Рост Толбери Мышь!

Глава 2

В той, прошлой жизни, когда проблемы настигали её в Знаменке — она обычно уходила гулять одна. У неё были свои места. Стоянка заброшенных речных кораблей, похожих на скелеты доисторических чудовищ. Холм у старого кладбища, где всегда дул свежий ветерок, и было уютно, если не смотреть на могилы. И конечно же — пролесок с самодельной качелью, с которой открывался вид на изгиб реки. Там можно было раскачаться до скрипа в ушах и представить, что взлетаешь над всем этим: над деревенской грязью, над вечными сплетнями, над бесконечной серой тоской по манящему и незнакомому миру.

Тут, в Москве, наверное, тоже можно найти такое место. Но пока что гулять по враждебным дворам не хотелось до дрожи в коленях. Наткнёшься ещё на эту бешеную Лапину и её свору или кого похуже.

Мама реагировала на проблемы иначе. В минуты отчаяния или тревоги не замирала и не пыталась сбежать, а наоборот, взрывалась деятельностью. Предпочитала затевать уборку. Могла часами тереть сковородки, пока та не начинали блестеть, как новенькие. Или перебирала вещи в шифоньере, в поисках никогда не виданной моли и её личинок.

Вот и Лере нужно занять себя чем-то полезным. Забить голову монотонной работой, чтобы та перестала жевать вязкую жвачку унижения и смогла её проглотить. Продолжить распаковывать вещи, например. Одежда и бытовая утварь заняли свои места на полках ещё в первый день, а вот определить место для остального хлама только предстояло. В прихожей всё ещё сиротливо громоздились три картонные коробки, перетянутые бельевой верёвкой.

Лера опустилась на колени перед первой. Внутри, переложенные старыми газетами лежали семейные фотографии. Архив на несколько поколений и несколько семей, бережливо хранимый мамой.

Сверху была фотография, где ей пять лет. Она в белом платье с оборками, с бантом, сползшим набок, и держит в руках огромный цветок, перекрывающий пол-лица. Глупая фотка, но почему-то вызывает улыбку. Может потому, что её фотографировал отец. Он не был мастером ни фотоаппарата, ни момента, и всегда смешно кривился и прицеливался, когда фотографировал. Она не помнила, то день, но могла мысленно дорисовать, как это было.

Следующим был снимок, где отец — молодой, с ещё густыми волосами без седины, с ямочкой на подбородке — держит её за руку на школьной линейке. Первый класс, и самый первый раз, когда она пошла в школу. Палец скользнул по глянцевой поверхности снимка. Лицо отца было счастливым и каким-то нездешним, будто он уже тогда смотрел не в объектив, а куда-то сквозь него, в будущее, которое для него так и не наступило.

Снова накатила тяжесть.

Она открыла скрипучую дверь шкафа, спешно составила туда коробки одну на другую. Закрыла дверцу, села рядом и навалилась на него спиной.

Входная дверь хлопнула так, что задрожала стенка в коридоре. Послышались голоса, смех, какая-то возня. Лера вздрогнула, выныривая из липкой паутины воспоминаний.

— Мам? — позвала она, но ей никто не ответил.

В коридоре они столкнулись. Мама была неузнаваема. Не та загнанная переездом и проблемами, уставшая женщина с кругами под глазами, которая вчера намывала полы, а какая-то другая — весёлая, нелепая, с неестественным румянцем на щеках и слишком громким и резким голосом.

Пьяная.

Точно пьяная.

Холодок прошёл по спине Леры.

И мама была не одна.

За талию, неподобающе низко, почти по-хозяйски, её обнимал незнакомый мужчина. Смугловатый, ухоженный, хорошо одетый, невысокий, с каким-то орлиным, хищным взглядом и небольшими усиками под носом.

— К… кто это, мам? — выдавила из себя Лера.

