Рост Толбери Мышь!

Глава 10

Следующим утром она вошла в класс, надеясь на свободные места подальше от Кости, и к её счастью, такое место нашлось на первой парте. Она оделась скромно, как и хотела её мама, никаких юбок и колготок, решила и правда держаться тихо. Это казалось единственно верным, спасительным кругом в болоте, куда её затягивало.

Её всё ещё трясло.

Отголоски вчерашней выходки Кости всё ещё всплывали в памяти, липкие и отвратительные. Мама, в своей вечно пьяной прозорливости, оказалась права, и от этого осознания тошнило сильнее всего. «Мужикам одного-то и надо». Леру всегда эта фразочка бесила, и она была с ней не согласна, ведь папа-то совсем другой. И Костя должен был быть другой. Он может даже и не виноват, просто природа или Бог создали его таким. Он может, и не хотел ей пользоваться, и не врал ей, и действительно она ему нравилась, просто так вышло и не сдержался…

Или вовсе даже и не планировал сдерживаться…

Она старалась не смотреть назад, выкладывая из сумки ручку, тетрадку и учебник по химии, и ровняя их на парте, словно бы это помогло как-то упорядочить бушующие внутри мысли.

Химия. Наука о превращениях. О том, как одно вещество, столкнувшись с другим, навсегда меняет свою структуру, становясь чем-то иным, возможно даже ядовитым или взрывоопасным. Вот так и Костя вдруг для неё поменялся.

Может, потом, они поговорят. Может быть, он поймёт, что перегнул палку, и извинится. Может быть, он снова станет тем Костей, который дарил ей ощущение полета и крепкого плеча рядом. Но сейчас, в это конкретное утро ей до дрожи в коленях не хотелось его видеть.

Она была так сосредоточена на том, чтобы ненароком не глянуть в его сторону, не выдать своего страха, не показать виду, что нервничает, и не встретиться с ним глазами, что пропустила, кое-что важное.

Привычного гула и шума разговоров нескольких компашек не было слышно, зато был слышен непривычный для класса голос. Голос Кости.

Она всё же обернулась, и мир сузился до одной сцены.

Костя сидел не в своем обычном углу у окна. Он восседал на парте, как на троне. Одна нога на сиденье, вторая небрежно болтается в воздухе. Он возвышался над толпой, словно тигр Шрам из мультика, которого она смотрела ещё в той, детской, жизни. И вокруг него, в роли бандар-логов, сгрудились члены шайки Лапиной и ещё тройка девчонок и ребят, не из числа заучек, а из «свиты» — те, кто всегда крутится возле силы, как мотыльки возле лампы. Они сидели на соседних партах, стояли в проходе, и их лица горели голодным ожиданием.

В тот момент, когда она обернулась, гул оборвался. Повисла ватная, звенящая тишина. Все они, как по команде, замолчали и уставились на неё. Это был не просто взгляд. Это был коллективный акт оценки и вынесения приговора. На их лицах, как в кривом зеркале, отразился целый спектр: отвращение, смешанное с удивлением, презрение, смешанное с брезгливостью, и какой-то животный, нездоровый интерес, от которого хотелось забиться в угол и накрыться панцирем. И только Лапина, стоявшая чуть поодаль, скрестив руки на груди, была холодной. Это было даже страшнее, чем отвращение. На её лице застыла дистиллированная задумчивая ненависть. Ненависть, имеющая точный адрес, вес и химическую формулу. А Костя… Костя просто улыбался. Не той доброй, слегка виноватой улыбкой, которая пробивалась сквозь его обычную угрюмость. А какой-то другой, новой улыбкой. Улыбкой победителя, хозяина положения, улыбкой человека, который бросил кость в толпу и наблюдает, как её рвут на части.

И тут до неё дошло.

Он им всё рассказал.

Всё, что вчера было между ними. Вернее, то, что было в его версии. И, судя по тому, как они на неё смотрят, он, скорее всего, изрядно приврал. Разукрасил, раздул, перекроил реальность под формат грязной истории. Рассказал им, как легко добился своего. Нет, даже хуже… Выставил её не просто доступной, не просто дурочкой, которая повелась на дешевую ласку и выпивку, а… шлюхой. Инициатором. Грязной деревенской девкой, которая набросилась на него, московского принца, и сделала с ним всё, что только он хотел, только представилась возможность.

