Рост Толбери Мышь!

Глава 4

Затрещал будильник.

Вынырнув с глубины тяжёлого и плотного сна, она попыталась найти его в темноте. Пошарила пальцами, неловко сбила его с тумбочки, он упал на пол с глухим стуком, но трещать не перестал — наоборот, сделался только громче и назойливее.

Как же это бесит.

Она подтянулась к краю кровати, свесилась вниз, нащупала проклятую штуковину. На мгновение представила, как сворачивает ей шею, словно курице, — с хрустом, дав волю всей своей злобе и ярости. Заткнула его, нажав на кнопку, отшвырнула в угол, где он стукнулся о плинтус и затих.

От резкого движения порез защипало, она посмотрела на руку: под засохшей корочкой запеклась тёмная кровь, а вокруг кожа покраснела и припухла.

Сна она не помнила, но впечатление внутри было такое, будто бы она снова дралась с этой Лапиной, и била её так от души, что их растаскивали, и хотелось ещё раз броситься и бить, бить, бить.

Это чувство постепенно отпускало её, вместе с успокаивающимся дыханием, и она снова постепенно осталась без сил.

Спустила ноги на холодный пол, поёжилась. Подошла к окну, откинула занавеску и всмотрелась в тёмное пространство улицы. Там, внизу, брели люди. С высоты третьего этажа они казались сонными муравьями — маленькими, жалкими, которых выгнали работать на холод и назад запустят только к вечеру. Они двигались торопливо, сгорбившись, пряча лица в воротники и шарфы, и в их движениях не было ни капли жизни — только усталая, механическая обречённость. И она, похоже, тоже превращается в одно из этих созданий.

Она отошла от окна, задёрнула занавеску.

В школу идти не хотелось. И оставаться дома с пьяной мамой тоже.

Побрела в ванную.

Включила свет — лампочка вспыхнула, зажужжала и загорелась ровным, мёртвенно-жёлтым светом. Взглянула в треснувшее зеркало — и вздрогнула.

На неё смотрела незнакомка.

Бледная, похудевшая, с впавшими, обведёнными синевой глазами, растрёпанная, в измятой, застиранной ночнушке, которая была ей велика и висела мешком. Она была похожа на призрака или на зловещую мертвячку из фильма ужасов, которые не стоило смотреть перед сном. Не мудрено, что к ней цепляются. Все такие модные в школе, нарядные, с хорошей кожей и волосами, а она… лахудра. Чучело.

Мышь.

Как смогла, привела себя в порядок. Умылась ледяной водой из-под крана. Расчесала волосы, стараясь прикрыть выстриженный клок.

Заглянула на кухню.

Там было пусто и грязно. Мыть посуду и убирать со стола мама не собиралась. И всё что там было уже начало вонять.

Хотелось есть, но рыскать по этой помойке не хотелось сильнее.

Появились мысли пошариться в карманах у этого Эдика или мамы, взять немного, совсем чуть-чуть — просто на обед в школьной столовой. Она представила, как засовывает руку в чужую дублёнку, висящую в прихожей, нащупывает бумажник, вытаскивает мятую купюру или выскребает мелочь. Но тут же отогнала эти мысли. Ловили её уже на таком.

Ладно. Что-нибудь придумается.

Из-за закрытых дверей зала послышался шум — скрип кровати, приглушённый мужской голос, мамин смех. Лера быстро засобиралась, натянула куртку, замотала шарф до самого носа, схватила сумку и выскочила прочь, в подъезд, в холод, в серое утро.

***

Она шла в школу окольными путями, петляя дворами, стараясь не выходить на открытые пространства. С этой Лапиной ещё предстояло разобраться, но сегодня у неё сил на такие встречи не было.

Почти дошла. Осталось только выйти из-за угла гаражей, пересечь школьный двор, подняться по обледенелым ступенькам, и она на месте.

Сзади раздались быстрые шаги, и пинок под зад свалил её в снег.

— Попалась, Мышь!

