнула и увидела, как дворник снова роется в мусорном баке за приоткрытой дверью подвала, рядом со входом в подъезд.

— Здравствуйте, — машинально выдавила она из себя, когда он уставился на неё в ответ.

Дворник ничего не сказал и отвернулся, продолжая копаться в мусоре, словно искал там что-то ценное.

***

День развился странно.

Костя не явился на занятия, зато компания Лапиной была в полном составе, отсидела всё руке, но вела себя тихо, даже как-то подозрительно тихо. Что-то задумали, как пить дать.

На пятом уроке они всё же свалили, Лера смогла выдохнуть и досидеть всё уроки без происшествий. На всякий случай, она не торопилась, и задержалась на окошке у кабинета, ожидая пока толпа в коридорах и у гардероба рассосётся.

У неё даже поднялось настроение, но только до той поры, пока она не спустилась вниз, к гардеробу.

Всё ещё шла неделя дежурства параллельного класса, номерки выдавали девочки, который Лера видела на физре, и прямо возле окошка там теперь тёрлась и Лапина вместе со своими головорезами. Как-никак ждали её.

Лера пожалела, что сдала вещи, но делать было нечего, пришлось идти и забирать.

— Ну чё, Мышь? — подошла Лапина, когда Лера отдала номера. — Пятнашку принесла?

— Нет у меня денег, — ответила Лера тихо, но твёрдо. — И не будет. Отстань от меня. Или драться будем.

— Драться будем? — с ехидной улыбкой переспросила Лапина. — Разве тебя не научили, что драться плохо?

Лера замолчала, не зная, что ответить. Ей казалось, что драка — это именно то, чего хотела Лапина, но её слова были сказаны так таким тоном, что Лере стало не по себе. Головорезы Лапиной и не думали подходить, и Лапина просто спокойно стояла рядом, не хватала её и не пыталась задержать.

Принесли куртку, девочка из гардероба странно ей улыбнулась какой-то жестокой и издевательской улыбкой. Лера выхватила у неё куртку, быстро надела, и вдруг замерла.

В рукаве не оказалось шарфа. Не просто шарфа, а шарфа, который подарил ей папа несколько зим назад.

Лера подняла испуганные глаза на девочку в гардеробе, попыталась отыскать слова и задать вопрос, потребовать, но Лапина её опередила.

— В толчке твой шарф! — рассмеялась она. — Иди забирай, драчунья!

Со всех сторон раздался смех, и оглушил Леру.

Она всё не могла сложить в одно целое озвученные слова, переводила взгляд с Лапиной на гардеробщиц и назад, молясь, что они посмеются, скажут, что пошутили и отдадут.

И по глазам и смеху поняла, что не отдадут.

— Я же тебе русским языком сказала: пятнашку, — наклонилась к ней Лапина. — Доставай, где хочешь. Нет денег — иди на трассу, заработай, деревня. А нет — пеняй на себя. Драться я с тобой не буду. В толчок тебя всю засуну, и всем расскажу. Будешь потом отрабатывать, но уже не передо мной, а перед всей школой!

Страха не было.

Только какое-то оглушение и непонимание, и сквозь них уже рвалась ярость.

Можно было бить, плевать, совать жвачку, но топить то, что осталось от папы?..

Лера стиснула пальцы в кулаки до боли.

И вдруг набросилась на неё.

Уже не пощечинами била, кулаками, куда попадёт.

Лапина оттолкнула её умело, отошла к стенке, поднырнула под неё, и схватила, притянула к себе. Тут же налетела её свора — то ли помогать, то ли растаскивать.

— Жукова!

Классная воровалась в их драку, Лапина тут же отпустила, а Лера ещё пару раз умудрилась взмахнуть руками в воздухе, пока её держали. В ушах стоял шум, перед глазами пелена.

Классная схватила Леру под руку и потащила по лестнице. Лапина спокойно пошла вслед за ними, мерзко улыбаясь, когда Лера пыталась обернуться.

