Рост Толбери Мышь!

Ещё один покойник. Висельник у них в квартире, мужик этот, девочка пропала. Мрут, как мухи в этой Москве.

До неё вдруг дошло озвученное время. Она же опоздала. Два прогулянных урока — уже плохо, мама всё равно узнает, и устроит взбучку, но не такую, как за пропущенный целый день.

Она пошла прочь со двора, не оглядываясь. За спиной хлопнула дверца скорой, завёлся мотор, и скорая, не включая сирены, медленно выехала со двора.

***

В школе она привела себя в порядок в туалете на втором этаже — умылась ледяной водой, прополоскала рот, пригладила волосы. Синяк под глазом расплылся и пожелтел, стал менее заметным, но всё ещё бросался в глаза. Лера снова нанесла тональный крем — хоть чуть-чуть поможет. Губа всё ещё была припухшей, но уже не такой красной, зимой и не заметно, всё равно, что простуда.

Она подождала звонка на перемену, смешалась с толпой, текущей из одного кабинета в другой, и вошла в класс последней, уже после звонка, надеясь, что учительница не обратит внимания.

Застыла в дверях.

Её место на первой парте, рядом с тихой девочкой в очках, было занято. На нём сидела другая — Лера её раньше не видела. Худенькая, с коротко стриженными волосами, бледная, почти прозрачная, с тёмными кругами под глазами. Одета плохо, вещи явно не по размеру, вся закуталась в свитер. На парте перед ней лежала только одна тетрадь и ручка, учебника не было.

Лера замерла, не зная, куда сесть. Свободных мест остались только два — рядом с компанией Лапиной на задней парте и рядом с Костей у окна.

— Мышь! — раздался шёпот откуда-то сзади, и кто-то хихикнул.

Лера стиснула зубы. Костя, сидевший у окна и крутивший в руках авторучку, вдруг поднялся, вышел из-за своей парты, и жестом пригласил её сесть рядом.

Учительница обернулась, бросила короткий взгляд на Костю, потом на Леру, и снова повернулась к доске. Ей было всё равно.

Лера прошла к окну, села, не глядя на Костю. Сердце колотилось. Она чувствовала спиной взгляды Лапиной и её компании — тяжёлые, злые.

— Спасибо, — прошептала она, доставая тетрадь.

Костя безразлично пожал плечами.

Лера уткнулась в тетрадь, делая вид, что слушает учительницу. Та бубнила про экономическую политику, но в голове крутилось другое.

— Кто это? — спросила она, кивнув в сторону незнакомой девочки на первой парте.

— Марина, — Костя понизил голос почти до шёпота. — А, ты ж её не видела… Она редко ходит. Болеет. Рак у неё. Думали, уже не придёт. А она пришла. В том году классом всем к ней ходили несколько раз, а вот этом уже не ходим чего-то.

— А… — Лера не знала, что сказать. Она смотрела на худенькую спину Марины, на её острые лопатки, проступающие сквозь свитер, и чувствовала странную, щемящую жалость. Свои проблемы вдруг показались ей мелкими, глупыми.

— Э, а ты чё Мышь-то у себя посадил, защитник? Мы ей место-то зачем выделили? Не боишься зашквариться? — раздался сзади раздражённый, приглушённый голос Лапиной.

— Всё с Лерой нормально, — не поворачиваясь, спокойно ответил Костя, будто макнув Лапину лицом в грязь. — Это ты стрёмная, не понятно чё из себя строишь.

— Ты чё, попутал базар? — пробасил громила.

— Могу себе позволить, — так же спокойно ответил Костя. — Можем ещё раз выскочить раз на раз, если есть желание. А толпой на меня прыгнете — я своих приведу.

— Нефоров, что ли? — с вызовом хихикнул усатый.

— Цыган с рынка. Сам у них спросишь — нефоры они или нет, — в голосе Кости появилась лёгкая, холодная угроза.

На секунду в классе воцарилась тишина. Даже учительница, кажется, прислушивалась, хотя продолжала писать на доске.

— Это с каких пор за тебя цыгане впрягаются? — буркнул громила уже тише.

— Тебя ебать не должно, — отрезал Костя.

Разговор заглох. Лера почувствовала, как напряжение в классе спадает, но не до конца. Она обернулась — и встретилась взглядом с Лапиной. Та сидела, скрестив руки на груди, и смотрела с холодной ненавистью.

Лера отвернулась. Руки дрожали. Она сжала их в кулаки под партой, впилась ногтями в ладони, и боль немного отрезвила.

Костя сидел спокойно и черкал на полях тетради каких-то чёртиков с рогами.

***

Оставшиеся два урока сокращённого субботнего дня прошли спокойно. Лапина больше не лезла, компания её сидела тихо, за спиной Кости было куда спокойнее, и Лера даже смогла немного поучиться. Костя всё так же сидел в своих мыслях, чертил что-то, а на последнем уроке и вовсе слушал плеер.

