Рост Толбери Мышь!

Глава 11

Утром она собралась и вышла из дома, стараясь быть тихой как мышка.

Она не помнила, как спала, и спала ли вообще, и её голова работала странно. Она ни о чём не хотела вспоминать или думать, её ничего не волновало, ей просто было нужно быть незаметной, и чтобы её никто не трогал.

Пошла куда глаза глядят, кругами по тёмным улицам, не смотря ни на кого. И плевать было, что мама узнает о прогуле школы, на всё плевать. Она туда больше не вернётся. Никогда.

Несколько раз она заходила в подъезды погреться, и снова шла на улицу, когда кто-то выходил из квартир или заходил внутрь.

Люди вокруг занимались своими людскими делами. Мамаши тащили за руки упирающихся детей в сады. Мужики с похмельными, опухшими лицами брели к автобусным остановкам, кто-то уже опохмелялся у ларьков или на лавочках. Дворники долбили лёд и вытаскивали на улицы мусорные баки. Вся эта возня, вся эта бессмысленная, копошащаяся жизнь казалась ей сейчас нереальной, как дурное кино посреди ночи. Она не была частью этого. Она была призраком.

К тому моменту, как рассвело окончательно, и утренний час пик схлынул, оставив дворы пустыми, Лера вернулась к своему дому. В надежде, что мама уедет на работу, она села на лавку напротив одного из подъездов, подальше от окон своей квартиры, и уставилась в одну точку — в облупленную стену трансформаторной будки, разрисованную кривыми граффити. Она не чувствовала холода, хотя пальцы онемели. Она не чувствовала голода, хотя не помнила, когда ела последний раз. Внутри всё умерло, застыло, замёрзло. Время текло раздражающе медленно, и она вязла в нём словно мушка в смоле.

Мимо проплывали редкие прохожие, и она провожала их пустым, невидящим взглядом. По походке и мутному силуэту она узнала только одного человека. Мимо прошёл дядя Миша, поддерживая под локоть свою мать. Прежде чем скрыться в подъезде он бросил на Леру усталый и полный мучений взгляд, и слегка кивнул ей, будто понимал, насколько ей паршиво и больно сейчас.

Она снова уставилась в одну точку, но через какое-то время хлопнула подъездная дверь. Дядя Миша, снова появился в поле зрения, в зубах у него была зажата незажжённая сигарета. Он тревожно потоптался у входа, близоруко щурясь на свет, затем чиркнул спичкой, затянулся и, словно приняв решение,похромал в её сторону. Лера не шелохнулась, даже когда он грузно, со сдавленным вздохом, опустился на лавку рядом с ней.

— Случилось чего? — спросил он. — Ты чего тут одна?

Лера только вздохнула. Медленно и безжизненно. Она открыла рот, чтобы соврать привычное «всё нормально», но слова застряли в горле. Да и зачем врать? Какая разница? Она так и не смогла сформулировать ответ, лишь мотнула головой, глядя прямо перед собой.

Он не настаивал, сидел и курил, пока сигарета не начала подходить к концу. Достал мятую пачку, выудил ещё одну, прикурил от первой. Они молча сидели и смотрели, как во двор, хрустя ледяной коркой, заезжает скорая без мигалок, без сирены. Из машины неторопливо вышла косолапая, полноватая медсестра с опухшим, неулыбчивым лицом, достала с переднего сиденья чемоданчик и скрылась в одном из подъездов.

Дядя Миша докурил, тревожно посмотрел на скорую, бросил бычок в снег и тяжело поднялся. Он уходил, и Лера вдруг поняла, насколько страшно ей сейчас было б снова остаться одной. Она попыталась заставить себя сказать хоть что-то, но это были не слова, а какое-то болезненное мычание, брошенное ему в спину.

Он остановился, и она продолжила. Это было не связное повествование, а поток сознания — заикающееся блеянье вперемешку с судорожными всхлипами. Она рассказала всё. Про папу, который уехал и пропал. Про мать, которая снова страшно запила и связалась с Эдиком. Про переезд в эту проклятую Москву, которая оказалась совсем не такой, как она представляла. Про то, как её невзлюбили в школе, как били, как унижали, вымогали деньги. Про Костю, который сначала был единственным светлым пятном, а потом предал её, сделал посмешищем. Про ночёвку в подвале, когда пьяный Эдик ломился в дверь. Про красную туфельку, которую она там видела. Про то, как ей никто не поверил, как её назвали наркоманкой и воровкой. И про то, что она больше не может. Не может дышать, не может вставать по утрам, не может видеть эти лица, эти стены, эту серую, равнодушную Москву. Что если она пропадёт, никто даже не заметит. Мать не сразу схватится, а когда схватится — вздохнёт с облегчением.

