Рея Бёрн Свора: Моя Богиня

Триста.

Я бросаю скакалку. Сматываю в моток. Иду к лавочке, достаю из сумки бинты и сажусь мотать — пора переходить к мешкам. Я уже разогретая, по виску ползёт первая капля, футболка прилипла между лопаток, и в голове у меня всё ещё стоит «глаз не оторвать», и от этого пальцы работают резче, чем нужно. Запястье — петля, восьмёрка через большой палец, обхват пясти. Привычно. Глаза в пол.

— Подожди.

Я поднимаю голову. Он идёт ко мне неторопливо, и я в зеркале считываю походку: мягкая, с переносом веса на переднюю часть стопы, ноль лишних движений в плечах. Так ходят кошки. Большие кошки.

Он останавливается напротив лавочки.

— Бинты, — говорит он, протягивая руку.

— Сама.

— Я знаю, что сама. Я хочу посмотреть, как ты мотаешь.

Я застываю с размотанным мотком в руке.

— Зачем?

— Чтобы понять, как ты обращаешься с собственными запястьями.

Ровный профессиональный интерес: он будет смотреть, как я мотаю, потому что ему это нужно для работы.

Я начинаю мотать. На запястье — петля, восьмёрка через большой палец, обхват пясти, накладки на костяшки, и каждое движение мне знакомо до мышечной памяти, я могу это делать с закрытыми глазами, во сне. Но он стоит в полуметре, и я чувствую тепло его тела, и от этого пальцы становятся чужими, толстыми, как сосиски, и бинт неровно ложится на пясть, и я перематываю один виток, и злюсь, и перематываю снова.

— Не так, — говорит он тихо.

— Что не так?

— Слишком туго на запястье. Слабо на костяшках. Будет смещаться при первом же ударе.

— У меня всю жизнь так и держится.

— Поэтому у тебя суставы на левой руке слегка отёкшие.

Я опускаю взгляд на левую кисть. Он прав. Я заметила это утром, когда умывалась — лёгкая припухлость над лучезапястным суставом. Я списала на усталость. На что угодно, кроме того, что неправильно мотаю бинты последние два года.

— Покажи правильно, — слова выходят сквозь зубы, и я с удивлением слышу, что это почти просьба.

Он молча берёт моток.

И вот к этому я не готова.

Его пальцы. Я уже видела его руки в субботу, когда мотала ему сама, но видеть и чувствовать — две очень разные вещи. Он берёт мою кисть в свою ладонь, и моя рука в его кажется кукольной — он удерживает её, не сжимая, без давления, просто на ладони, как на подставке. Тыльная сторона его пальцев — горячая. Ровно горячая, не пылающая, а такая, какой бывает кружка с чаем, оставленная на пять минут.

Он начинает. Медленно. Витки ложатся ровно, плотно, но без удавки, и я чувствую, как ткань натягивается на коже именно с той силой, которая нужна. Его большой палец придерживает край бинта на моём запястье, и подушечка этого пальца лежит точно в том месте, где у меня под кожей бьётся пульс, и я чувствую как этот пульс отдаёт ему в палец. Тук-тук-тук. Чуть быстрее, чем хотелось бы.

Намного быстрее.

— Восьмёрка через большой палец идёт сверху, — говорит он, и в его голосе абсолютно ничего, ноль, плоско, как у диктора на радио. — Ты тянешь снизу.

— Какая разница.

— При прямом ударе бинт смещается в направлении натяжения. Если тянешь снизу — сползает с костяшек. Если сверху — фиксируется.

Он показывает. Витком, ещё одним. Его пальцы двигаются быстро, экономно, и я смотрю на них, потому что это важно, и потому что очень хочется посмотреть выше, но смотреть на его лицо сейчас — неудобно, его лицо слишком близко, в полуметре от моего, я чувствую его запах: ничего особенного, чистая хлопковая футболка, мыло, и что-то еще. Что-то автомобильное, масло, бензин, металл. Непонятно.

— Сожми кулак, — говорит он.

Я сжимаю. Бинт плотно ложится на костяшки, не съезжает, держится так, как будто стал второй кожей.

— Чувствуешь разницу?

— Чувствую.

— Хорошо.