Когда прозвенел последний звонок, они неспешно собрались и пошли к гардеробу. Костя забрал свою куртку — длинное чёрное пальто, похожее на военную шинель, — и они вышли на крыльцо.

— Ты чего не учишься-то? — тихонько спросила его Лера.

— Ха, — широко улыбнулся Костя. — А ты чего думаешь из меня юрист или врач выйдет? Не выйдет, я давно знаю. Как-нибудь доучусь, и найду себе дело.

— Какое?

— Если б знал, уже б не ходил в школу… А, малая, чуть не забыл! — Костя вдруг сдвинул рюкзак с плеча, залез в него и вытащил кассету и сложенный в несколько раз лист бумаги. — Держи. Подгон тебе.

Лера взяла подарки, удивлённо рассматривая. Кассета с яркой наклейкой — «Кино», Лист оказался плакатом — чёрно-белым, с размытыми лицами и какими-то странными символами на английском, настолько зарисованными, что их было уже не узнать.

— Что это? — спросила она, не зная, смеяться или серьёзно благодарить.

— Чтоб деревней не называли. Приобщайся к культуре, ты ж в столице теперь. Во, «Кино», ваще заслушаешься. Ну и плакат тебе, а то комната у тебя, небось, пустая и стрёмная.

Лера смутилась.

— У меня и плеера-то нет…

— Нет кассетника? — Костя удивлённо поднял бровь. — Как ты живёшь вообще без музыки? Ну ладно, порешаем. Будешь должна, но мы придумаем, как тебе отработать.

Он неловко улыбнулся, будто сказал глупую шутку, Лера неуверенно улыбнулась в ответ. На секунду показалось, что между ними пробежало что-то тёплое, почти дружеское.

— До дома проводить? — спросил Костя.

— Не хочу домой, — вздохнула Лера, и улыбка сползла с её лица.

— Ну… тогда давай до рынка прошвырнёмся, перекусим чего-нибудь. Я угощаю, — добавил он, увидев её сомнения. — Бабки есть. Хычин знаешь, что такое?

— Не знаю.

— Ну вот и узнаешь. Пойдём, тут неблизко, как раз нагуляешься.

***

Они вышли к дороге, остановкам, каким-то магазинам и вполне себе симпатичному проспекту. Костя шагал быстро, широко, и Лере приходилось почти бежать, чтобы не отставать. Но это было даже хорошо — движение согревало, отвлекало от мыслей.

Рынок оказался огромным — ряды палаток, лотков, прилавков, наваленных друг на друга. Торговцы кричали, зазывали, торговались до победного. Пахло жареным мясом, луком, специями, бензином и дешёвой парфюмерией. Лера никогда не видела такого скопления людей и товаров. Ей стало даже немного дурно.

Костя уверенно провёл её между рядами к небольшой палатке, до ларька-закусочной, постучал в окошко, сделал заказ, дождался готовности и отвёл её к круглому столику на улице под большим зонтом.

Хычин оказался большой, румяной лепёшкой, разрезанной на четыре треугольника. Внутри — сочное мясо, лук, зелень, и всё это пропитано маслом и соком. Лера откусила и чуть не застонала от удовольствия. Горячее, сытное, вкусное. Она ела быстро, почти жадно, обжигаясь, и Костя смотрел на неё с лёгкой усмешкой.

— Ну чё, деревня, как тебе заморское лакомство?

— Офигеть как вкусно, — пробормотала Лера с набитым ртом и тут же смутилась. — Спасибо.

— Да не за что.

Они ели молча, пили чай из пластиковых стаканчиков, и Лера впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на покой. Просто сидеть, есть, не думать о Лапиной, о маме, об Эдике, и мертвецах в квартирах. Просто быть. Вот бы Москва всегда была такой.

— Лер, мне тут заглянуть надо по делам, — сказал Костя, доедая последний кусок. — Ты тут потрись, посмотри чё-нить, а я вернусь минут через пятнадцать, договор?

— Хорошо, — кивнула Лера.

Костя ушёл, быстро растворившись в толпе. Лера выкинула стаканчики и салфетки в мусорку, прошлась по рядам, разглядывая одежду, обувь, косметику — всё то, чего у неё не было и, наверное, не будет. Цены были какие-то безумные, она таких денег в жизни-то и не видела. Пара джинсов стоила как бабкина пенсия за полгода.

Она засмотрелась на яркий свитер в витрине и вдруг почувствовала, как кто-то схватил её за руку — цепко, костляво, неожиданно. Лера дёрнулась, обернулась и увидела старуху, морщинистую, с цветастым платком, золотыми зубами. Цыганка. Рядом стояли ещё две — помоложе, но такие же неприятные, с чёрными глазами-бусинками.