Было не то что бы больно, но испугалась она сильно. Утренняя ярость куда-то подевалась и спряталась, Лера оцепенела вся, и не понимала, что ей делать.

Второй пинок прилетел по заднице, подумала, что нужно закричать, но из горла возник только придурошный тонкий писк. Её схватили за шиворот, рывком поставили на колени, и тут же снова ударили. Она попыталась вырваться, но руки усатого держали крепко. Лапина стояла перед ней, уперев руки в бока, и улыбалась — нехорошей, предвкушающей улыбкой. На её щеке всё ещё краснел след от вчерашнего мяча. Громила стоял у неё за спиной, смурной и сосредоточенный, просто курил и не вмешивался.

— Ну чё, нищебродина? Думала, я забуду? Думала, тебе это с рук сойдёт?

Она замахнулась, и со всей силы дала пощечину, словно била по волейбольному мечу. В голове зазвенело, Лера зажмурилась, сжала зубы. Слёзы сами брызнули из глаз — не от боли, от унижения.

— Смотрите, ревёт уже! — засмеялся сзади усатый. — Мышь мокрая!

— Кошелёк где? — рявкнула Лапина, снова занося руку для удара.

— Нету у меня!

— Чё, даже касаря нету? — лицо Лапиной вытянулось то ли от удивления, то ли от разочарования. — Нищебродка, ё-маё! И чё с тобой делать?

В животе у Леры вдруг громко зарычало то ли от голода, то ли от страха.

Лапина замерла, прислушалась. Потом расхохоталась — громко, заливисто, запрокинув голову.

—Это чё такое щас было?! Ты что, на меня рычишь, Мышь! Фу! Плохая Мышь!

Леру снова ударили — на этот раз по затылку, несильно, но обидно, так, что голова дёрнулась вперёд. Она уже не плакала — просто стояла на коленях в снегу, опустив голову, и ждала, когда это кончится.

И тут раздался голос — ленивый, с хрипотцой, совсем близко:

— Э, вы чё тут творите?

Лера подняла глаза. В нескольких шагах от них стоял Костя — тот самый неформальный парень с последней парты. В руке он держал незажжённую сигарету и смотрел на происходящее с выражением брезгливого любопытства, словно увидел что-то отвратительное, но уже не может отвести глаз.

— Чё палишь-то? Иди отсюда! Мешаешь! — гавкнул на него лысый громила.

— Чем мешаю? — без страха отмахнулся от него Костя. — А чё трогаете-то её? Мышь же. Самим-то не стрёмно?

— А ты чё, впрячься за неё хочешь? — громко пробасил лысый, угрожающе набычившись.

— Да больно надо мне, — холодно улыбнулся Костя. — Нам с ней ещё весь день сидеть. А вы её в грязи валяете тут. А если обоссыться? Нашли бы кого хоть с деньгами, или кто за себя постоять может. Стрёмно же.

Громила переглянулся с Лапиной. В их глазах мелькнула неуверенность — Костя был не из их круга, но обладал какой-то странной, непонятной им силой. Он не был здоровее или сильнее, просто не боялся их.

— А ты чё, запал на неё? — вдруг выпалила Лапина, окинув Костю оценивающим взглядом.

— На Мышь?! — Костя рассмеялся — искренне, громко, от души. — Ну уж щас! Дурная что ли?

Лапина не нашла, до чего докопаться. Она перевела взгляд на Леру, всё ещё стоявшую на коленях в снегу, и её лицо снова исказила злоба. Где-то в глубине школы прозвенел звонок.

— Ну? И чё нам с тобой делать, Мышкина? — Лапина схватила её за воротник и села на корточки напротив.

Лера молчала, чуть наклонив голову, готовая закрываться, если её снова ударят. Она не знала, что говорить. Любые слова сейчас только разозлили бы их сильнее.

— Значит так, — Лапина присела перед ней на корточки, заглянула в глаза. — За тобой косяк. А за косяки надо платить. Завтра принесёшь мне пятнашку. Для начала. А там посмотрим.

