Рост Толбери Мышь!

Снаружи вдруг раздаются шаги, едва слышимый хруст снега, звук проникает через небольшие окошки вентиляции, и быстроудаляется. Дядя Миша замолкает и смотрит на неё, словно ждёт, что она закричит, и знает, что это не сработает, но ему самому интересно решиться она или нет.

Она не может.

Не помнит как это, вообще кричать.

Лёд внутри хрустит. Мысли снова в хаосе, и сталкиваются друг с другом.

Кто-то говорил, что надо кричать не «помогите», а «пожар» или «горим». «Помогите» — это когда чужому человеку нужна помощь. Чужие проблемы, которые вряд ли кто будет решать. А «пожар» — он касается всех, и когда пострадать могут все. Куда больше шансов, что кто-то выбежит и начнёт разбираться, в чём дело.

Сигарета заканчивается, и он отбрасывает бычок в темноту. Оранжевая точка кувыркается и исчезает во тьме.

— И когда говорят долго, мне тоже не нравится, — выдавливает он сквозь зубы и идёт к ней.

Она собирает все силы, какие были, привстаёт, и пинает его в больную ногу — ту самую, которую он всегда волочил. Это глупо, отчаянно, по-детски, ведь он лишь притворялся больным, и не понятно, на что она рассчитывала. Он улыбается, и бьёт её наотмашь, хватает за шкирку, отрывает от земли, бросает на живот, подтаскивает к себе, снова наваливается.

Из неё вырывается не крик, вой.

— Я же сказал, что не люблю, когда кричат! Рот свой закрой! Не такая она! Никто тебя тут не услышит!

Бьёт её, отрывает от земли, бросает вниз, несколько раз.

Вдруг она улетает.

В прямом смысле слова — её душа больше не в теле. Она смотрит откуда-то сверху и со стороны, как он делает с ней то, что делал с теми, кого больше нет. Как её тело, худое, бледное, беспомощное, избитое, вжимается в грязные камни. Как её пальцы скребут по земле, сдирая ногти. Как она дёргается в такт его движениям. Это всё происходит не с ней. С какой-то другой девочкой. И она, Лера, просто наблюдает. И когда всё закончиться, она сможет пойти домой.

— Вот теперь всё.

Его руки смыкаются на её шее. Пальцы как стальные тросы. Камни впиваются в лицо, начинают драть кожу, и эта боль донимает её даже там, где она стоит, возвращает её на своё место, лицом вниз, в землю её могилы.

Он где-то там, сверху, вдруг обмяк, руки расцепились, перестали душить и давить, она смогла сделать несколько судорожных вдохов. Но тут же её снова отрывают от земли, переворачивают, швыряют на спину, подтаскивают ближе.

Он смотрит на неё несколько секунд, то ли изучая, то ли любуясь. Затем его лицо вдруг меняется, теперь оно сосредоточенное, деловитое. Руки снова сходятся на шее. Он стискивает так, что она чувствует, как там, внутри, что-то хрустит.

Он уже не отпустит. Не даст ей больше дышать. Не будет больше ни разговоров, ни «умничек». Это конец.

Нужно что-то делать.

Сделай что-то.

Дерись.

Дерись.

Она тянет к нему руки, чтобы выцарапать ему глаза, но он такой высокий, что она не может толком зацепить даже его губы.

Он бьёт её о землю, и она снова видит себя со стороны.

Как корчится под его весом, как из последних сил пытается расцепить его руки, скребёт ногтями по его запястьям, оставляя кровавые борозды. А он душит её так, что вот-вот сломает шею. Воздуха нет. Сознание утекает, как вода сквозь пальцы. Вот-вот кончатся последние силы, руки безвольно упадут, и через несколько секунд её не станет.

И в этот момент она снова чувствует на себе чей-то взгляд. Грязное, бледное лицо между трубами в темноте — лицо, покрытое спутанными чёрными волосами. Её, вроде как, собственное лицо. Лицо мертвеца. Лицо той, кто умрёт здесь и останется навсегда.

Логично, что он выбрал её.

Никому не нужна.

Никто не будет искать.

Никто не защитил.

Никто даже и не заметит.

Но почему так не хочется умирать? Почему это истерзанное тело сражается так отчаянно за последние угольки своей жизни? После всего, что с ней сделали эти люди и этот… зверь? Почему она плачет и борется из последних сил, зная, что проиграет? Почему её конец такой ужасный, такой несправедливый?