— А… это Эдик, — отмахнулась мама, будто вопрос был глупым, и будто она каждый день приводит в дом незнакомых мужчин. Она попыталась стащить с ноги тугой сапог, покачнулась и ухватилась за плечо Эдика, хихикнула. — Я на рынок ходила, устроиться пыталась... Но вот хотя бы с Эдиком познакомилась. Друзей, сама понимаешь, на новом месте надо побыстрее заводить. Вызвался помочь. А они знаешь как за своих-то…

Эдик молчал. В его глазах, чёрных и блестящих, как маслины, не было ни интереса, ни неприязни — только лёгкая досада от того, что в квартире оказался лишний свидетель. Он тоже был пьян, но держался ровнее мамы, увереннее.

— У тебя как день? — маме наконец удалось избавиться от сапога, и она застыла на месте, с неловкостью пьяного человека, который вдруг осознал, что ребёнок застал его за чем-то стыдным.

— Да, нормально, мам, — соврала Лера, всё ещё пялясь на пришельца.

— Нам с Эдиком чая бы попить, а то там холодина, ой-йо. Погреться надо. Ты давай-ка уроки у себя в комнате поделай, догонять тебе немало, а мы на кухне устроимся.

— Ты, мам, только это… — едва слышно попросила Лера, но мама её не услышала, или сделала вид, что не услышала.

Повернулась к Эдику, принялась снимать с него пальто, приговаривая что-то ласковое, мурлыкающее, и искать в шкафах место, где бы это всё можно было разместить. Вешалок не хватало, и дорогая дублёнка небрежно заняла место на приоткрытой двери шкафа.

Лера нахмурилась и молча пошла на кухню. Схватила с сушилки гранёный стакан, наполнила его водой из-под крана. Пошла в свою комнату, плотно закрыла дверь и подоткнула под нижнюю щель валявшуюся на полу майку.

Остановилась посредине, уставилась на школьную сумку, и вдруг поняла с тоскливой ясностью: у неё даже нет учебников, чтобы хоть как-то начать догонять программу. Завтра опять придётся клянчить у соседки по парте, ловить на себе косые взгляды, и быть «нищебродкой». В библиотеку, что ли подастся, или как тут у них принято?

В горле пересохло, хотелось пить, но вода пахла так, что Лера пробовать не рискнула.

В зале включился телевизор — сначала шипение помех, потом громкий, фальшивый смех из какой-то юмористической передачи, потом загрохотала музыка. В квартире стало шумно, тесно, нечем дышать.

От звуков того, что происходило в зале, пришлось закрывать уши подушкой и прятаться под одеялом с головой.

Смех мамы, её визгливый, захлёбывающийся шёпот, звон бокалов, гул мужского голоса — всё это просачивалось сквозь стены, сквозь майку, подоткнутую под дверь, сквозь стиснутые зубы. Гулянка закончилась глубоко за полночь, и только тогда ей удалось уснуть.

***

Снилась ей неприятная муть, тягучая и бессвязная.

Сначала она была в школе, но школа была не та — стены сужались, потолок давил, а из всех дверей тянуло жаром и удушливым дымом горящего пластика. Сначала убегала от каких-то теней и звуков, потом тени и звуки сформировались в Лапину, огромную, величиной с медведя. Лапина кричала на неё, но не словами — а каким-то истошным, вибрирующим визгом, от которого ломило виски и крошились зубы.

Потом вдруг сменилось на их двор, жарким летом и с только что скошенной травой.

Она увидела папу. Он был весёлым и улыбчивым, светился весь, занимался какими-то своими делами у сарая, насвистывая дурацкую мелодию из детского мультика. Он обернулся, увидел её — и вдруг помрачнел. Лицо его осунулось, постарело на глазах, кожа стала серой, как пепел. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но изо рта у него вырвался только пар, хотя вокруг был июльский зной.

Она хотела узнать у него, что случилось, где он был всё это время, но тут из нелогичного спутанного сна её вдруг выбросило, словно она и не спала вовсе.

Толчок был физическим — как будто кто-то резко дёрнул её за ногу, и попытался стащить с кровати.