Это было так несправедливо, так чудовищно, что на мгновение мир перед её глазами почернёл, и весь шум в ушах заполнил болезненный грохот её сердца.

Она впилась в него глазами, умоляя остановиться. Сказать им, что он просто пошутил, спасти её от этого, и он точно прочитал этот взгляд и понял всё, о чём она молила.

С той же улыбкой, он слегка качнул головой.

Нет. Не будет он этого делать.

Она провинилась перед ним, и теперь он её наказал.

Мысли закружились в голове, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга. Она хотела вскочить, крикнуть. «Ничего не было! Он всё наврал! Вы что, не видите?!» Но голос застрял в горле, превратившись в колючий комок, который не лез из неё, и который она уже не могла проглотить. Никто её не послушает. Они уже всё решили. Они увидели то, что им показали, и довольны увиденным.

А любые попытки оправдаться за то, чего она не совершала, лишь подольют масла в огонь. Кровь прилила к лицу, обжигая щеки, и она, проклиная всё, залилась краской, и отвернулась, подарив и последнюю улику в обвинительном приговоре. Это невольное движение спровоцировало взрыв смеха за спиной. Лающий, каркающий, торжествующий смех гиен.

Вот же урод… Вот же урод этот Костя! Урод, сволочь, мразь!

Слезы брызнули из глаз, горячие и крупные, размывая строчки учебника. Она наклонила голову вниз, почти касаясь лбом шершавой поверхности парты, и напряглась всем телом, каждой мышцей, каждым сухожилием, чтобы никто не увидел, как она плачет, чтобы задавить слёзы назад. Спина стала каменной.

Вдох. Выдох. Не разрыдаться в голос. Нельзя. Нельзя.

Ну почему? Почему в этой Москве, люди все вот такие? Что такое с ними тут случается? Что за химическая реакция превращает их всех поголовно в таких зверей? Может, ей нужно стать такой же? Наплевать на всех. Врать не краснея. Толкать и бить, как только кто-то повернётся спиной или покажется слабым. Может, тогда её примут? Может, стать хищником — это единственный способ перестать быть добычей?

От этой мысли повеяло непривычным холодом, будто это была вовсе не её мысль, а чья-то чужая, случайно попавшая в её голову. Нет, она точно она не хочет становиться ими. Ей нужно что-то другое… Но что?

Она просидела так всю химию, потом алгебру, глядя в одну точку. Звонки раздавались, как удары колокола, но она их почти не слышала. Лапинские и Костя отсидели все шесть уроков. Они, и ещё полкласса, всё перешёптывались, пересмеивались, оборачивались на неё, и она не слышала толком, о чём именно они говорят, только с каждым смешком и словом внутри неё что-то умирало, капля за каплей.

Ей уже не хотелось плакать. Источник слез, пересох как Мёртвое, или какое там, море. Она застыла изнутри, покрылась льдом, как забытый в холодильнике кусок мяса. В какие-то моменты ей даже удавалось сосредоточиться на уроке, выводить формулы, списывать с доски, заполняя клеточки тетради аккуратными цифрами. Она цеплялась за эту спасительную механическую работу, как за последнюю ниточку, держащую её на плаву в этом тёмном и вонючем болоте.

Когда прозвенел последний звонок, она не шелохнулась. Все вокруг засуетились, загалдели, закидывая сумки на плечи, и класс стремительно опустел. Она вышла последней, собирая вещи в рюкзак так, будто была пьяной или больной лихорадкой. Движения были замедленными, неточными. Ручка упала на пол и закатилась под парту, и она просто оставила её там. Домой идти не хотелось, вообще никуда идти не хотелось. Мысль о том, чтобы вернуться в квартиру, где пахнет перегаром и ещё не забытым скандалом, вызывала физическое отвращение. Она поднялась на третий этаж, туда, встала в тупиковый удалённый закоулок у окна, и смотрела, невидящим взглядом, как внизу расходятся по домам крикливые стайки первой смены, а затем пространство наполняется гулом смены второй, младшей и ещё более шумной, и простояла так часа два или три, пока не начало темнеть.