Вдруг он отпускает хватку, неожиданно, будто её мысли каким-то образом проникли в него, и что-то там нарушили. Его лицо искажается от боли, но не той наигранной, а настоящей, кусающей, тянущей.

Она не понимает, что происходит, да уже и не сопротивляется. Лежит, как сломанная кукла, и только слегка, с булькающим звуком, начинает втягивать в себя воздух, чувствуя, как горло горит огнём. Она очень устала, и конец этого всего был бы приятен, наверное, но тело очень хочет вздохнуть и его уже не остановить.

Он сжимает пальцы в кулак несколько раз, крутит плечом в воздухе, будто спортсмен перед тренировкой, хмурится, пытаясь унять приступ боли и ждёт, когда снова сможет душить, чтобы довести дело до конца. У него просто свело руку. И сейчас юоль отпустит.

Дрожащие пальцы Леры находят камни. Те самые острые камни, что впивались в её тело всё это время, разрывали кожу, пока зверь терзал её. Раньше они были намертво утоптаны в землю, но теперь, пока они боролись и пока её били об эту землю, пока она корчилась, камни расшатались. Она находит один, второй, цепляет ногтями третий и слабыми, дрожащими пальцами собирает горсть.

Подтягивается наверх, словно по лесенке из боли и слабости, и изо всех сил и злобы, какие только остались, швыряет камни прямо в лицо зверю.

Он не ожидал этого.

Вздрагивает нелепо, по-птичьи, отшатывается и падает назад, освобождая её ноги. Блеск в его взгляде тускнеет, он тянется рукой к лицу, несколько раз моргает, и зажмуривается.

— Ты чего сделала? — с искренним укором и непониманием спрашивает он, словно она нарушила правила игры.

Лера подтягивает под себя ноги, шатаясь, встаёт, всё ещё судорожно хватая ртом воздух. Хочет уйти в другую сторону подвала, но он тут же оказывается рядом, всё ещё моргая и придерживая рукой повреждённый глаз. Хватает её за руку, дёргает к себе, не собирается отпускать.

Стоять она может с трудом, всем весом ложиться на него, пытается прийти в себя, а он всё не может проморгаться, трёт и трёт глаз, она мешает ему, и он нервничает, сжимает её рукой так, что снова больно.

Ударить его.

Но он же военный.

Его били сколько раз?

Не сможет она ему так ударить, чтобы свалить его, да и не даст.

И вырваться не даст.

Кричи.

Кричи.

Она задавливает волю своего тела дышать быстро и часто, втягивает в себя весь воздух, какой был в подвале.

И орёт. Прямо ему в ухо.

— ГОРИ-ИМ! ГОРИ-И-И-М!

Оглушённый её криком, он отшатывается, но не отпускает её, заносит ладонь, чтобы ударить её наотмашь, заткнуть ей рот, а она прижимается к нему, почти обнимает его сама, шепчет умоляюще из последних сил то, что пришло в голову:

— Не надо, дядя Миша... Я не такая…

Хватка вдруг ослабевает, исчезает, в его глазах что-то вроде испуга и удивления, а она, словно стрела, выпущенная из лука, уже несётся прочь. Перепрыгивает одну трубу, запинается о другую, падает, встает, бежит. Её бы только добежать до другого выхода, только бы там на двери тоже не было замка.

И у неё почти получилось. Ей казалось, что в этот момент она быстрее ветра, что ни острые камни под голыми ногами, ни трубы, ни темнота её уже не остановят.

Он ловит её за волосы и снова бросает на землю. Она воёт дурниной, бьётся, пытается вскочить, сделать ещё что-то, пока он не начал бить и душить.

И тут… впереди появляется пятно света.

Скрипит дверь, и по лестнице, быстро и ловко, несмотря на грузность, спускается дворник — крупный, лысый, полноватый мужчина с восточными чертами лица.

Он видит их, и кричит что-то на дикой смеси мата и своего родного языка — про наркоманов, про воров, про то, чтобы свалили отсюда. В темноте он, кажется, он не понимает что происходит, не видит пока смертельной опасности, но сверху вдруг раздаётся ещё один голос.

Этого мгновения замешательства её хватает. Она вырывает волосы из ослабшей хватки. Поднимается на ноги и бежит, мимо ошарашенного дворника, карабкается по лестнице вверх, вырывается к свету.