Она выплеснула всё это в пространство, и с каждым словом ей становилось чуть легче, словно она сбрасывала с себя невидимые гири. Когда она замолчала, обессиленная, он долго молчал. Потом выбросил сигарету и спросил голосом, в котором появилась какая-то новая, странная интонация:

— Туфельку, говоришь, видала? В подвале? Думаешь, этой девочки? Пропавшей?

Лера покивала, утирая слёзы рукавом.

— А покажешь, где видала?

— Зачем? — шмыгнула носом Лера. Внутри у неё что-то слабо встрепенулось, то ли надежда, то ли беспокойство.

— Я ж милиционер, надо разобраться, — важно сказал дядя Миша, и его лицо стало строгим. — Ну? Покажешь?

Лера вздохнула. Ей не хотелось снова идти в подвал. Снова позориться, снова выглядеть сумасшедшей, снова натыкаться на стену неверия. Но отказать дяде Мише было как-то не вежливо, он её послушал и был к ней добр, и внимателен, да и вообще инвалид, разве можно так? Она собрала последние силы, встала, и пошла к своему подъезду, не оборачиваясь.

Он хромал и вздыхал сзади, пока они не дошли. Лера остановилась у облупленной железной двери, потянула за ручку, и когда дядя Миша приблизился, заметила, как он оглянулся по сторонам — быстро, цепко, словно они творили что-то незаконное. Этот взгляд ей был слишком знаком. Она сама так смотрела, когда пряталась тут.

— Осторожнее, тут лестница плохая, — предупредила она, первой спускаясь в темноту, и задерживая дыхание, чтоб не втянуть запах мусорных баков.

— Ага, — буркнул дядя Миша, осторожно ступая следом. — А ты ещё кого-то сюда водила?

— Нет, — соврала Лера. — Никто не захотел идти.

— Понимаю, — его дыхание было тяжёлым и болезненным. — Мама, у тебя запила? Трудно тебе, наверное…

— Угу.

Они спустились вниз, и Лера, достав из сумки фонарик, попыталась включить его. Лампочка загорелась тусклым, умирающим светом, стекло изнутри запотело от попавшего снега. Она повела лучом по бетонным перегородкам, по ржавым трубам, по углам, заваленным мусором. Свет был слабым, едва разгоняющим подвальную тьму, которая, казалось, сгущалась вокруг них, дышала, шевелилась.

— Где-то тут была, — пробормотала она, водя лучом из стороны в сторону и пытаясь посмотреть под трубами.

— И правда, где-то тут должна быть, — как-то странно, эхом, ответил дядя Миша.

Внезапно он нервно вздохнул, дёрнул головой, хрустнул шеей. Лера обернулась. Дядя Миша засопел ещё тяжелее, расстегнул молнию на куртке, сорвал её с себя и бережно повесил на трубу.

Что-то в нём изменилось.

Глаза. Они стали мёртвыми, пустыми и одновременно лихорадочно блестящими, как осколки бутылочного стекла. Он как-то по-новому горбился, напрягся весь, словно боролся с чем-то внутри себя, и вдруг придвинулся к ней, навис всей своей массой.

— П-показалось, видимо, — сглотнув, тихо сказала Лера. Сердце боязливо сжалось, а потом забилось часто-часто, отдаваясь в висках. Ей вдруг захотелось уйти, немедленно, и она, услышав этот внутренний крик, ничего не говоря, пошла к выходу.

— Не показалось, — он преградил ей путь, и голос у него тоже был уже другой: холодный, тягучий, смакующий каждое слово. — Ты наблюдательная. Даже слишком. Хорошо, что рассказала. А туфельку я потом и сам поищу.

***

Время замедляется.

Оно вязкое, как смола. И в этой смоле она тонет.

Громадная ладонь снова сверкает перед глазами.