— Дай погадаю, красавица! — голос цыганки был скрипучим, но вкрадчивым. — Большая любовь тебя ждёт! Дай ручку, всё расскажу!

Лера попыталась выдернуть руку, но не смогла. Пальцы цыганки схватили её как клещи. Она вдруг почувствовала странную слабость, будто всё тело налилось свинцом. Глаза цыганки — чёрные, бездонные, как колодцы, — затягивали, не давали отвести взгляд. Лера смотрела в них и не могла пошевелиться.

Улыбка на лице цыганки вдруг исчезла. Глаза её ещё больше впали в глазницы, стали мёртвыми, как у покойницы. И совсем другим голосом — хриплым, низким, почти мужским — она прошипела:

— Не-ет… не будет у тебя любви. Только страх... Колесо крутиться. Мамка твоя приворожила… вот он и сгинул. В канаве лёг и умер, снег уже лежал и его присыпал. Найдут скоро, не в своей могиле зароют. Пошла расплата. Всё теперь сгинете. Её бутылка заберёт, а тебя — самозванец. Чёрный человек. Чёрный, как копоть... В колокол звонит! По тебе звонит! Идёт за тобой! Идёт, видит тебя, уже скоро…

Голос цыганки сорвался на хрип, она закашлялась, забилась, но не отпускала руку Леры. Две другие цыганки стояли молча, бледные, с расширенными глазами, и не вмешивались.

— Сдохнешь! — закричала старуха, захлёбываясь слюной. — Сдохнешь! Будешь жить в трубах! В трубах будешь жить!

Пальцы её сжались ещё сильнее, впились в кожу, и Лере показалось, что она чувствует, как ногти входят в мясо. Боль отрезвила, вернула в реальность. Она резко дёрнула руку, вырвала её из захвата, отшатнулась, и со всей силы ударила цыганку ладонью по лицу — не соображая, что делает.

Старуха отшатнулась, едва не упала, и Лера испугалась, что сейчас на неё набросятся все трое. Но они не набросились. Стояли, смотрели на неё с каким-то странным выражением — не злым, а испуганным, даже почтительным. Потом медленно, не говоря ни слова, развернулись и ушли, растворились в толпе, будто их и не было.

Лера стояла, тяжело дыша, и смотрела им вслед. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело.

— Лер? Ты чё?

Она обернулась. Костя стоял в двух шагах, настороженно глядя на неё.

— Ничего, — выдавила она. — Цыганка привязалась.

— А, эти. Ты им сразу говори, что проклянешь, и что бабка у тебя колдовала, и к чёрту шли, быстро отстанут, суеверные и дурные. Ты конечно сама ещё, зенками своими деревенскими наивными хлопаешь, вот к тебе и докопались…

Костя был какой-то напряжённый, взбудораженный, улыбка была нервной. Он оглянулся по сторонам, сунул руки в карманы пальто.

— Мне надо ещё отойти, товар принять, раскидать по адресам. Ты сама домой сможешь дойти? Это вот в ту сторону.

— Смогу, — кивнула Лера, хотя домой идти не хотелось. — Какой товар?

— Да всякий. Шмотки, шампуни, химию. Я ж говорил — батьки нет, вот подрабатываю. Мать одна не тянет.

Костю отпускать совсем не хотелось, но видно было, что ему правда пора.

— Ну бывай, — сказал Костя и вдруг, неловко, порывисто притянул её к себе и обнял за плечи. Лера замерла на секунду, потом обняла в ответ.

— Спасибо, — прошептала она.

— Да не за что, — отстранился Костя. — Снюхаемся позже.

Он развернулся и быстро пошёл к двухэтажному зданию в глубине рынка, где у входа топтались какие-то хмурые люди в чёрных куртках. Лера посмотрела ему вслед, потом повернулась и побрела к выходу с рынка.

***

На обратном пути она встретила дядю Мишу. Он шёл неспешно, прихрамывая и выбирая дорогу, да ещё поддерживал под руку маленькую сгорбленную старушку в пуховом платке. Старушка была совсем древняя — пригнутая к земле временем и нелёгкой жизнью, лицо в морщинах, глаза выцвели и смотрели куда-то внутрь себя, ноги еле передвигались мелкими, шаркающими шажками. Дядя Миша вёл её бережно, как ребёнка.

— Здравствуйте, — сказала Лера, поравнявшись с ними.

Дядя Миша просто кивнул, не глядя на неё, а старушка вдруг остановилась, подняла голову, уставилась на Леру мутными глазами. И вдруг улыбнулась, искренне так и тепло.

— О, Лена вернулась! — проворковала она. — Чего ж ты не сказала, что к родителям уедешь, волновалась я…

— Я — Лера, — Лера растерянно посмотрела на дядю Мишу.