— У меня нет, — выдавила из себя Лера. Губы её дрожали, но голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.

— Так ты найди. У родаков спроси, друзей, бабки, дедки, внучки, мне насрать. Не принесёшь — хуже будет. В унитазе поплаваешь, а там уже дорога одна... Скажешь кому — считай, похоронили тебя. Одно дело — Мышь, другое дело — Мышь-Полёвка. Уяснила?

Лера кивнула, не поднимая глаз.

— Ну бывай, Мышкина.

Лапина выпрямилась, кивнула своим, и вся компания, гогоча и перебрасываясь шутками, удалилась в сторону школы. Костя пошёл вслед за ними, а Лера осталась отряхать снег и собирать вещи.

Прозвенел звонок.

***

Чтоб привести себя в порядок она выбрала туалет рядом с директорской. Во всех школах он был самым нелюбимым у учениц, меньше шансов с кем-то столкнуться. Лера подошла к зеркалу и едва не заплакала снова.

С трудом уложенные утром волосы были растрёпаны, и выстриженный клок торчал во все стороны. На левой щеке и на шее — следы ногтей, красные, воспалённые. Губа разбита и припухла, под глазом наливался синяк. Куртка в грязных разводах, колготки порваны с внутренней стороны.

Так идти нельзя.

Только слепой не заметит, что её побили.

В коридоре раздался шум шагов и голоса, громкие и девчачьи. Лера метнулась к крайней кабинке, вжалась в угол, прикрыла дверь.

Вошли три девочки, вроде бы она видела их на физре. Встали у зеркал, начали поправлять макияж, красить губы, и, конечно, болтать. На руках у них были повязки дежурных.

— …Я тебя умоляю, какая стрелка, кто за неё впрягаться будет? Всякий мусор к нам начали принимать, а когда-то была элитная гимназия.

— Ха, элита нашлась, ты сама с помойки! — заржала третья.

— Это ты с помойки! Я — коренная.

Они засмеялись — не зло, а как-то обыденно, будто обсуждали погоду или новый сериал. Лера стояла в кабинке, затаив дыхание, и чувствовала, как внутри всё холодеет.

Девочки ушли, оставив после себя запах дешёвых духов и лака для волос. Лера выждала ещё пару минут, потом вышла из кабинки, подошла к зеркалу и долго смотрела на своё отражение. Слёз уже не было, их словно выключили, и внутри всё замёрзло.

Она умылась, попыталась пригладить волосы мокрыми руками, стёрла кровь с губы. Стало чуть лучше, но всё равно — следы побоев были заметны. Особенно синяк под глазом, который набухал с каждой минутой, наливаясь лиловым.

Вместо урока отправилась к выходу из школы, торопясь и прислушиваясь, чтобы больше ни с кем не столкнуться.

Миновала пустой пост охраны, прошмыгнула мимо гардероба, открыла дверь, спустилась с крыльца, почти миновала двор, как увидела, что догоняет Костю, так же идущего прочь из школы. Он почему-то обернулся, пригляделся, остановился через пару шагов, и стал ждать, пока нагонит.

— А ты чё не пошла на урок? — спросил он.

— Не хочу. А ты?

— Настроения нет. Терпеть не могу эту химичку, докапывается вечно до меня, — ответил он монотонно и без эмоций, прищурился как-то странно, наклонил голову. — Родаки дома у тебя?

— Скорее всего, — пожала плечами Лера, ей стало немного не по себе. — Мне домой нельзя сейчас.

— И мне нельзя, — Костя вдруг усмехнулся, расслабленно и по-доброму. — Ну, пойдём гулять, чё. Чего тут стоять, как сычи.

— Холодно, — неуверенно сказала Лера.

— Это на улице холодно, — странно сказал Костя. — Темноты боишься?

— Нет... вроде.

— Вот и славно.

Он пошёл впереди, не оглядываясь, пиная носком ботинка попадавшиеся под ноги ледышки. Лера плелась сзади, кутаясь в шарф, и молчала.