***

Домой она шла неспешно, опустив голову, словно там её не ждало ничего, кроме новой казни, и заметила опасность слишком поздно. У её подъезда, облокотившись на грязную стену, тёрлась вся компания Лапиной. Они явно ждали именно её.

Она попыталась пройти мимо, сделав вид, что не заметила, но усатый, тот, что с вечно сонным и жестоким лицом, сделал шаг в сторону и загородил проход к двери.

— Чё те надо? — спросила Лера Лапину, и её слабый и без того голос дрогнул. Сил драться с ней, огрызаться, как-то отвечать на её подначки, не было совсем.

— Пятнашка моя где, Мышара? — с холодной, растянутой улыбкой процедила Лапина, делая шаг вперёд. Она стояла к ней почти вплотную, и Лера чувствовала запах мятной жвачки из её рта.

— Нет у меня, и не будет, — так же холодно, хотя внутри всё сжалось до размеров горошины, ответила Лера. — Чё хочешь делай.

— А чё ты не отработала на трассе? — ехидно спросил усатый, подмигнув лысому. — Не дают тебе денег-то? Или берут, да не платят?

— Цыганин тебе бабки не даёт? Просто так тобой пользуется? Так бизнес не сделаешь, тупая, — включился лысый.

Лера промолчала, чувствуя, как ледяная корка внутри становится толще. Не дождутся они её слез. Ни сейчас, ни потом. Только бы отстали.

— Ну пойдём, будешь отрабатывать, — легко сказала Лапина, пожав плечами.

Лера сама не поняла, почему безропотно пошла с ними. Почему не попыталась драться, вырываться, кричать, бежать, заговорить их или позвать на помощь. Лысый просто взял её под руку и повёл прочь. И она пошла. Просто дала себя увести, словно козу на убой, на какой-то семейный праздник. Она же понимала с первой секунды, ещё там, у подъезда, что всё это добром не кончится. Понимала печёнкой, спинным мозгом, каждой клеточкой. Но какая-то её часть, та самая глупая, наивная, детская, зачем-то испытывала крошечную, стыдную надежду. Надежду, что пронесёт. Что они просто поиздеваются словами, унизят, может, пару раз толкнут или попинают, и этого им хватит. Что она обязательно найдёт способ избежать чего-то… тяжёлого. Непоправимого.

Глупая.

Её повели через заснеженный пустырь, в большой гаражный массив. Там, где уже не видно было ни домов, ни редких прохожих, никого, кто бы мог помочь или вступиться. Её завели в глухой закоулок с одним выходом.

Сначала они просто стояли полукругом, зажав её в угол у двери гаража и стены массива, курили, и переглядывались. Глаза у них блестели неестественно, прямо как у Эдика иногда, и от этого было сильно не по себе. Лера просто стояла в центре этого круга, опустив руки, и хотела лишь одного: чтобы всё поскорее закончилось. Любым способом.

— Ну ты шлюха, конечно, — вдруг сказала Лапина, презрительно качая головой, словно врач, констатирующий факт неизлечимой болезни. — Мальчика-то зачем испортила?

Лера, смотревшая в утоптанный, грязный снег, подняла на неё непонимающий взгляд.

— Он же теперь заразиться чем-то от тебя мог, шалавы, — процедила Лапина. — А он мне нравился, знаешь? Хороший парень. Мы бы его к себе подтянули. Думали, нормальный пацан, а он с деревенской подзаборной швалью связался.

— Ничего не было, — выдавила из себя Лера. Это был даже не звук, а выдох.

— Ну, для тебя это конечно «ничего», сразу дать, — с наигранной заботой покачала головой Лапина. — Вот вы скоты деревенские. Животные какие-то. У вас там, поди, в колхозе, каждая вторая подзаборная. Кобели и суки. Делать нечего в деревне, вот и сношаетесь только.