Он отпускает мою руку. Берёт правую. Повторяет всё с другой стороны, и я закрываю глаза, потому что больше не могу следить за его пальцами, за серьёзностью его лица, за тем, как он сосредоточен на моём запястье, как будто это самое важное запястье в его жизни. У меня в висках стучит, и я говорю себе: это от утренней разминки, это от скакалки, это от того, что я не позавтракала. Это не от него. Это не от него.

— Было бы лучше, если бы ты следила. Готово.

Я открываю глаза. Он отступает на шаг. Возвращается к своему блокноту. Делает короткую пометку.

— На мешки, — говорит он. — Двадцать минут. Делай как обычно. Я смотрю.

Я иду к мешку, и каждый шаг отдаётся в висках. Это плохо. Это очень плохо. Я не должна так реагировать на руки тренера. Я не должна вообще так реагировать на чьи-либо руки, потому что мои руки — это инструмент, и его — это инструмент, и инструменты не делают со мной то, что только что сделали его руки.

А хуже всего то, что он заметил. И — ничего.

Я бью мешок.

Грязно. Я знаю, что грязно — я знаю это с первого удара, потому что злюсь, потому что хочу пробить эту его невозмутимость, его блокнот, его вежливую улыбку. Я бью лоу — слишком далеко, мешок отлетает по дуге, не возвращается, я вынуждена ловить его рукой. Я бью двойку — правая выходит за линию плеча, я раскрываюсь, как новичок на первом спарринге. Я бью апперкот — и проваливаюсь корпусом вперёд, потеряв опору.

И всё это — под его взглядом. Я не вижу его, я к нему боком, но я чувствую этот взгляд так, словно мне между лопатками вставили иглу.

Костян приходит в зал в восемь сорок. Я слышу его голос ещё в коридоре — он громко рассказывает что-то Тимуру, и громкий голос у Костяна — это синоним «я хочу, чтобы все обратили на меня внимание». Он заходит, видит Марата у моего мешка, делает вид, что не видит, и идёт к стойке с гантелями. Каждые тридцать секунд оборачивается.

Я начинаю серию. Джеб, кросс, лоу, уход. Джеб, кросс, лоу, уход. И на пятой серии Марат говорит:

— Стоп.

Я останавливаюсь. Дыхание сбито, по виску стекает капля пота, она зависает на подбородке и срывается на грудь футболки.

— Что?

— Подойди.

Я подхожу. Он стоит у мешка, и я снизу вверх смотрю на его лицо, и мне физически приходится задирать подбородок, и от этого положения мне почему-то ещё злее.

— Перед атакой, — говорит он, и его голос ровный, как линейка, — ты смещаешь центр тяжести вправо.

— Не смещаю.

— Смещаешь. На два сантиметра, может, на три. Каждый раз. Перед джебом, перед кроссом, перед двойкой — всегда вправо.

— Чушь.

— Покажи серию ещё раз. Медленно. Я хочу, чтобы ты сама почувствовала.

Я отступаю к мешку. Делаю серию медленно. Джеб. Кросс. Лоу.

И — твою мать.

Я чувствую. Он прав. За долю секунды до того, как левая идёт в джеб, моё бедро уходит вправо. Едва. Я бы никогда не заметила сама. Это движение настолько вшито в моё тело, что стало частью базовой стойки, частью того, как я вообще стою на земле.

— Видишь? — спрашивает он мягко.

— Вижу.

— Знаешь, почему?

— Что почему?

— Почему смещаешь.

Я молчу. В горле бухает пульс. Я знаю, почему. Я знаю это с двенадцати лет, потому что в двенадцать лет всё, что было слева от меня, было опасным. Слева была дверь. Слева был коридор. Слева приходило ночью то, от чего нужно было уворачиваться, и моё тело запомнило это направление и больше никогда не забывало.

— Тебе страшно сокращать дистанцию, — говорит Марат, и голос его настолько ровный, без жалости, без сочувствия, что мне становится легче дышать. — Ты боишься ближнего боя. Поэтому перед атакой ты заранее готовишь себе путь отхода вправо. Это происходит само.

Я смотрю в пол. Мне нужно полсекунды, чтобы лицо обратно собралось, и я даю себе эти полсекунды, потому что иначе он увидит то, чего я ему видеть не позволю.

— И что ты с этим будешь делать? — спрашиваю я в линолеум.