Они прошли несколько домов, свернули в арку, потом ещё в одну, и оказались перед обшарпанной дверью подъезда старой девятиэтажки. Костя толкнул дверь плечом, и она со скрипом отворилась. Они поднялись до лифта, двери которого выглядели ещё хуже, чем в подъезде у Леры.

Костя вызвал лифт, и они вошли внутрь. Он ткнул кнопку последнего, девятого этажа, двери с лязгом закрылись, и кабина, дёрнувшись, поползла вверх. Внутри было грязновато, но Лера не подала виду.

На восьмом этаже лифт остановился, двери открылись, и Костя вдруг дёрнул её за руку, останавливая, когда она собралась выходить.

— Да стой ты. Смотри.

Он достал из рюкзака толстую, потрёпанную тетрадь, подождал, пока двери начнут закрываться, и в последний момент сунул тетрадь в щель. Её зажало дверьми, и свет в лифте погас. Кабина застыла между этажами.

— Во как, — важно сказал Костя.

Она ощутила, что в темноте он подошёл ближе, так близко, что она почти упёрлась лицом в её грудь. Она даже немного испугалась, и отступила к стенке, его руки потянулись куда-то её за спину, и она услышала за спиной странное «шлёп».

Вдруг он отступил, чиркнул в темноте зажигалкой, и странно мотнул ей головой. Она оглянулась и увидела позади себя лежащий у стенки лифта его рюкзак.

— Да, садись, ты, не стесняйся, — с улыбкой произнёс он, а сам прислонился к соседней стене и съёхал вниз, оказавшись на корточках.

Лера неуверенно приняла приглашение. Костя достал сигарету, прикурил её, погасил пламя зажигалки. В темноте было слышно только их дыхание и шипение сигареты, когда он затягивался. Где-то несколькими этажами ниже кто-то бил по кнопке вызова и грозно матерился, вызвав у Кости тихий смешок.

— Вот такое местечко есть, — сказал он в темноте, и Лера услышала в его голосе улыбку. — На чердаке, сука, щас холодно, и птицы там всё засрали. А тут хоть моют иногда.

— А люди не злятся, что лифт не работает? А если поймают? — спросила Лера, всё ещё слыша ругательства.

— Подвигаются, — хмыкнул Костя. — Будут зато ценить, что имеют. Да и мы недолго посидим, чего тут делать? Просто перекантоваться. Курить будешь? Я тебе оставлю.

— Не, спасибо, дома спалят.

— У меня тож мамка строгая, но курить меня уже поздно останавливать, запариться. Музыку-то какую слушаешь?

Вопрос застал её врасплох. Она задумалась.

— Да… не знаю. Чего есть, то и слушаю. По телевизору чего покажут, по радио.

— Эх ты, деревня! — Костя вдруг потянулся вперёд и легонько, но ощутимо врезал ей по плечу кулаком. Удар обжёг кожу даже через куртку. — Вы ж в своей Тьмутаракани ни рока, ни металла, наверное, не слышали, сельпо одно! Ха! Ничо-ничо, подруга, я тебе притараню пару кассет, просветишься хоть! Ты бы ваще в гости ко мне зашла при случае, когда мамки не будет, посидим, потусим, просвещу тебя, выпьешь, может, чего. Ты же пьёшь? Или совсем монашка? Коньяк, виски, кола? А?

— Коньяк пробовала один раз, на Новый год, — вспомнила Лера. — Папа налил чуть-чуть. Всё равно, что водка. Пью я, не монашка.

— Эх, вы бы, девчонки ещё чего-т понимали в жизни…— голос Кости вдруг оборвался, и в лифте стало как-то мрачновато. Он вздохнул и уже совсем другим голосом сказал: — А у меня бати нету, Помер. Давно уже.

— С-соболезную, — прошептала Лера.

Они помолчали. В тишине лифта было слышно, как где-то далеко внизу снова заругался мужик, а потом хлопнула дверь подъезда.