В квартире было неестественно тихо. Даже холодильник не гудел. Только трубы у батареи странно щёлкали, будто по ним кто-то стучал ногтями или чем-то металлическим. Тик... Тик-так... Тик-тик... тик… Ритм сбивался, замедлялся, ускорялся. Словно кто-то пытался отстучать послание на азбуке Морзе, но не помнил букв.

Стало прохладно. Холодный воздух проник через не заткнутые щели в старой оконной раме, зазмеился по полу, забрался под одеяло, лизнул голые лодыжки. Вздрогнув, она закуталась плотнее, натянув край до самого подбородка. Уличный фонарь с его ржавым рассеянным светом освещал только половину комнаты, и по большей части пол.

В полутьме она увидела, что дверь в её комнату открыта нараспашку, и за ней чёрный проём коридора.

Это было странно. Очень странно. Лера точно помнила, что закрыла дверь, и не просто закрыла — положила под порог старую майку. Майка эта сейчас лежала в стороне, у стены, словно её отшвырнули пинком.

Кто-то заходил пока она спала? Такого давно не было, чтобы мама проверяла дома ли она… Или это была не она?

***

Как уснула, Лера не запомнила. Просто в какой-то момент темнота под веками стала не такой густой, и она поняла, что уже утро.

В квартире было тихо, но уже не так, как ночью. Едва слышно над головой бумкали шаги соседей, трубы не щёлкали, но вода в них булькала и шелестела, с улицы доносился приглушённый шум мотора прогреваемой машины, кашель, голоса.

От сна осталось неприятное и муторное ощущение, от неудобной, промятой кровати затекли рука и шея. Она села, повертела головой, разминая позвонки выгнулась, вздохнула и снова легла.

Кошмары ей раньше не снились. Или снились, но она их не помнила. Но раньше она и не переезжала никуда, не теряла отца, не засыпала в чужой квартире, и не терпела унижение в первый день в школе.

Нужно встать и умыться.

Мама, похоже, вставать не собиралась. Из зала не доносилось ни звука, дверь была закрыта. Лера прошла на кухню, стараясь не смотреть на грязные тарелки и рюмки, оставшиеся с вечера. Заглянула в холодильник. На полке стояла кастрюля с супом. Она открыла крышку, и в нос ударил запах. Затхлый, сладковатый, с примесью чего-то неуловимо тухлого, перебить который не смогли даже щедро брошенные лавровый лист и перец. Промороженный студень с серыми прожилками овощей и острыми осколками костей, выглядывающими из мутного бульона, выглядел отвратительно, даже если б не было запаха.

Похоже, это были остатки ещё от прошлых жильцов. Тошнота подкатила к горлу. Лера вернула крышку на место, захлопнула дверцу холодильника. Есть перехотелось. Да и нечего было. Она налила себе холодного чая, присыпала сахаром, залпом выпила.

Собралась, снова завязала хвост, оделась во вчерашнее, да пошла в школу, стараясь ни о чём не думать и не вспоминать первый день. Она уговаривала себя, как заклинание: на крайний случай, они с этой Лапиной просто подерутся, может несколько раз. Хабалка поймёт, что её лучше не трогать и отстанет. А может, и уже отстала.

До восхода было ещё далеко. Лицо трепал холодный, настырный ветер, иногда присыпая ледяной крошкой. Каждый прохожий на улице молчаливо и мучительно боролся, стараясь как можно сильнее спрятаться вглубь одежды. Ноги утопали в снегу, скользили по наледям. Захотелось сбавить шаг, но как только она это сделала, стало ей не по себе. Что-то было не в порядке. Не в городе, не в погоде — в воздухе. Слишком уж он какой-то тяжёлый и холодный.

Она увидела справа от себя двоих в тёмных куртках и шапках-формовках, надвинутых по самые брови. Они прятались от ветра за выступом дома, курили, прикрывая сигареты ладонями. Узнала мгновенно, по посадке головы, по тому, как они стояли — расставив ноги, занимая собой пространство. Два парня, что сидели на задних партах и отсыпали про неё шутки, из компании этой Лапиной. Высокий смуглый с усишками и крепкий лысый громила.

