Рея Бёрн Свора: Моя Богиня

Глава 8. Рина: Раздевалка

Я не сплю до двух ночи.

Лежу на спине, Танька свернулась калачиком у меня под боком, её дыхание щекочет мне рёбра, ровное, мерное, и этот ритм обычно меня усыпляет, но сегодня не работает. В голове крутится одно слово, тупое, короткое, и от него во рту привкус железа.

«Отлежись».

Я перечитываю его сообщения в четвёртый раз, экран подсвечивает потолок мутным голубым прямоугольником, Танька ворочается, я прикрываю телефон ладонью, чтобы свет не бил ей в лицо.

«Не приходи в зал».

Приговор. Я прокручиваю их языком, как осколок стекла, пробуя на вкус каждый возможный смысл. Первый, очевидный: он разочарован. Он увидел мою технику, мои дыры, мой рефлекс бежать вправо, моё проваливание после промаха и понял, что тратит время. Что Миша ему наврал, или Миша был слишком добр, или Миша просто видел во мне то, чего нет, потому что длительное время рядом с человеком делают тебя слепым к его изъянам.

А Марат не слепой. Марат видит всё.

Второй смысл: я его достала. Моя грубость, мой яд, мои «засунь свои протоколы в задницу». Он вежливый, он выверенный, он протирает линзы круговыми движениями и подбирает слова, как ювелир подбирает камни в оправу. А я влетаю в его пространство, как граната в витрину, с осколками по стенам. Он терпел неделю, а теперь устал. Устал, как устал Миша. Как устаёт от меня любой нормальный человек, потому что я ненормальная, потому что со мной невозможно, потому что я — собака, которая кусает руку, которая её кормит.

Третий: у него что-то случилось. И от этого варианта мне хуже всего, потому что я понимаю, что ничего о нём не знаю. Ни-че-го. Где он живёт. Есть ли у него семья. Друзья. Девушка. Кто-нибудь, кто звонит ему по вечерам и спрашивает «ты поел?». Он появляется в зале ранним утром и исчезает после моего ухода, и между этими точками его жизнь для меня — чёрный прямоугольник, непроницаемый, как экран выключенного телефона.

И мне не должно быть дела. Мне от него нужна техника. Точка.

Но «что-то случилось» стоит в моей голове, как заноза, которую не подцепить, и я ворочаюсь, и Танька сонно мычит, и я замираю, задерживаю дыхание, жду, пока она снова провалится в сон.

К трём ночи я прихожу к единственному выводу, который мой мозг готов принять: он слился. Красиво, вежливо, с медицинским обоснованием про дельтовидные мышцы и гипертонус. Обернул отказ в заботу, подвязал бантиком из «ешь белок и медленные углеводы», и сидит сейчас дома, где бы это ни было, и пишет в блокноте: «Объект нестабилен. Прекратить контакт».

Миша сбежал. Марат слился. Схема работает.

Засыпаю в четвёртом часу. Сны рваные, бессмысленные: ринг, но вместо канатов колючая проволока, и Марат стоит за ней, без очков, и его лицо расплывается, как акварель под дождём, и я пытаюсь дотянуться, и шипы входят в ладони, и крови нет, только онемение.

Просыпаюсь от того, что Танькин будильник орёт мне в ухо. За окном серое мутное утро. Во рту сухо. Первая мысль, ещё до кофе, до умывания, до всего: он не ответил на мой вопрос.

«Что-то случилось?»

«Всё в порядке. Просто хочу, чтобы ты отдохнула».

Он ответил. Но не ответил. Он заткнул дыру ватой из слов, и я это чувствую, потому что сама так делаю каждый день. Когда Танька спрашивает «все нормально?», а я говорю «нормально», а внутри воронка, но ей двенадцать, и она не понимает, а если понимает, у неё нет сил копать глубже.

У меня есть.

Собираю Таньку в летнюю школу. Заплетаю ей косу криво, потому что руки ватные после четырёх часов сна, и она терпеливо сидит на табуретке и не жалуется, только один раз говорит «ау» на особенно резком рывке расчёски, и я бормочу «прости» и стараюсь нежнее, и пальцы слушаются через раз. Мать на кухне жарит яичницу. Его нет, ушёл на смену. В квартире без него можно дышать, и я дышу полной грудью, и воздух всё равно пахнет его одеколоном, потому что запах впитался в стены, в обои, в линолеум, он здесь навсегда, как плесень.

Танька уходит. Я мою посуду, протираю стол, складываю Танькины учебники стопкой у кровати. Руки заняты. Голова свободна. Плохое сочетание.