— Ну, и что у вас опять? — вздохнула директриса, оторванная от бумаг, когда их завели в кабинет. — Сколько можно, Лапина?

— А я чё? Эт она на меня напала! Там все свидетели! — тут же выпалила Лапина, тыча пальцем в Леру. — Я просто подошла спросить, почему она меня на физре мячом в лицо ударила и потом ещё пощёчину дала, а она на меня бросилась, как зверюга какая-то! Все видели!

Классная кивнула, поджав губы.

— Новенькая Жукова из деревни приехала, видимо там другие порядки, — сказала она сухо. — Никто детьми не занимается. Кошмар какой-то!

Лера всё ещё не могла отдышаться, и сказанное ещё больше помешало ей дышать. Она открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. На неё смотрели как на преступницу. Как на виноватую. Как на ту, кто всегда виновата, потому что чужая, потому что не такая, потому что не умеет кричать громко и убедительно.

— Жукова! — директор снял очки и потёр переносицу. — Я позвоню вашей матери. Вы меня вынудили. Нельзя так вести в стенах учебного заведения. Вы тут получаете образование! Знания и труд сделали из обезьяны человека, а вы тут кулаками машете! Я понимаю, мальчишки, у них всё там чешется, но вы-то девочка! Нельзя так себя вести!

Лера попыталась выдохнуть, собраться с мыслями и что-то начать говорить и объяснять, что она нормальная, что это Лапина всё начала и придирается к ней, что она забрала у неё дороге и испортила, но почему-то не смогла выжать из себя и звука. Классная вытолкнула их обоих в коридор. На лице Лапиной снова засияла неприятная ухмылка. Классная отпустила её, и отвела в сторону Леру.

— Домой иди, Жукова. На сегодня для тебя занятия закончены. Если такое повториться — будут закончены навсегда. В школу для дебилов и отсталых будешь ходить, поняла?

***

Ноги сами несли её по знакомому маршруту, сердце билось быстро и гулко, она почти не смотрела по сторонам, плакала, а в голове крутилась одна мысль: «Сейчас мама будет кричать».

Мама успела вернуться, вышла в коридор встречать, и Лера поняла, что до неё уже дозвонились. Лицо у неё было красное, глаза горели, губы сжаты в тонкую линию. Она стояла, скрестив руки, и смотрела на Леру так, словно видела её впервые.

— Ну, рассказывай, — голос мамы был ледяным. — Что ты там устроила? Драку? Прям в школе? Ты с ума сошла?

— Мам, она первая начала, цепляется ко мне! — выпалила Лера, и слёзы сами брызнули из глаз.

— Ты меня позоришь перед всей школой! — мама почти кричала, но сдерживалась, чтобы не услышали соседи. — Я тут из кожи вон лезу, чтобы тебя в люди вывести, а ты мне что устраиваешь? Драки, враньё, ночные гулянки с мальчиками! Ты что о себе возомнила?

— Я не гуляла! Я просто… — Лера всхлипнула. — Ты не понимаешь! Ты ничего не понимаешь!

— Всё я понимаю, — отрезала мама. — Иди в свою комнату и сиди там. Чтоб я тебя не видела до вечера. Уроки делай. А завтра пойдёшь в школу и извинишься перед этой девочкой. Поняла? И за ум возьмёшься. Дура малолетняя! Папкиного ремня на тебя нету!

Лера хотела возразить, но сил не было. Она молча кивнула, развернулась и пошла в свою комнату, хлопнула дверью.

Через некоторое время хлопнула входная дверь — пришёл Эдик. Она услышала его голос, мамин смех, потом разговор. Стены в квартире были тонкими, и Лера, сама того не желая, слышала, как мама жалуется ему на неё.

Эдик что-то отвечал — тихо, неразборчиво, — и мама снова смеялась, но уже как-то нервно, заискивающе.

***

Она не заметила, как уснула. Просто в какой-то момент темнота под веками стала плотнее, а голоса, её осуждающие, стихли.