***

С Костей время пролетело незаметно.

Сначала просто бродили по району, потом Костя купил в ларьке бутылку «Пепси» и пакетик солёных орешков, и они сидели на детской площадке, на скрипучих качелях, мерзли и болтали. Вернее, говорил в основном Костя — о музыке, о фильмах, о местах в Москве, о книгах, которые Лера никогда не читала. Она слушала, кивала, иногда вставляла робкие фразы, и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Он был грубым, резким, мог врезать по плечу или обозвать «деревней», но в его грубости не было злобы. Кажется, она ему была интересна и приятно, и это был первый человек в этой Москве, с которым хотя бы немного заладилось.

Потом они ещё прошлись, и он проводил её до дома.

Уже стемнело, зажглись редкие фонари, и их жёлтый свет разливался по снегу рваными лужами. Они остановились у поворота к её подъезду, он потянулся к ней, но вместо объятий вдруг не сильно толкнул её плечом, хохотнул и побрёл прочь, сунув руки в карманы пальто и втянув голову в плечи. Лера смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в сумерках.

Она постояла ещё немного, развернулась, собираясь идти домой, но вдруг замерла.

На балконе их квартиры, на третьем этаже, стоял Эдик, облокотившись на перила, и смотрел вниз, прямо на неё. В зубах у него тлела сигарета, и в темноте её огонёк казался зловещим, как глаз хищника. На его лице играла лёгкая, неприятная улыбка — он её заметил.

Идти домой сразу перехотелось.

Мусорные баки так и стояли на улице, перегораживая половину прохода, и Лера представила, как они с мамой выкидывают этого Эдика прямо туда, и как мусоровоз забирает его и увозит.

Дверь мусорокамеры была открыта, там горел свет, и Лера увидела очертания лестницы, ведущей вниз. Ей даже стало любопытно, что такого в этом подвале огромного дома, явно не похоже на деревенский подпол.

Эдик докупил, швырнул бычок вниз. Лера ещё постояла в нерешительности, потом развернулась и пошла к скамейкам у соседнего подъезда. На одной из них, сгорбившись, болезненно сгорбившись сидёл одинокий мужчина.

Сначала она приняла его за старика, но подойдя ближе, узнала в нём дядю Миша, которого не так давно сбила. Сбавила шаг, подумала развернуться и уйти, чтоб снова не раскраснеться от стыда, но отступать было поздно, он её заметил и, кажется, даже узнал.

— Здравствуйте, — неловко пропищала Лера.

Он просто кивнул ей, вымученно и выстрадано, и ей вдруг стало жалко его. Она села на соседней скамейке, стараясь не смотреть на него, но украдкой разглядывала.

— А вы на войне были? — не удержалась и спросила Лера, кивнув на его ногу.

— Угу, — выдавил он из себя. — А ты чего тут? Поздно уже. Мамка, небось, волнуется.

— Да там хахаль её, — буркнула Лера, снова отводя взгляд. — Не хочу идти.

— Понятно, — тяжёло протянул дядя Миша. — А тебя как зовут-то?

— Лера. Я тут недавно, только переехали.

— А, видал тебя, да. Меня Мишей зовут, — ответил он без всякого энтузиазма, словно хотел, чтобы она отвязалась.

— Пойду я, наверное, — вздохнула Лера, поднимаясь. — А то, и правда, поздно.

Он кивнул, и снова уставился вдаль.

Она пошла к подъёзду, поднялась на свой этаж, отперла дверь. Быстро стащила сапоги, бросила куртку на вешалку, прошмыгнула мимо кухни, откуда доносились голоса, и юркнула в свою комнату, закрыв за собой дверь. Прислонилась к ней спиной, выдохнула, села на кровать, начала раздеваться.

Без стука вошла мама. Скрестила руки на груди, прислонилась к косяку и уставилась на Леру укоризненно.

— Ну и где шлялась?

— Гуляла после школы, — буркнула Лера. — С одноклассником.

— И чё за тип? — мама прищурилась, и в её глазах мелькнул нехороший огонёк.