Она жмурится, и этот новый удар отбрасывает её и опрокидывает на спину. Слышно, как внутри хрустят кости, очень больно, и она не может вдохнуть.

Он оказывается сверху, вдавливает её в холодную землю и острые камни. Эта его ручища обхватывает сразу обе её тонкие ручки, вытягивает их за голову, прижимает к земле. Его лицо совсем близко. Дыхание его — рваное, глубокое, похожее на клокотание или рычание зверя. А сама вдохнуть не может. Задыхается.

— Дядь Миш… вы… вы чего… — доноситься её дрожащий, едва слышимый шёпот, слёзы начинают течь из глаз.

— Ч-ш-ш, — говорит он почти ласково. — Не кричи. Не люблю, когда кричат. Ты же не хочешь, чтобы я делал тебе больно? Будешь тихой — всё быстро кончится.

Новой волной накатывает ужас. Такой, которого она ещё не испытывала, даже в этой новой Московской жизни. Его свободная рука уже где-то внизу. Словно огромный паук бегает по её бёдрам и коленям. Изучает. Ищёт место куда ужалить.

— Дядь Миш… вы чего… не надо, пожалуйста… отпустите… — вырывается у неё, и она сама пугается своего голоса — такого тонкого, жалкого, мышиного, надрывающегося от страха.

Он её не слушает, делает что-то с её телом, ей неприятно, и она просто тонет в этом ужасе, как в чёрной воде из сна.

— Отпустите, дядь Миш, я никому не скажу…

— Конечно, не скажешь, — усмехается он.

Его рука поднимается выше, он зажимает ей рот и нос одновременно. Она вырывается, но он так силён, что ничего и не может выйти. Лёгкие жжёт, перед глазами плывут тёмные круги. Она дёргается под ним, но это всё равно, что биться о скалу. Его дыхание лёгкое и ровное, совсем не такое как когда он спускался с ней. Он просто смотрит, внимательно и безучастно, как она задыхается, словно по телевизору идут новости или читает газету. Не моргает, не напрягается, не боится. Только нездорово блестят его пустые глаза. В них ничего нет.

Хотя нет.

В них смерть.

Её смерть.

Её. Смерть.

***

…Это не может быть правдой.

Это происходит не с ней.

Она может уйти в любой момент.

Это просто кошмар, она вот-вот проснётся, и пойдёт в школу, будет новый день, она будет жить, она со всем справится, у неё ещё столько всего впереди. Это какая-то другая девочка здесь…

…Сердце болезненно сжимается, то срывается в галоп, то пытается дёрнуться в последний раз изо всех сил. Темнота, которая была лишь фоном этого кошмара, уже проедает окружающее пространство и светлое пятно лица дяди Миша, которые она ещё видела. Она словно в тоннеле, и выход всё дальше, сжимается в точку.

И вдруг он снова даёт ей дышать. Воздух, словно раскалённый пар, обжигает и царапает внутри. Жизнь возвращается в неё толчками, болезненно, нехотя, прорывается сквозь онемение, слабость и трепет. А его рука уже снова внизу, изучает тело, мнёт грудь, гладит живот, спускается ниже, туда, где всё сжалось от ужаса и отвращения.

Страх почему-то вдруг откатывает с той же волной, что и темнота перед глазами. Она больше не пытается двигаться или говорить, что-то подсказывает ей, что так делать не нужно. Это даже не шёпот, словно виденья без картинок, но вот они уже становятся плотнее, и обретают форму голоса, чужого голоса.

Думай.

Думай и наблюдай.

К ней и раньше приставали парни. Зажимали на танцах в деревенском клубе, тискали в тёмных углах, звали на чай или фильм и там давали волю рукам. Они становились словно не в себе, не контролировали себя, пока не наорёшь на них или не ударишь как следует. Костя не был первым. Но там, в тех случаях, была похоть, неуклюжая, животная, но похоть, которую она ещё не совсем понимала, но которая имела свой предел... Здесь же что-то совсем иное, куда более тёмное и опасное.

Вдруг накатывает осознание, и она едва сдерживает судорожный вздох.

Это же всё он. Все эти пропавшие девочки. Это из-за него. Он их убил. И теперь он собирается убить и её.

Мысли отчаянно бьются в голове, словно стая перепуганных птиц. И она кричит на них внутри себя, приказывает остановиться, замереть, быть тихой.