Проснулась она от странного звука. Сначала не поняла, что это — ей показалось, что кто-то скребётся. Она приподнялась на локте, прислушалась.

Дверная ручка задрожала. Завертелась из стороны в сторону — сначала медленно, потом быстрее, с каким-то яростным, нетерпеливым усилием. Лера замерла, глядя на это, и вдруг отчётливо вспомнила: она не спала. Это не сон.

Дверь отворилась.

В проёме, освещённый тусклым светом из коридора, стоял Эдик. В своей белой майке и широких семейных трусах. В руке он сжимал согнутый вдвое ремень.

Эдик был пьян вусмерть. Это чувствовалось по тому, как он стоял — сгорбленный, покачивающийся, с неестественно блестящими глазами и капельками пота на лбу. Взгляд его был мутным, но при этом цепким, сфокусированным на ней. И в этом взгляде читалось нечто большее, чем просто пьяная дурь.

Он шагнул вперёд.

Лера вскрикнула. Тонко, пронзительно, как раненый зверёк. Вскочила с кровати и отпрыгнула к шкафу.

— Ты чё орёшь тут?!

В комнате вдруг оказалась мама. В халате, растрёпанная, с лицом, перекошенным от злобы и испуга. Она миновала Эдика, даже не взглянув на него, и застыла посреди комнаты, готовая то ли дать Лере пощёчину, то ли просто наорать.

— Эдик ко мне ломился! — пискнула Лера.

— Ты чего придумываешь тут? — мама наконец повернулась к Эдику, и Лера с ужасом увидела, как её лицо меняется — с гневного на растерянное, потом на виноватое. Она словно искала у него подтверждения, что Лера врёт.

Эдик и бровью не повёл. Его взгляд сфокусировался, а лицо осталось каменным. Он ничего не сказал. Только завёл руку с ремнём за спину и пожал плечами — мол, он не при делах. Жест был настолько спокойным, настолько уверенным, что Лера на мгновение сама усомнилась в том, что происходит.

— Видишь? — тут же вступилась за него мама, поворачиваясь к Лере. — Перепутал просто комнаты. Ломился он к тебе, ага, размечталась! С тобой чего происходит-то, а? У нас в семье не принято позориться и скандалить. Ну-ка, бегом спать! И чтоб я больше этого не слышала!

Мама схватила Эдика за руку и потянула за собой, что-то воркуя ему на ухо — извиняясь, успокаивая, — а он шёл за ней послушно, как большой, опасный пёс, которого вовремя отдёрнули от добычи. Дверь за ними закрылась. В квартире снова стало тихо.

Лера осталась стоять, прижавшись к шкафу. Её трясло. Она смотрела на закрытую дверь и не могла заставить себя пошевелиться. Ей казалось, что стоит ей сделать шаг — и дверь снова откроется, и Эдик вернётся, на этот раз без свидетелей.

Сил больше не было находиться здесь.

Она не знала, сколько времени просидела вот так, вцепившись в ручку шкафа, прислушиваясь к каждому шороху. За стеной, в маминой комнате, сначала слышались голоса — мамин, быстрый, виноватый, и его, низкий, односложный. Потом всё стихло. Скрипнула кровать. Потом ещё раз. И тишина.

Лера подождала ещё немного — для верности. Потом тихо, как мышь (и прозвище вдруг показалось ей не обидным, а точным — да, она Мышь, маленький серый зверёк, который умеет прятаться и выживать), оделась. Натянула свитер, джинсы, надела сапоги. Собрала в сумку учебники, тетради, тональный крем. Выскользнула за дверь и аккуратно, без единого щелчка, закрыла её за собой.

В подъезде было темно и холодно. Лампочка так и не горела. Она спустилась по лестнице, держась за перила, вышла во двор и остановилась, втянув морозный воздух. Он обжёг лёгкие, но принёс странное облегчение. Здесь, на улице, под открытым небом, она хотя бы могла дышать.