Я сижу на кухне, пью вторую кружку растворимого кофе и смотрю в стену, и обои в цветочек, выгоревшие, с жирным пятном на уровне его плеча, потому что он облокачивается, когда разговаривает по телефону, и пятно растёт, и мать его не оттирает, потому что оттирать значит замечать.

Тело не знает, куда себя деть.

Оно привыкло, что в семь пятьдесят я уже в зале, что в восемь начинается скакалка, что в восемь двадцать пот стекает по вискам, и всё ровно, и всё на рельсах, и мышцы заняты, и голове некогда жрать саму себя. А сейчас мышцы молчат, и голова жрёт, и квартира давит, и потолок низкий, и стены близко, и я не могу здесь находиться.

Не могу.

Решение приходит само, как толчок. Физический, в солнечное сплетение. Подъём, кружка в раковину, кроссовки, рюкзак.

Я еду заниматься. Сама. Без него. Скакалка, мешок, обычная тренировка. Я и до него справлялась, и без него справлюсь.

И если его там не будет, я убежусь, что он слился, и можно будет злиться спокойно, без этого идиотского червяка в груди, который шепчет «а вдруг нет, а вдруг правда что-то случилось».

В маршрутке снова открываю его сообщение. Перечитываю. Мышцы в гипертонусе, особенно дельты и трапеция. Он прав. Мои плечи ноют, и левая икра тянет, и я это знала, и он это знал, и то, что он знает моё тело лучше меня, бесит так, что хочется выковырять из себя каждую мышцу, о которой он когда-либо упоминал, и швырнуть ему в лицо: на, забирай, раз тебе виднее.

Двери спорткомплекса открыты. Понедельник, без пятнадцати восемь, зал пустой. Гимнасток нет. Костян не объявился. Тишина, гул кондиционера, утренний свет лежит на полу длинными жёлтыми прямоугольниками.

Марата нет.

Я обхожу зал. Ринг пустой, канаты провисают. Стойка с перчатками на месте. Скамейка у ринга, где он обычно сидит с блокнотом, пуста. Ни ручки, ни блокнота, ни забытой бутылки воды. Чисто. Стерильно. Как будто его здесь не было.

Ну вот и всё.

Я стою у этой пустой скамейки, и внутри медленно поднимается что-то густое. Я не сразу понимаю, что это не злость. Злость я знаю в лицо, злость моя родная сестра, мы выросли в одной комнате. Это другое. Холоднее и тяжелее. Оседает между рёбрами и не даёт вдохнуть.

Тренерская. Деревянная дверь с табличкой «Персонал». Стучу. Тишина. Дёргаю ручку. Закрыто.

Стою перед дверью и слышу, как колотится пульс в ушах.

Можно развернуться. Можно уйти. Можно размотать скакалку и прыгать в пустом зале и сделать вид, что пришла заниматься, а не искать его.

Коридор уходит вправо, мимо кладовки с матами, мимо щитка с электрическими предохранителями. Раздевалки в самом конце: женская слева, мужская справа. Серая металлическая дверь с вентиляционной решёткой внизу.

Я дёргаю ручку. Не заперто.

Внутри свет горит. Длинная узкая комната, ряд металлических шкафчиков слева, деревянная скамейка посередине, зеркало в полный рост на дальней стене, запотевшее по краям. На скамейке аккуратно сложена одежда: чёрная футболка, серые спортивки, белые кроссовки выставлены параллельно, носок к носку. Рюкзак на крючке. На полке над шкафчиком лежат очки. Тонкая металлическая оправа. Линзы поблёскивают.

Его вещи.

Узелок внутри развязывается и я снова могу вдохнуть полной грудью. Он здесь.

Точнее не так. Его вещи здесь, а его нет, и мозг застревает именно на этом. Вещи. Здесь. Очки на полке. Его нет.

Вещи. Очки.

Дверь за зеркалом открывается.

Пар выкатывается первым, густой, горячий, мгновенно оседающий на моём лице мелкой влагой. А за паром выходит он.

Босые ступни на мокром кафеле. Белое полотенце на бёдрах, обмотанное низко, небрежно, так, что видны ямочки над крестцом и косые мышцы живота, резко очерченные, уходящие вниз двумя линиями, как стрелки, которые указывают на то, что скрыто тканью. Капли воды на коже. На плечах, на грудных мышцах, на предплечьях. Белые волосы мокрые, зачёсаны назад, и без прядей, которые обычно падают на лоб и на оправу, его лицо открытое, незнакомое.

Без очков.