— Да нормальный…— Лера вздохнула и решилась. — Мам, а Эдик этот чего вернулся?

— Помирились, — мама пожала плечами, будто это было само собой разумеющимся. — Он мужчина горячий, терпеть не станет. Притереться просто надо.

— Мне он не нравится, — выдавила из себя Лера и заслужила мамину улыбку — ехидную, понимающую, но какую-то горькую.

— Ха! «Нравится — не нравится», — передразнила она. — «Терпи, моя красавица.» Батька твой, знаешь, тоже не ангел был. Как ты родилась, пил он так, что ой-ёй. И дрались мы с ним, и выгоняла я его... Да чего я тебе рассказываю, так все живут. Там, знаешь, кто вот эти вот приличные типа, все такие ухоженные, у них за закрытыми дверями такое творится — сама не знаешь чего. В общем, не твоё это дело, Лерка. Вырастешь — поймёшь. Главное, чтоб мужик в доме был. Остальное приложится. Уроки делай и спать. И Эдика ты зря хаешь, он тебе мороженное купил, о тебе подумал. А ты…

Глава 5

Посреди ночи в глубине квартиры зазвонил телефон.

Звук был резкий, непривычный, надрывался в темноте.

Лера проснулась не сразу. Сначала звонок вплёлся в сон — стал частью полукошмара про школу, где она сидит на первой парте и ждёт звонка, чтобы скорее пойти домой. Звук вывел её из сна, она вынырнула на поверхность, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Никто не брал трубку.

Мелодия то нарастала, то смолкала на пару секунд, а потом снова взрывалась, и в этой настойчивости было что-то беспокойное, нервное, почти истерическое. Словно тот, кто звонил, точно знал, что дома есть люди, и не собирался отступать, пока не добьётся ответа. Лера лежала, затаив дыхание, и слушала, как звонок бьётся о стены квартиры. Мама не вставала. Из зала не доносилось ни звука — ни шагов, ни сонного бормотания.

Не дождавшись реакции, Лера спустила ноги на холодный пол, вышла в коридор. В темноте она двигалась на ощупь, касаясь пальцами шершавых обоев, пока не добралась до тумбочки. Телефон звонил уже тише, словно выдыхался, но всё ещё дрожал от напряжения.

Она сняла трубку, поднесла к уху.

— Да? Алло? Кто это?

Тишина.

Густая, вязкая, наполненная далёким электрическим гулом и потрескиванием. Она уже хотела повесить трубку, но вдруг ей показалось, что там, на другом конце, кто-то дышит. Неглубоко, часто, с присвистом, странно дышит, нездорово.

— Алло! — повторила она громче, и голос её дрогнул.

Короткие гудки.

Она осторожно положила трубку на рычаг и отступила на шаг.

Сердце ещё билось от испуга и экстренного подъёма, и ему никак не удавалось успокоиться. Странный это город. «Москва никогда не спит». Зачем кому-то звонить ночью? Что-то плохое случилось? Наверное, ошиблись номером и поняли это. Но почему тогда молчали? Почему не извинились?

Грубо как-то.

Лера вздохнула, развернулась и собралась идти обратно в свою комнату.

И замерла.

В проходе, перегородив путь, стояла тёмная фигура. Высокая, сутулая, в белой майке, обтягивающей рыхлое тело, и в широких семейных трусах, из которых торчали бледные волосатые ноги. Эдик. Он стоял неподвижно, подперев плечом дверной косяк и смотрел на неё иначе, чем раньше. Уже не как на пустое место. Взгляд был цепким, липким, оценивающим. Лера почувствовала, как по спине пробежал холодок, а руки сами собой потянулись к вороту ночнушки, чтобы прикрыться получше. Тонкая ткань, застиранная и почти прозрачная, вдруг показалась ей невесомой, несуществующей.