Лапина ударила её. Просто, без замаха, обидной, жгучей пощёчиной. Лера отшатнулась, сделала шаг назад, но удержалась на ногах. Она снова уставилась в грязный снег, наблюдая, как кровь от её вновь разбитой губы капает вниз, расцветая алыми маками.

Снова останутся следы.

Какая-то совсем маленькая, агонизирующая часть её «я» думала над тем, чтобы снова броситься на неё, вцепиться в волосы, расцарапать лицо. Но гораздо большая её часть, похоронившая надежду, противилась и не могла сделать этот шаг. В этом не было смысла. На это не было сил. Лапина не отстаёт, даже если ей даёшь сдачи, и даже если она получает в ответ. Это была аксиома, доказанная опытом. Да и сразу было понятно, что в этот раз никто не позволит ей отвечать. Лысый и усатый кинутся на помощь, если она только пискнет, скрутят, будут держать, заломят руки. А Лапина, видя сопротивление, только больше взбесится и неизвестно, что сделает. Можёт, она совсем ку-ку, достанет нож и порежет её, или вообще её убьют тут.

Поэтому стиснула зубы и терпела.

Быстрее бы всё закончилось.

Ещё одна пощёчина. Другую. Удар кулаком по уху, от которого перед глазами вспыхнули искры, а мир покачнулся. Пинок в живот, от которого она согнулась пополам, судорожно хватая ртом воздух. Пинок коленом в голову, когда она уже была внизу, от которого она упала спиной в снег. И потом уже град беспорядочных пинков по ногам, спине, почкам. Лера только подняла руки, защищая голову и затылок, и подтянула к себе колени, стараясь, чтобы снова не попало в живот. Мир превратился в череду глухих, смазанных ударов, собственного хриплого дыхания и вкуса крови во рту. Она закрыла глаза и попыталась представить, что она не здесь.

Лапина быстро запыхалась, и отошла, тяжело дыша. Засмеялась громко и как-то неестественно, закинув голову. Лера медленно, с трудом, поднялась на четвереньки, затем, шатаясь и хватаясь за холодную бетонную стену, встала. Отряхнула грязный снег с колен и рукавов, стараясь не смотреть на своих мучителей. Всё тело гудело, как колокол. Она не плакала. Ей казалось, что она разучилась плакать.

Пока её били, лысый распотрошил её сумку.Высыпал всё содержимое на снег: учебники, мятые тетрадки, карандаши, линейку, фонарик и зеркальце, треснувшее от падения на лёд. Искал, наверное, деньги или чего ценного, что можно было отобрать. Лапина, подскочив, с каким-то щенячьим восторгом принялась втаптывать это всё в снежную грязь. Пластик ломался, бумага рвалась, Лера смотрела на это, не чувствуя ничего.

Лапина вскоре вернулась к ней, на лице у неё играла широкая, предвкушающая улыбка, а в руках она несла пустую бутылку из-под пива, взятую где-то тут же.

— Раздевайся, — бросила она Лере ещё издалека. Голос её был спокойным, почти будничным.

Лера покачала головой. Медленно, но решительно. Она не сразу поняла, что сказала Лапина, не испугалась, когда поняла, и просто решила. Не будет она раздеваться. Пускай дальше бьёт, пусть даже этой бутылкой огреет по голов, пускай убивает. Но позориться больше она не будет. Просто не может.

— Раздевайся, сказала! — рявкнула Лапина так, что Лера вздрогнула, а эхо заметалось между гаражами. — Будешь отрабатывать, как на физре! Десять приседаний на бутылку, сука драная. Штаны снимай, кому сказала! Устроила тут цирк!

Не дожидаясь приказа, подошёл лысый. Он схватил Леру под руку и рванул вниз с такой силой, что она едва не упала. Он навис над ней всей своей массой, тяжело дыша, как загнанный зверь, и сжал пальцы свободной руки в кулак величиной с кувалду. Она смотрела на его костяшки, покрытые ссадинами, и понимала: если он ударит, будет куда больнее. Может, сломает ребро, может, выбьет зубы. Может, даже убьет её, если перестарается. Какая-то крошечная, дрожащая часть её души хотела сдаться, сделать всё, что они говорят, просто чтобы это прекратилось. Встать на колени, снять штаны, выполнить унизительный приказ и надеяться, что они просто посмеются, и уйдут. Но большая, заледеневшая её часть, понимала: стоит ей только поддаться, как они сделают с ней нечто непоправимое. Назад уже дороги не будет. Они потеряют последние остатки тормозов, увидят, что она сломана окончательно. Это будет концом.