— Пока ничего. Я сказал — первая неделя только диагностика. Просто хочу, чтобы ты знала.

Я поднимаю голову. Он смотрит на меня — без снисхождения, без победного блеска, без этого мерзкого «я-же-говорил» — просто смотрит, как смотрят на пациента, у которого только что взяли анализ крови и зачитывают результат.

— Сколько часов в день ты тренируешься? — спрашивает он.

— С восьми до восемнадцати.

— Шесть дней в неделю.

— Да.

Он опирается плечом о стену рядом с мешком. Скрещивает руки. У него длинные предплечья, и когда он скрещивает руки, его бицепсы натягивают тонкую ткань футболки так, что я заставляю себя смотреть ему в лицо, а не на руки.

— Восемь-девять часов в день — это много, — говорит он. — И мало.

— Что это значит?

— Это значит, что десять часов — это слишком много, чтобы успеть восстановиться. И мало для большого спорта. Там ты встаешь в 5:30, и каждый твой день расписан по часам, плюс правильная еда, плюс физиотерапия. Я смотрю на твои руки и вижу, что у тебя нет физиотерапевта. Я смотрю на твои круги под глазами и вижу, что ты не досыпаешь. Я смотрю на твой обед — батончик и кофе, я видел в субботу — и понимаю, что ты не ешь то, что нужно. Десяти часов в зале мало, если остальные четырнадцать ты живёшь как человек, который тренируется три раза в неделю.

Я открываю рот. Закрываю.

— Думаешь, этого достаточно, — продолжает он тем же ровным голосом, — чтобы пробиться в большой спорт?

— Сейчас, — говорю я, и голос у меня ровный, потому что я заставляю его быть ровным, — я могу заниматься только в это время.

Он чуть прищуривается. Совсем чуть-чуть, на миллиметр, но я ловлю это движение, и я вижу, как он что-то сложил в этот свой блокнот в голове. Не в бумажный, в тот, который у него за лбом. «Есть причина, которую она не называет. Зафиксировал. Запомнил».

— Если бы я могла заниматься больше, — добавляю я, — я бы занималась больше.

— Хорошо.

— Что хорошо.

— Хорошо, что я знаю.

— Что ты знаешь?

— Что у тебя есть ограничения, о которых ты не хочешь говорить.

И вот тогда я делаю единственную правильную вещь за всё утро.

Я молчу.

Я не объясняю. Я не оправдываюсь. Я не говорю «не лезь не в своё дело», потому что это значило бы признать, что есть дело, в которое не нужно лезть. Я смотрю на него снизу вверх, ровно, без злости, без вызова, и в его лице тоже ничего не меняется, и мы стоим так, может, секунду, может, три, и в этой паузе вдруг — впервые — я чувствую, что мы говорим на одном языке. На языке того, что не произносится.

— Перчатки, — говорит он наконец. — Будем работать лапы.

— Лапы? Уже?

— Не для постановки удара. Для того, чтобы я почувствовал твои руки.

Я надеваю перчатки. Он надевает лапы — большие, плоские, обтянутые потёртой искусственной кожей. Поднимает руки на уровень моей головы.

— Джеб.

Я бью. Глухой шлепок.

— Ещё.

Бью. Он не двигает лапу — она остаётся точно на месте, и моя перчатка приходит в её центр, и сквозь лапу я чувствую: он принял удар всей рукой, не одной кистью. Удар не отскочил — он погас. Как камень, который бросают в песок.

— Двойка.

Бью. Раз-два. Левая, правая. Его лапы шевелятся ровно настолько, чтобы встретить мою руку, и от этой точности у меня внутри что-то сжимается, потому что я понимаю: он не работает с моим ударом. Он работает с моим телом. Каждое его движение лапы — это диагностический инструмент, и я под этим инструментом голая, и нет ни одного слоя, через который он не видит.

— Левый хук.

Я бью. И в момент удара он чуть-чуть, на сантиметр, сдвигает лапу влево.

Мой кулак промахивается на этот сантиметр, проваливается мимо, и я по инерции иду вперёд — туда, где должна была быть лапа, туда, где я решила её достать. Корпус идёт первым, ноги не успевают, и я понимаю — за долю секунды, за тот самый невозможный кусочек времени, в который тело уже знает, а голова ещё нет, — что я сейчас упаду ему на грудь.