Он останавливается. Смотрит на меня.

И я понимаю, что никогда не видела его глаза. Я видела линзы. Стёкла, за которыми что-то светилось ровно, контролируемо. Сейчас стёкол нет, и глаза другие: серые, но не спокойные, не ровные, а подвижные, живые, с тёмными кольцами вокруг зрачков, и зрачки расширены, потому что из ярко освещённого душа он вышел в полутёмную раздевалку, и его взгляд перестраивается, адаптируется, ищет фокус, и в эту секунду перестройки он мягче, чем я ожидала, и опаснее.

Он не успел собраться.

Я поймала его в момент, когда фасад ещё не надет, когда мягкие улыбки и вежливые кивки лежат где-то рядом с очками на полке, а на их месте голое лицо, без единого выверенного угла. Скулы острее. Линия челюсти жёстче. Рот расслаблен, губы чуть разомкнуты от пара, и от этого он выглядит моложе и одновременно старше.

Он шагает ко мне.

Не останавливаясь, не тормозя, не выстраивая дистанцию, которую он выстраивает всегда. Просто идёт, босиком по мокрому кафелю, и его походка не бойцовская и не выверенная, она мягкая, расслабленная, как у человека, который ещё внутри тёплой воды и не выбрался на берег. Он подходит близко. Очень. Я чувствую жар от его кожи, влажный, густой, пахнущий мылом и кедром.

И я вижу, как он вдыхает.

Не быстро, не скрывая. Медленный, глубокий вдох всей грудью, грудная клетка расширяется, рёбра расходятся под мокрой кожей, и он вдыхает воздух рядом со мной, мой воздух, мой утренний кофе, мой дешёвый цитрусовый шампунь. Вбирает в себя и молчит. И на выдохе его веки чуть опускаются, на полсекунды, как у человека, который попробовал что-то и пытается определить вкус.

У меня отнимаются ноги.

— Я думал, это мужская раздевалка, — говорит он без единой ноты удивления. — Я что-то перепутал?

Я мотаю головой, потому что это все, что я сейчас могу, потому что мой голос куда-то пропал, улетучился в момент, когда открылась дверь душевой.

— Часто ты врываешься в мужские раздевалки? — спрашивает он.

Голос другой. Ниже. Глуше. Без стерильной обёртки, без выбранных заранее слов. Он говорит из горла, не из головы, и от этого голоса у меня по рукам бегут мурашки.

— Я не врывалась, — мой голос сиплый, как после долгого крика. — Дверь была открыта.

— Дверь в мужскую раздевалку. Которая была открыта не для тебя.

Он стоит в полуметре. В полотенце на мокрых бёдрах, и капля скатывается по его ключице, по грудной мышце, замирает на соске, и я вижу пирсинг.

Стержень. Стальной, короткий, с маленькими шариками-замками на концах. Капля задерживается на металле, свисает, срывается. Второй сосок, второй стержень, симметрично, и сталь блестит в мокром свете ламп, и металл движется вместе с его дыханием, впаянный в живую плоть.

Я забываю, зачем пришла.

Я забываю про «слился», про «разочарован», про Мишу, про бинты, про углы, про блокнот. Мой мозг опустел, как выбитый ударом зал, и в этой пустоте висит одна-единственная картинка: его грудь, мокрая, рельефная, и сталь в сосках, и капли, и полотенце.

— Ты… — начинаю и осекаюсь. У меня нет слов. Вообще нет. Я, которая за словом в карман не лезу, которая Костяна укладывала одной фразой, стою и открываю рот, и в этом рту пусто.

— Я, — подтверждает он.

— Ты написал «не приходи».

— А ты пришла.

— Ты тоже здесь.

— Я здесь, потому что горячая вода в моём доме отключена. А ты здесь потому что не умеешь слушать, когда тебе говорят отдыхать.

— Я не умею отдыхать.

— Знаю.

Он по-прежнему близко. По-прежнему в полуметре. По-прежнему пар поднимается от его плеч, от его волос, и в этом паре его лицо без очков острое и одновременно размытое по краям, как карандашный рисунок, по которому провели мокрым пальцем.

За его плечом, в зеркале, я вижу его спину.

Татуировка.

Меч. Длинный, тонкий, с прямым обоюдоострым клинком, идеально вписанным в линию позвоночника. Остриё теряется у поясницы, под краем полотенца. Рукоять упирается в основание шеи. На перекладине гарды, которая ложится поперёк лопаток, висят весы. Две чаши на тонких цепях. Левая пуста. Правая тяжелее, оттянута вниз, и в ней черная жидкость.