Нельзя этого делать.

Лапина поставила бутылку на землю, горлышком вверх. Бутылка слегка покачнулась, но устояла в рыхлом снегу. С перекошенным от злобы лицом, ставшим некрасивым и старым, она подошла вплотную и начала осыпать Леру быстрыми, хлесткими оплеухами, от которых голова моталась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы. Щеки горели огнём. Лера молчала и терпела, вцепившись зубами в разбитую губу.

Это не возымело действия. Лера не падала, не снимала одежду, не кричала. Она просто стояла и принимала удары, глядя сквозь Лапину. Лапина переглянулась с лысым. В её глазах мелькнула растерянность, смешанная со злостью. Лысый снова схватил её обеими руками за воротник куртки, с силой вдавил в холодную, обжигающую спину бетонную стену гаража, выбив из легких остатки воздуха. А Лапина, воспользовавшись моментом, резко нагнулась, вцепилась холодными пальцами в ремень её джинс и начала яростно стягивать с неё штаны, матерясь сквозь зубы. Лера закричала. Ну, точнее, попыталась. Из её горла вырвался лишь тонкий, жалкий, мышиный писк, сорвавшийся в хрип. Голос ей не повиновался.

Борьба была недолгой. Они были сильнее, и их было больше. Они смеялись и улюлюкали, а она выдохлась, извиваясь и пинаясь. Мир на мгновение перевернулся. Она оказалась на коленях в грязном снегу, джинсы спущены до лодыжек. Лысый навис над ней, заломив руки над головой и не давая ей встать и двинуться. Снег обжигал голую кожу, но это была меньшая из её проблем.

— Щас я тебе помогу, — почти пропела Лапина ласковым, материнским голосом. Она нагнулась, подняла бутылку, зажала её в руке, как эстафетную палочку, и пошла назад к Лере, слегка покачивая бёдрами. — Щас ты у меня сядешь, сучка. Как миленькая запрыгаешь.

Животный, первобытный ужас прорвал ледяную корку. Лера завыла, начала бороться с удвоенной, утроенной силой. Она падала на бок, поджимала под себя ноги, брыкалась и извивалась, как выброшенная на берег рыба. Она кричала — уже громче, отчаяннее — пока Лапина и лысый таскали её из стороны в сторону, пытаясь опрокинуть на спину, раздвинуть ей ноги, подлезть бутылкой. Холодное стекло несколько раз коснулось внутренней стороны бедра, и каждый раз её пронзал разряд панического отвращения. Крики Леры, хриплые, полные животного ужаса, заметались эхом в бетонном мешке.

Ничего не вышло.

Они оба выдохлись, и Лапина вдруг отпустила её. Резко, словно отбросив сломавшуюся игрушку. Она нервным, дёрганым движением потянулась в карман, достала смятую пачку сигарет, выудила одну, закурила. Кончик сигареты задрожал в её пальцах. Руки тряслись. Вдруг она толкнула плечом усатого, который всё это время стоял чуть поодаль, наблюдая за происходящим с ленивым, но пристальным интересом. Тот наклонился к ней, и Лапина, одними губами сказала ему:

— Ну чё, давай.

— Да я не буду её трахать! — громко ответил усатый, демонстрируя щербатые зубы.

— А чё стрёмная что ли? — усмехнулась Лапина.

— Или пидор? — буркнул лысый, всё ещё удерживая Леру, но уже без прежней силы.

— После цыганского табора и её деревни не буду, — уже серьёзнее и как-то брезгливо сказал усатый. Он почесал небритый подбородок и добавил: — Хотите, чтоб у меня хер отвалился? Да пошли вы.

— Ну в рот ей хотя бы дайте, — попросила Лапина.