Они её тоже заметили. Переглянулись. Узнали. Вдруг, не сговариваясь, почти синхронно, потушили сигареты о стену, отбросили бычки в снег и быстрым, размашистым шагом пошли ей наперерез, наискосок через дорогу.

Её кольнуло в животе, и она вдруг рванула в сторону, не раздумывая. Побежала, что было сил, чего давно-давно не делала. Воздух обжёг лёгкие, в боку тут же закололо. Она слышала, как ускорились шаги позади.

— Э, да постой! Ты чё? Жучка, ты куда? — вырвался из ветра голос, сдобренный смешками.

Она ещё ускорилась, едва не упав на клочке льда, взмахнула руками, удерживая равновесие. Свернула в первую попавшуюся арку, судорожно пытаясь понять, что делать. Нужно было найти открытый подъезд и прятаться там.

Нечто вдруг выросло прямо перед ней из темноты, где секунду назад ничего не было. Плотная, широкая и высокая фигура. Лера со всего маха, не успев затормозить, врезалась в неё, и оказалась на земле, больно приложившись задом о лёд.

— М-м-м-ф, — раздался болезненный, едва слышный стон, больше похожий на выдох.

Лера тут же вскочила на ноги, дико озираясь. Мужчина, которого она сбила, остался беспомощно полусидеть-полулежать на выходе из подъезда. На его лице застыла гримаса боли — не злой, а какой-то усталой, обречённой. Он держался за колено, сбитое дыхание вырывалось из его рта белыми облачками пара.

— Эй, вы чего? Ушиблись сильно? — затараторила Лера, забыв о погоне. — Вы меня извините, я… я в школу просто опаздываю, а тут эти… Я не хотела, честное слово!

Мужчина всё так же кривился от боли, не смотрел на неё и ничего ей не хотел отвечать. Только махнул рукой — мол, иди уже. Но Лера не могла. Она протянула к нему руки, вцепилась в рукав его тяжёлого пальто, помогла подняться, чувствуя, как он всем весом наваливается на неё. Поднявшись, он прислонился к стене, тяжело дыша, и снова махнул рукой — уходи. И Лера, сгорая от стыда и страха, оглядываясь по сторонам, спешно пошла дальше.

Погони больше не было. Парни исчезли, будто их и не было. То ли передумали связываться при свидетеле, то ли решили, что на с неё пока хватит.

***

В класс вошла почти со звонком. Ни на кого не глядя, нацепив маску безразличия, прошла к первой парте, где уже сидела высокая девочка в очках — та самая, что вчера поделилась учебником. Сегодня она тоже не смотрела на Леру, вела себя натянуто, но хотя бы молча подвинула к ней учебник по литературе, раскрытый на нужной странице. Лера благодарно кивнула, стараясь не встречаться с ней взглядом.

Лапина и её прихлебатели всё так же сидели на задних партах, но вели себя куда тише. Учительница литературы была древней, строгой и крикливой, и казалось, что её побаиваются все.

Когда прозвенел звонок, она вышла первой и постаралась быстро потеряться в толпе в коридоре. Юркнула в потоке старшеклассников, прошла мимо раздевалки, свернула к столовой, потерялась в ожидающей очереди. Невольно вдохнула запах свежей выпечки, дрожжевого теста и подгорелого масла, и тут же пожалела об этом. В животе заурчало, скрутило спазмом. На питание в столовой нужно было сдавать деньги — сразу за месяц вперёд. Денег у мамы пока что не было, так что придётся как-то перебиваться. Она свернула в туалет, набрала в ладони ледяной воды из-под крана и выпила, чтобы обмануть желудок.

Вид в зеркале её расстроил.

Россыпь мелких угрей по лбу и у носа — видимо, реакция на холод и волнение, — бледность до синевы, синяки под глазами, будто она не спала неделю, неровное, осунувшееся лицо. И волосы, её прекрасные летние волосы, теперь в печальном, печальном состоянии. Там, где она вырезала прядь, топорщились короткие, непослушные вихры, которые не удавалось пригладить ни водой, ни расчёской.