Они подчиняются.

Но не ей.

Командует тот новый голос. Это не пугает, ведь он пришёл помочь. Она больше не одна. И она тоже становится наблюдателем, будто бы не лежит тут под убийцей и насильником, а играет шахматную партию, цена которой её жизнь.

Хватка у него стальная. Если против Кости и банды Лапиной она ещё могла побороться, брыкаться, царапаться, то тут шансов нет в принципе. Он держит её как в тисках, и не собирается давать ей и шанса на побег.

Можно закричать. Но они в подвале, и никто не услышит. А если услышит — не полезет, побоится. И стоит ей только закричать, как он разозлится. И сделает ещё больнее.

Его нельзя злить! Единственный шанс — держаться тихо. Быть покорной. Не провоцировать. Убедить, что всё в порядке, и найти выход из этого подвала, как только появится возможность.

Она перетерпит, что всё, что он сделает.

Только нельзя засыпать, нельзя отключаться, нельзя погружаться в спасительное забытьё. Если она сдастся и опустит руки — умрёт. Если тех девочек так и не нашли, значит, он никого не отпустил. Нужно перетерпеть всё, что будет, и искать возможность…

Юбка задирается до живота, кофта расходится в стороны. Он копается со своим ремнём и джинсами. У неё только глупая мысль, что она могла надеть джинсы, которые спасли её от бутылки буквально вчера, но они были грязными и мокрыми, и пришлось бросить их в стирку.

Она замирает. Старается быть тихой, как мышь, не вскрикивать. Хочется умолять его остановиться, прекратить, сказать, что ей больно, невыносимо больно, и что она хочет уйти, хочет домой, но что-то держит эти слова в неё в глотке. Сцепить зубы, закрыть глаза.

Держаться тихо.

Терпеть.

Терпеть.

Просто терпеть.

***

Когда он заканчивает и встаёт, она остаётся лежать на камнях.

То, что от неё осталось.

То, что ещё зачем-то хочет жить.

— Умничка, что не кричала. Другие кричали, не помогло им, — даже как-то ласково хвалит он. — Лежи, не вставай. Это не всё ещё.

Он натягивает джинсы, роется в карманах куртки, достаёт сигарету, закуривает, смотрит на неё сверху вниз. Она тут же отводит взгляд, смотрит на его тяжёлые ботинки. Такие огромные, что легко раздавят ей голову.

Ледяной голос внутри подсказывает: «Он сам заговорил. Он хочет говорить. Он разрешает. Нужно сказать что-то, что угодно, чтобы он не убивал. Он сам начал разговор, значит, можно говорить. Не умоляй, не жалуйся, говори, будто он твой близкий».

—М… м… мне… т… т… тоже не нравится… когда кричат, — ломающимся голосом выдавливает она из себя.

Он с некоторым удивлением смотрит на неё, будто бы и не ожидал, что она примет приглашение на этот разговор, молчит и продолжает курить.

— В-вам, наверное… внимания не хватает, — ей на ум вдруг приходит очередное изречение матери.

— Внимания? Мне оно как раз и не нужно, — смеётся он так, что кровь стынет в жилах. — Ты чего? Я же тихий больной человечек, который даже твёрдо стоять на ногах не может. Сама видела. Внимание мне, наоборот, ни к чему.

— Вы… так из-за ранения? Из-за мамы? Не можете себе найти никого? Я понимаю, война, нога… но вы же хороший… — мысли скачут в голове, она не может за ними уследить, но что-то вырывается из её рта, и голос не её.

— Боже, — он закатывает глаза, и в этом жесте столько презрения к её наивности, — Да это даже не моя мама. И я никакой не дядя Миша.

Даже ледяной голос у неё в голове вдруг замолкает, не понимая, как переварить сказанное. Поток мыслей обрывается, ничего не приходит в голову.