Он не хватает. Не сжимает. Подставляется — внутренней стороной предплечья, выше лапы, там, где кожа открыта, — и встречает меня у ключицы, у основания шеи. Ровно столько усилия, чтобы я не упала вперёд.

И всё.

Я застываю с поднятым кулаком в воздухе. Между его кожей и моим плечом — тонкая ткань футболки, и через неё я чувствую, что его предплечье сухое, тёплое, тяжёлое, и эта тяжесть приходится точно в то место, где сходятся все нервы, идущие в руку. У меня вниз по позвоночнику прокатывается что-то, чему я не могу подобрать слова. Не дрожь. Не холод. Что-то, что прокатывается подкожей, а не по ней.

Полсекунды. Может быть, секунда.

Он убирает руку не сразу, а с задержкой на четверть вдоха — будто проверяет, точно ли я стою, точно ли можно отпустить, — и в этой задержке я слышу, как онтожеделает один лишний вдох. Короткий. И мы оба делаем вид, что ничего не было.

— Шаг назад, — говорит он. Тихо.

Голос ровный. Серые глаза за линзами — снова пустые. Если бы я не чувствовала ещё его предплечье у себя на ключице призраком, я бы поверила, что мне это всё показалось.

Я отступаю.

— Что это было, — спрашиваю я хрипло. И сама не знаю, про что я спрашиваю. Про сдвиг лапы. Про руку. Про его вдох.

— Я хотел увидеть, что ты делаешь, когда промахиваешься.

Он отвечает только на первое. На остальное он отвечать не будет, и я это знаю, и он знает, что я знаю.

— И что я делаю?

— Идёшь вперёд. По инерции. Не успеваешь восстановить баланс. Это плохо. Если ты не попадёшь в большом бою, противник поймает тебя в момент проваливания. Это будет конец.

— Поняла.

— Не уверен.

— Что значит «не уверен»?

— Что ты услышала слова. Я не уверен, что ты услышала смысл.

Я задираю подбородок. Он стоит надо мной, на голову выше, и в моих лапах перчатки сжимаются.

— Объясни-ка.

Он молчит секунду. Две. Я чувствую, как Костян у дальней стены перестал поднимать гантели и пялится на нас. Я чувствую, как гимнастки у шведской стенки тоже остановились. Зал стал тише, и в этой тишине Марат произносит — ровно, низко, без капли давления:

— Смысл в том, что когда ты промахиваешься, твоё тело продолжает идти туда, куда ты целилась. Не туда, где безопасно. Не туда, где ты восстановишь равновесие. Туда, где ты решила достать противника. Это значит, что ты выходишь на каждый удар как на последний. И если он не попадёт, у тебя нет плана «Б», потому что плана «Б» в твоей голове не существует.

Я молчу.

— Это не техническая проблема, Марина, — говорит он, и моё имя в его рту звучит... Аккуратно. — Это про то, как ты дерёшься. Про то, что ты всегда идёшь до конца, даже если конца не будет. Это можно использовать. И это можно убить. Я хочу научить тебя так, чтобы и то, и другое было твоим выбором, а не рефлексом.

Я смотрю в его лицо снизу вверх.

И что-то во мне делает то, чего я не ожидала.

Что-то во мне опускается.

Не сдаётся — я не сдаюсь, я никогда не сдаюсь, это не в моих генах. Но что-то внутри, какая-то крошечная плотина, которая всё утро держала во мне воду, дала трещину, и оттуда сочится не страх и не злость, а что-то третье, чему я не знаю названия. Это похоже на облегчение. Как если бы я двадцать лет несла рюкзак, набитый камнями, несла, потому что несла всегда, а сейчас кто-то подошёл и просто сказал: «У тебя в рюкзаке камни». И от этого ничего не изменилось — камни всё ещё в рюкзаке, мне их нести — но впервые в жизни я не одна знаю, что они там есть.

Я отворачиваюсь. Стягиваю перчатки зубами, потому что руки заняты, и плюю их на лавочку.

— Тренировка не закончилась, — говорит он.

— Закончилась.

— Марина.

Голос у него тот же, низкий, ровный. Без давления. Без «вернись». Просто моё имя — второй раз за это утро.

Я оборачиваюсь.