Пошла на урок химии, с радостью заметила, что Лапина и её шайка слиняли. Воздух стал не таким тяжёлым, и его хотелось хватать полной грудью.

Ближе к обеду удалось попасть в библиотеку. Библиотекарша, полная женщина в вязаной кофте, долго искала её в списках, хмурилась, но в итоге выдала стопку потрёпанных, исписанных чужими руками учебников… Но всё же куда лучше, чем просить у кого-то и надеяться на милость.

Остаток дня прошёл спокойно. Она, по крайней мере, не слышала, чтобы кто-то упоминал её позор с жвачкой и волосами. На перемене она сидела в углу, уткнувшись в учебник, и делала вид, что читает. И лысый неформальный парень с последней парты, тот самый, даже бросил на неё пару заинтересованных и вроде как не враждебных взглядов.

Может, всё и устаканится. Просто нужно пережить первые дни.

***

Пока шла домой, вжимая голову в плечи и прижимая к груди сумку с драгоценными учебниками, заметила впереди знакомую фигуру. Хромающий, медленно и тяжело идущий мужчина. Шёл он, мимо припаркованных машин, и старался опереться на каждую, останавливался и пропускал редких прохожих, словно извиняясь за свою медлительность. Почти поравнялась с ним, как вдруг узнала в нём того, кого сбила утром. Встала как вкопанная посреди тропинки, залившись краской стыда.

У заднего входа ларька, кутаясь в шубку из искусственного меха, с сигаретой в зубах стояла продавщица с всё таким же недовольным, вечно помятым лицом и смотрела в никуда. Лера неловко свернула с тропинки и подошла к ней, топчась на месте, делая вид, что разглядывает рекламу с жвачками, дожидаясь, пока мужчина пройдёт подальше.

— Сигарету не дам, не проси, — холодно буркнула продавщица, даже не взглянув на неё.

— А с этим что? — зачем-то спросила Лерка, кивнув в сторону удаляющейся спины, словно ища себе оправдания для стояния на морозе.

— А этот… — продавщица проследила за её взглядом, глубоко затянулась и выпустила дым в сторону. — Дядя Миша это. В твоём доме живет. Мент, вроде, с Чечни вон недавно вернулся, с ранением, как я слыхала.

На душе у Леры немного отлегло. Значит, не она его покалечила. Воистину, бабки во дворе и продавщицы знали всё и вся.

— Нормальный мужик, вроде, не пьёт. Чё-то ходит, шевелится, подрабатывает, наверное, где. Сторожем, что ли... Говорят, в органы вернётся, как здоровье поправит, да до пенсии дослужит. Я слышала, у них пенсии хорошие, ветеранские.

— Понятно…

— А ты откуда такая? — вдруг спросила продавщица, уперев глаза в неё. — Тут живёшь, что ли? Не видала тебя раньше. Или видала?... Хм. Лицо знакомое, а не припомню.

— Я — Лера. Переехали мы с деревни сюда с мамой, вот только-только.

— А-а-а, — протянула продавщица с каким-то мрачным удовлетворением. — Так вы в хату того алкаша, который повесился, въехали? Ну, ясно, ясно. Я Нина Сергеевна, тоже тут недалеко живу, в соседнем подъезде. В долг не даю, предупреждаю сразу. Достали вы меня уже.

— Алкаш повесился?.. — пробормотала Лера. Слова вылетели сами собой, хрипло, как будто из неё выпустили воздух.

— Ну да. В этом году. Месяца три назад, что ли. Пил по-чёрному, жену выгнал, а потом словил белочку, да и в петлю прыгнул. Не знаю, чего там в голове у таких людей бывает. На трубе в ванной нашли. Говорят, жуткое было зрелище, слесаря потом водкой отпаивали. Этаж-то у вас третий, не выбросишься нормально, вот и придумывают чёрти что…

— В нашей квартире, получается… — голос Леры стал совсем тихим. — А Инесса Викторовна нам ничего не сказала.