— Это мама моя, — пояснил он, негромко. — Совсем уже старушка, соображает плохо. Не обращай внимания. Если обознается — просто поздоровайся и всё.

— Понятно, — кивнула Лера, хотя поняла не всё.

— Пойдём, мам, — дядя Миша потянул старушку за руку. — Холодно.

— Лена вернулась, — продолжала улыбаться старушка.

Они медленно пошли дальше, а Лера смотрела им вслед, чувствуя странную, щемящую тоску. Мама была не в порядке, но сын, даже сам болея, заботился о ней, так чутко и трогательно. А когда Лера не в порядке её только ругают. Хорошо хоть шлангом от стиральной машинки стегать перестали.

Лера уставилась на свой дом, который выглядел ещё более мрачно, чем в первый день. На этот раз над ним вилась стая воронов. В голове снова прокрутились жуткие слова цыганки.

Домой не хотелось, она уже зашла во двор и шла мимо лавок, где сидел выводок местных старушек, и о чём-то спорили. Сама не зная зачем, Лера остановилась возле них.

– П… простите, – старушки замолкли, словно курицы на зерно повернули на беспокойные головы и замерли. – А вы тут ничего странного не замечали?

– Как это не замечали? – вывалила на неё глаза одна из старушек, хватаясь за крестик. – Тут место проклятое! Воронка чёрная над головами! А ещё девчонки пропадают, и маньяк завёлся!

– Какой маньяк? – опешила Лера.

– А не говорят какой, – холодно фыркнула средняя и отвернулась. – Спецом, чтобы мы и не знали от кого бежать, случись чего. Ловим, говорят, не мешайте. Вечером только не ходите по парку, и с остановки, чтоб мужья и отцы встречали. Ага. А у кого отца нету, им что делывать? Новости посмотришь – всё в этих маньяках. Мужиков нет, только одни маньяки и осталися! Вот до чего народ довели!

– Да нет никакого маньяка, участковый же сказал, – буркнула тучная. – В Союзе не было, и сейчас нету. Враки.

Старушки выглядели одна неадекватней другой, и Лера немного пожалела, что подошла к ним.

– А у вас тоже вода странно бывает идёт? Трубы щёлкают? – спросила она о том, что её волновало.

– А трубы разворовали, милочка. Когда на новые насобирают, кто ж его знает. Времена тяжёлые.

– Понятно, – вздохнула Лера. – А с мамой дяди Миши что?

– В смысле что? Померла что ли? – оживились старушки.

– Нет, сегодня видела, не в себе она, да?

– Ты до её годков доживи, тоже не в себе будешь, – рассмеялась тучная. – Хорошо сын нашёлся и присматривает за ней, не то что у некоторых. Олег-то вон мой, хоть бы раз в год объявился. Помру скоро, а так и не поговорили нормально.

***

Не зря ей не хотелось домой.

Как в воду глядела. Мама и Эдик никуда не выходили, вчерашняя попойка продолжилась и только набирала обороты.

Мама сидела за столом в том же халате, что и утром, перед ней стояла наполовину пустая бутылка портвейна и грязная тарелка. Глаза у неё были мутные, красные, но она ещё держалась — не спала, не ушла в беспамятство.

На диване в зале, вытянувшись во всю длину и свесив руку до пола, спал Эдик. Он был в одной майке и трусах, ботинки валялись под столом. Храпел так, что стены дрожали.

— Пришла? — мама подняла на неё тяжёлый взгляд. — Где шлялась?

— В школе была, — тихо сказала Лера, снимая куртку. — Потом уроки пошла делать к однокласснице, как ты и сказала.

— Смотри мне, — мама отпила из стакана, поморщилась.

— Всё хорошо мам, я пойду дальше уроки делать, — буркнула Лера, не желая видеть маму такой, и пошла в свою комнату.

Она закрыла дверь, села на кровать и уставилась в стену. Только она увидела маму пьяной, как силы у неё словно все высосали. Слова цыганки снова зазвучали в голове.

«Бутылка заберёт».

«Все сгините».

***

Вечер тянулся медленно, вязко. Мама выпила ещё, потом уснула прямо за столом. Эдик так и не проснулся. Лера сходила на кухню, поела холодной картошки из кастрюли, запила чаем. Вымыла посуду — не потому, что хотелось, а чтобы занять руки, и чтобы у мамы не было повода с ней скандалить. Потом вернулась в комнату, легла на кровать, уставилась в потолок.

Через какое-то время снова зазвонил телефон. Лера ждала, что встанет мама. Но мама не вставала. Звонок продолжался — пять гудков, десять.

Лера поднялась, вышла в коридор, сняла трубку.

— Алло?

Тишина. Гудки. И чьё-то дыхание — неглубокое, частое, с присвистом. Кто-то слушал её, не отвечая.

— Алло! — повторила она громче. — Что вам нужно?