Он улыбается — спокойно, почти мечтательно, как будто он обычный человек. Затягивается сигаретой по-житейски, будто они курят между этажами как старые соседи, начинает говорить:

— Мишка-то в Чечне погиб. Духи его в грузовике сожгли. Я пока его труп доставал, весь в мазуте и гари перемазался — чёрный был, как чёрт. А он, пока живой был, всё о мамке своей переживал: кто, мол, о ней позаботится, если помрёт. Вот и помер, — он стряхивает пепел на землю, и в полутьме подвала огонёк сигареты на мгновение высвечивает его лицо — абсолютно спокойное, равнодушное. — Там, знаешь, как плохо было? Жрачки нет, бинтов нет, лекарств нет, связи нет, никто ни черта не знает, связи нет, боеприпасы могли днями не подвозить — хоть руками воюй. Ну и всё. Мои все почти триста или кончились… Кончились мы, понимаешь? Часть мою расформировали, а меня к этим засунули — представляешь, к кавказцам? К тем же самым духам, которые на нас и охотились. Добровольцы там, менты местные какие-то, тоже ОМОН. Вот с ними будь, пока мы часть переформируем. А я им сразу высказал всё, что о них думаю. Не заладилось у нас. Переводить меня отказались, а мне что делать? Все с оружием, с ножами, с гранатами… это же не просто морды друг другу побить. Там убьют и зароют, как собаку, скажут не мы, в засаду попал, диверсант добрался, самострел он. Ну и я ушёл, пока меня не кончили. Там свои подкинули, там на автобус сел, там на поезд, там на электричку. Письма, думаю, Мишкины передам, да там подумаю, что делать. А эта дверь открыла, старая, и говорит: «Сынок, вернулся!», «Заходи, говорит, ты мне снился». Идти мне было некуда, я и зашёл. А Мишка такой был тихий, что его даже в лицо никто не запомнил. И мама родная забыла. Представляешь?

— П-представляю…

— А ещё там Лена жила, в комнате у неё, пока Мишки не было. Ещё девочка, прям как ты. Тоненькая вся, нежная такая, застенчивая, никому не нужная, сама по себе. Я и забыл, как девочки пахнут, пока служил. Она от меня бегала. «Не такая» говорила всё, повторяла, как заведённая. До конца не верила, что я ей что-то сделаю. А я сделал.

— И она уехала?

Лера и так знает ответ, но нужно во что бы ты ни стало продолжать этот страшный разговор, думать, цепляться, пытаться укладывать всё в голове и представлять, искать слабое место.

— С ней стало то же, что и с тобой станет, — он пожимает плечами, житейски и просто. — Нарежу тебя на мелкие кусочки, да спущу в канализацию. Прям тут вот, совсем недалеко лючок есть. Первый раз в квартире было — всё в крови, и позастревало в трубах. Чуть не поймали меня. Сантехник подумал, что мясо выкинули. Хорошо он тупой и пьющий. Никого не вызвал, просто поругался, представляешь? А тут, внизу, ничего не застревает. Сколько вас таких ещё будет.

Он совсем не боится. Верит, что не поймают… Неужели в нём совсем нет страха?

— Меня будут искать! — вырывается у неё, страх снова пытается накрыть с головой. — У меня друзья…

— Ты чего врёшь? — он снова смеётся. — Нет у тебя никаких друзей. Никому ты не нужна, и искать тебя никто не будет. Я же наблюдал за тобой. Ты же одна одинёшенька. Я о тебе всё знаю, Жукова. Это ж я тебе звонил. И про маму твою знаю, и про Эдика этого, и что батька твой пропал, расписание твоё знаю, и что прогуливала. Всё о тебе знаю. Думаешь, это ты в меня врезалась тогда? Думаешь, я просто так мимо проходил, когда ты на лавке сидела? Я ждал. Я тебя выбрал.

— Почему… я? — она не хотела это спрашивать, но не смогла удержаться.

— Мамка твоя сопьётся, все решат, что ты убежала, и никто тебя искать не будет. Ну и потому, что ты красивая. Все тебя хотят своей сделать, но ты только моей будешь. Навсегда.

Он улыбается — широко, почти нежно — и это улыбка заставляет её дёрнуться.

— Да ты не вертись, никуда ты отсюда уже не денешься.

Как же удивительно и чудовищно горько, что тот, кого она почти не замечала, с кем почти не говорила, знает её жизнь куда лучше… даже мамы. И самое обидное, самое убийственное — это то, что он абсолютно, стопроцентно прав.

Она никому не нужна. Никто не будет её искать. Никто бы её на защитил. Она сама по себе. И именно поэтому она умрёт здесь.