— Да чё тут скажешь? У мужиков бывает. У меня дед тоже пил-пил, потом пошёл в сарай, да повесился. Бабка поплакала, поплакала, сказала: «Слава Богу, околел», да сняла кольцо. Нового нашла, а и забыла.

Раздался стук о металлические решётки ларька и деловитый кашель. Какой-то мужик в телогрейке потребовал пачку «Беломора», сдабривая просьбу нездоровым кашлём. Продавщица выбросила бычок в снег, задернула шубку поплотнее и пошла работать, бросив на Леру напоследок взгляд, полный не то жалости, не то любопытства.

***

Ванная.

Повесился.

Мертвец.

Она тщетно пыталась остановить картины, которые рисовало её воображение.

Вот он идёт в ванную, накидывает на трубу то ли верёвку, то ли ремень, смотрится в это самое зеркало, вешается, и так и качается там.

Жуткий, наверное, был, как нашли, распухший весь и гнилой.

И в зеркало это разбитое смотрелся.

А это же вообще беда. Бабка сколько раз ей говорила, что нельзя смотреться, что это «к покойнику», «к большой беде», что оттуда «нечисть полезть может». Разбитое зеркало даже выкидывать нельзя, его надо в реке утопить или закопать поглубже и подальше от дома.

Может, этот повешенный, так в зеркале и остался, или в доме у них, и это его она тогда почувствовала у зеркала и ночью.

А ведь ей туда ходить нужно будет, и зеркала другого в квартире нету.

В висках застучало, задрожали руки, застучали зубы.

И только поднявшись по лестнице, и продышавшись у квартиры, она немного смогла отогнать от себя это всё и собраться.

Перекрестилась три раза.

Отперла дверь, и вдруг застыла в проходе… в доме стало, наоборот, как-то уютнее. Пахло едой — жареным луком, тестом и картошкой, — звучал телевизор, из кухни доносилось шипение сковороды и мамино негромкое то ли пение, то ли бормотание. Лера замерла в прихожей, прислушиваясь.

Мама была трезвой, веселой и энергичной. Она успела многое: переставить часть мебели, вынести мусор, ещё на раз оттереть многострадальный линолеум, и теперь занималась уборкой на кухне и готовкой.

— Эдик принёс продуктов, а то в доме шаром покати было, — пояснила мама, вытирая руки полотенцем и улыбаясь. — Пять минут, и картошка готова будет, умывайся и за стол. А вечером пирожков понаделаю.

Лера ей улыбнулась в ответ и пошла переодеваться. Такой мама ей нравилась. Сразу как-то отлегло от сердца.

Руки она помыла на кухне. Села за стол. Пододвинула чистую блестящую тарелку, зарылась в неё вилкой. От еды стало ещё лучше. Картошка, рассыпчатая, горячая, с хрустящей корочкой, ужарившийся лучок, свежий хлеб. Лера ела и чувствовала, как тепло разливается по телу, и как больше совсем не хочется думать о плохом.

— Мам? — робко спросила она, ковыряя вилкой остатки картошки и стараясь есть медленно, как учили.

— М?

— Я тут слыхала от продавщицы... Что тут мужик повесился… В квартире этой.

— Чиво-о? — мама замерла с вилкой у рта. — Какая продавщица? Меньше уши разевай и с алкашнёй местной общайся. Бабы они такие, от зависти знаешь чего наговорить могут. Лишь бы человеку настроение испортить. Если бы чего такого было, Иннушка бы нас предупредила. Она, конечно, та ещё... дама, но не враг же себе и нам.

— Тут странновато, — пожала плечами Лера, глядя в тарелку. — Хотя сегодня получше. И зеркало это разбитое…

— Планировка, может, и странная, и дом старый, и тесным кажется после нашего деревенского домика, но, Лерк, ты ещё не поняла, как нам повезло. Это хоромы, настоящие. Крыша над головой есть, вода горячая круглый год под рукой, жопа в туалете не мерзнёт. У тебя комната, у меня комната, и кухня такая, что ещё кто ночевать сможет. Живи да радуйся. Ну ремонтик придётся сделать, но это фигня, за неделю управимся.