Я не должна оборачиваться. Я знаю, что не должна. Я знаю, что в правильной версии меня — той, которую я двадцать лет собирала по запчастям, — я не оборачиваюсь, я толкаю дверь, я выхожу, я больше сюда не возвращаюсь, потому что человек, который видит тебя насквозь спустя полтора часа, не просто напрягает. Он пугает до одури, потому что такой человек опасен.

Но я оборачиваюсь.

И смотрю ему в лицо.

И в его лице — впервые за это утро — есть что-то, чего там не было раньше. Не жалость. Жалости я бы не вынесла. Не сочувствие. Не «я понимаю, как тебе сейчас». Что-то более тихое и более точное. Он знает, что если я сейчас выйду, я выйду не на сегодня. Я выйду насовсем. И он не хочет, чтобы я выходила навсегда. И это «не хочет» — не его тренерская гордость, не «я не люблю, когда от меня уходят». Он не хочет этого для меня.

Это длится секунду и я успеваю в этой секунде передумать всё, что собиралась сказать.

— Перерыв, — говорю я.

Голос у меня хриплый, но ровный. И это — единственное, чем я сейчас могу гордиться.

Он кивает. Один раз. Ровно.

— У тебя час, — говорит он. — Вода — внизу в кафе, пол-литра, минералка, не сладкая. По такой жаре ты работаешь на резерве — я по тебе вижу. Возвращайся.

Не «возвращайся, пожалуйста». Не «жду». Просто «возвращайся», в тон всему остальному, и от этой ровности у меня под рёбрами что-то отпускает — потому что он не делает из моего «перерыва» событие, не делает из меня жертву, не делает из себя спасителя. Он просто планирует следующий час.

Я киваю. Беру сумку. Иду к двери.

У двери, на самом краю зрения, я вижу, как Костян отрывается от стойки с гантелями и идёт через зал. К Марату. В его походке — голод. Тот самый, который я знаю по себе: голод человека, который полтора часа смотрел, как другому ставят технику, и понял, что тренер у них теперь общий, и значит, можно подойти и попросить. Я слышу за спиной его голос:

— Марат, а со мной поработаешь? Я тут лоу никак не…

Дверь закрывается, и я не слышу ответа.

И от этого мне делается странно. Не ревниво — нет, какая ревность, я только что чуть не сбежала. Но что-то близкое. Что-то про территорию. Теперь он будет работать и с Костяном, и завтра подойдёт ещё кто-нибудь, потому что когда в зале появляется тренер, который ставит руку за десять минут, к нему выстраиваются. И я, выходящая на час в кафе, — всего лишь одна из очереди. Просто первая.

В коридоре я прислоняюсь спиной к стене и дышу. Глубоко, носом, выдох ртом. Раз. Два. Три. На пятом я понимаю, что не дрожу. Совсем. Пальцы спокойные, ровные, как у нормального человека, который только что вышел из обычного зала после обычной тренировки.

И от этого мне страшнее, чем было бы от любой дрожи, потому что это значит, что в этом зале что-то стало по-другому, и я не уверена, что хочу понимать что именно.

Я смотрю на свои руки. Бинты по-прежнему намотаны так, как намотал их он. Пясть зафиксирована ровно. Запястье впервые за два года не ноет. И я понимаю — глупо, мелко, но это первое, что приходит в голову, — что я не разматывала бинты с момента, как он их замотал. Не сжимала и не разжимала кулаки. Не проверяла. Просто носила их на себе сорок минут и не замечала.

Я разжимаю кулак. Бинт держит. Сжимаю — держит.

Я отлепляюсь от стены.

Час до возвращения. Кафе внизу. Минералка, не сладкая. Час — это много, можно успеть многое. Можно купить воды. Можно дойти до парка и сесть на скамейку. Можно позвонить Тане. Можно открыть телефон и закрыть его обратно. Можно постоять у окна на лестничной площадке и посмотреть, как июльское солнце ползёт по стене дома напротив.

А можно сесть на ступеньку, прямо здесь, под дверью зала, и просто подышать.

Я сажусь на ступеньку.

И в мозгу девочки, которая только что была готова все бросить, напялить желтый рюкзак, или розовый или зеленый, и пойти разносить заказы, ворочается одна противная, неудобная, упрямая мысль: никуда я не уйду.

Через час я войду обратно.