Он ничего не сказал. Просто поглазел ещё немного, а потом развернулся и ушёл обратно в, в темноту зала, откуда доносилось ровное, сонное дыхании матери. Лера стояла, вжавшись в стену, пока его шаги не стихли, а потом бросилась в свою комнату и плотно закрыла дверь. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всей квартире.

***

Она проснулась где-то под утро, когда по дому пошёл первый шум.

Снова разбитая и усталая.

В квартире было душно, будто в парилке, воздух стоял плотный и влажный. В горле пересохло так, что язык прилипал к нёбу, хотелось пить. Пахло странно. Морской тиной почему-то.

Лежать было как-то совсем неловко. Мягко. Слишком мягко. Она вдруг поняла, что проваливается — медленно, неотвратимо, словно матрас под ней превратился в болотную трясину. Лера попыталась сесть, и у неё даже получилось — она оторвала спину от мокрой простыни, выпрямилась, упёрлась руками в кровать, чтобы приподняться и встать.

Ладоням было неприятно. Она словно опустила руки в обмелевшую речку и трогала затянутые тиной склизкие камни. Она опустила взгляд и увидела, как сквозь простыню проступает вода. Чёрная, мутная, маслянистая, с радужными разводами на поверхности. В ней плавали слипшиеся волосы, и что-то ещё, мерзкое, волокнистое, как разложившиеся водоросли или клочья истлевшей ткани. Вода была ледяной, обжигала кожу, и Лера чувствовала, как простыня и одеяло медленно, неотвратимо уходят вниз, утягивая её за собой.

Она попыталась хвататься за края кровати, но пальцы соскальзывали. Она забарахталась, забила руками, и ушла под воду. Закашлялась, захлебнулась, попыталась закричать, но из горла вырвался только глухой, булькающий звук.

***

— Лера! Ле-ера! Да проснись ты, Боже! Проснись!

Звонкие шлепки, которые она услышала словно с глубины, из-под толщи воды, оказались пощёчинами. Мама щедро осыпала ими её лицо, и от каждого удара голова Леры дёргалась, а сознание по капле возвращалось в реальность. Она открыла глаза и не сразу поняла, кто перед ней. Лицо мамы было искажено тревогой и раздражением, волосы растрёпаны, халат наспех накинут.

— Ну ты, конечно… — пробормотала мама, отстраняясь. Она окинула взглядом кровать, и лицо её вытянулось. — Обоссалась, что ли? Вот это новости! Ну ты чего, ё-маё? Кошмар приснился?

Лера села, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле. Сон всё ещё держал её, не отпускал, и от того, что она вынырнула в реальность, легче не стало. Она опустила взгляд на кровать. Простыня была мокрой насквозь.

— Никогда такого не было, — растерянно добавила мама, и в её голосе проскользнуло что-то похожее на испуг. — Ты... себя чувствуешь? Температуры нет?

Лера спрятала глаза, покачала головой, не в силах выдавить ни слова. Ей было страшно, но как-то по-другому — не так, как во сне. И очень стыдно. Она вскочила с кровати, и мокрая ночнушка прилипла к телу, обрисовывая острые коленки и выпирающие ключицы. Лера застыла, не зная, что делать — бежать в ванную? Переодеваться? Объяснять?

— Ладно, постираем… — нахмурилась мама, уже отворачиваясь. — Собирайся, в школу опоздаешь. Ну, дурдом. Стыдоба. Взрослая девка, же…

В проходе встал Эдик, подперев стену, и просто смотрел на то, что происходит с каменным лицом. Мама нахмурилась, начала стягивать простыню и доставать одеяло из пододеяльника, приговаривая что-то себе под нос. Лере отчаянно хотелось сказать, что ничего такого не случилось, что это просто… просто… Она сама не знала, что случилось и как такое вообще возможно. Может, она так вспотела из-за духоты и кошмара? Может, просто понюхать — и сразу станет понятно, что это не то, о чём подумала мама. Но вместо этого Лера просто стояла, как истукан, не в силах заставить себя говорить или делать что-то. Слова застряли в горле, превратились в плотный, болезненный стыдливый ком.