На улице было темно и пусто. Окна домов не горели, фонари светили блёкло, и их жёлтый свет разливался по снегу рваными лужами. Вдалеке слышался шум редких машин, но здесь, во дворе, царила тишина, которую нарушать было даже как-то боязно.

Сначала она дуала пойти на лавку, где сидела с дядей Мишей или найти какое-то укромное место за гаражами. Но, постояв пару минут и почувствовав, как холод пробирается под куртку и начинает грызть уши, не прикрытые шарфом. Долго на таком морозе она не выдержит. Замёрзнет насмерть, как те бомжи, о которых рассказывали в новостях. Место, которое показал Костя — лифт в соседнем доме, — она не запомнила, да и ночью в чужой подъезд соваться было страшно.

Она повернулась обратно к своему подъезду, думая, что, может, всё-таки вернуться, и что она делает глупость. Пересидеть ночь на лестничной клетке на верхнем этаже или попробовать Костин фокус с лифтом, может и тут он сработает. А может просто пойти домой. Подпереть дверь столом… Её взгляд зацепился за соседнюю дверь. Та, что вела в подвал. Она была приоткрыта, и замка на ней не было.

Сама не зная зачем, Лера подошла ближе, положила пальцы на ледяную металлическую ручку, потянула на себя. Дверь со скрипом, но без особого сопротивления, открылась.

В небольшом тамбуре, освещённом тусклой лампочкой где-то в глубине, стояли мусорные баки на колёсиках. За ними виднелись очертания бетонных перил и лестницы, круто уходящей вниз, в темноту. Лера постояла в нерешительности, прислушиваясь. Где-то в глубине вылилась вода и тут же затихла. Больше ни звука.

Она заставила себя шагнуть вперёд, протиснулась между баками, стараясь не задеть их и не нашуметь, и начала спускаться. Лестница была сделана криво, и Лера едва не убилась, пару раз оступившись и потеряв равновесие.

Внизу было теплее, чем на улице, считай как в подъезде. Пол земляной, усыпан мелкой галькой, которая хрустела под ногами. Из него, как гнилые зубы, торчали бетонные сваи и основания стен, исписанные и исцарапанные — какими-то ругательствами, именами, годами. На стенах хаотично висели провода, а вдоль пола тянулись трубы — ржавые, потные, с каплями конденсата. Воздух был спёртый, пахло плесенью и едва ощутимо какой-то химической отравой.

Лере послышался шорох — где-то слева, в темноте. Она замерла, прислушалась. Тишина. Она постояла так с минуту, пытаясь понять, одна ли она тут, не живёт ли в подвале кто-то ещё — бомж, дворник, кошка, или стая крыс. Шорох не повторился. Может, показалось.

Она шагнула вперёд и тут же столкнулась лбом с низко висящей трубой. Зашипела, выругалась, схватилась за ушибленное место, на глазах выступили слёзы, какое-то время простояла, пока боль не утихла.

В углу, у подножия лестницы, она заметила кучу вещей дворника: мятые картонные коробки, банки с краской, слипшиеся кисти, какие-то инструменты, смотанные шланги. Ничего полезного или ценного, но одна картонка была достаточно большой и чистой. Лера взяла её, отряхнула от пыли, сложила пополам и понесла вглубь подвала, в боковое ответвление. Там было темнее, но зато дальше от входа, спокойнее.

Она прошла несколько пустых «комнат» — отсеков, разделённых бетонными перегородками, — и остановилась в одной из них, в той, что была почище. Положила картонку на земляной пол, сверху поставила сумку, села рядом, прижавшись спиной к стене.

Было ужасно от мысли, что ей приходится прятаться здесь, в подвале, как загнанному зверю. Но тут было тихо. Никто не ломился к ней в дверь, никто не смотрел голодными глазами, никто не требовал денег и не бил по лицу. Она закрыла глаза, опёрлась подбородком на колени и стала ждать утра.