Полная версия:
Рея Бёрн Свора: Моя Богиня
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Разминайся, — говорю ровно.
Она уходит к зеркалам. Мои пальцы на блокноте продавливают картон насквозь.
Мы работаем уклоны: я веду ладонь слева, медленно, горизонтально, на уровне её головы. Она ныряет — плечо к бедру. Ещё раз. Чуть быстрее. Десять минут, двадцать. Она входит в ритм, и этот ритм становится общим, моим и её: я веду, она уклоняется, и наши тела начинают двигаться синхронно, как два маятника, которые качаются в противофазе, но с одной частотой. На двадцать пятой минуте я добавляю скорость, и моя ладонь проходит в сантиметрах от её виска, от ссадины, от того, о чём я не имею права ни спросить, ни тронуть.
Она выныривает из уклона, и на паузе между нырком и возвратом её лицо проходит мимо моего корпуса — пять сантиметров воздуха, пропитанного потом, мазью и цитрусовым шампунем. Мой пульс: восемьдесят два удара в минуту. Норма: шестьдесят четыре. Разница в восемнадцать ударов — вот столько она стоит, вот во столько мне обходится её близость, переведённая в язык, который мой мозг понимает лучше всего.
Ещё нырок, и на возврате её плечо мажет по моим рёбрам, мимолётное касание, от которого волоски на предплечье встают дыбом, и я знаю, что должен увеличить дистанцию, отступить на полшага, вернуть себе буферную зону. Но не могу. Ноги остаются на месте, и я не знаю, кому из нас двоих — мне или тому, что внутри, — принадлежит это решение.
На тридцатой минуте я делаю движение резче, чем следует. Она ныряет слишком глубоко, центр тяжести уходит вниз и вперёд, кроссовки проскальзывают по линолеуму, мокрому от её же пота, и мир вдруг переключается в режим замедленной съёмки, в котором я вижу каждый кадр по отдельности: как она теряет опору, как её тело наклоняется вперёд, как её руки инстинктивно ищут, за что ухватиться.
Рефлекс бьёт раньше мысли. Шаг навстречу. Правая рука ложится под её грудную клетку, левая впечатывается в поясницу. Остановка мгновенная. Она влетает лицом мне в ключицу, и её пальцы вцепляются в мои плечи, ногти впиваются сквозь ткань, и я чувствую каждый из этих десяти крошечных уколов по отдельности, как десять раскалённых иголок.
Её вес в моих руках. Лёгкий, живой, вибрирующий от адреналина. Сбитое горячее дыхание обжигает кожу над воротом футболки — каждый выдох, как прикосновение мокрых губ, хотя никаких губ нет, есть только воздух, нагретый её лёгкими. Запах бьёт по рецепторам так, что мозг на секунду превращается в белый шум, и сквозь этот шум то, что живёт на дне, делает бросок — не чтобы ломать, не чтобы рвать, а чтобы удержать, впитать, прижать ближе. Мои пальцы на её талии напрягаются, на долю секунды фиксируя крепче, чем нужно для равновесия, и я чувствую под ладонью, как работают её косые мышцы живота, как сокращаются и расслабляются волокна, и это знание — лишнее, ненужное, опасное.
Она замирает. Пальцы на моих плечах сжимаются. Потом вскидывает голову.
Её лицо близко. В глазах нет паники — дикое, первобытное напряжение, от которого у меня пересыхает во рту. От которого хаос на дне жадно тянется к ней, как растение к единственному источнику света в тёмной комнате.
— Пусти, — хрипит она.
Разжимаю руки. Сразу. Она отшатывается на шаг, дышит тяжело, и ссадина на скуле наливается кровью — тёмной, густой, проступающей сквозь корочку, как сок через кожуру перезрелого граната.
— Перерыв, — говорю я.
Она сдёргивает с крючка полотенце, бьёт им по лавочке — зачем, непонятно, просто выплеснуть куда-нибудь то, что не помещается внутри, — и садится.
Возвращается через пять минут. Полотенце на шее. Лицо закрыто, запечатано. Она не встаёт в стойку. Просто останавливается напротив, уперев руки в бока.
— Меня от тебя тошнит.
Голос тихий, но тяжёлый. Каждое слово можно было бы взвесить на ладони.
— Упражнение было слишком интенсивным? — спрашиваю ровно. Фасад. Мне нужен фасад.
— Засунь свои протоколы в задницу, — она делает шаг ко мне, вздёрнув подбородок. — Меня тошнит от твоей пластиковой маски. От этих вежливых кивков, от библиотечного тона. На ринге с Витей ты был живой. Опасный, просчитывающий на три шага вперёд — но живой. А сейчас ты строишь из себя непонятно что.
Молчу.
— Люди, которые так идеально держат лицо, всегда что-то прячут, — чеканит она, и каждое слово падает отдельно, как гильза на бетонный пол. — И обычно это что-то очень хреновое. И я считаю — прости мне мою дерзость — что люди сами имеют право решать, хотят они иметь дело с тем, что ты из себя представляешь, или нет. Каким бы поганым или распрекрасным ты ни был. Но ты не даёшь. Ты фальшивый насквозь.
Она переводит дыхание — резко, рвано, как будто выныривает из-под воды.
— Мне не нужен стерильный робот вместо тренера, Марат. Тебе самому не тесно в этой картонной коробке? Кого ты пытаешься наебать? Меня? Или себя?
Я мог бы сейчас проанализировать. Разложить по полочкам: проекция, перенос, защитный механизм. Наклеить ярлык, спрятаться за латинским термином, как за щитом.
Смотрю на неё. На сведённые брови, на ссадину, на влажные крапинки пота у виска, на то, как подрагивает мышца у её рта — она зла, она в ярости, но под этой яростью прячется что-то другое, что-то, что не умеет говорить громко и потому кричит чужим голосом.
И то, что живёт на дне, перестаёт биться в стены. Затихает. Подходит к решётке и смотрит на неё — моими глазами.
Тело чуть подаётся вперёд, наклоняясь к ней. И я это не контролирую. Это контролирует не та часть меня, которая выстраивает фасады и протирает линзы.
— Я никого не пытаюсь наебать, Фаттахова. Не тебя точно.
Голос тихий. Глухой. Ни одной сглаженной ноты, ни одного выверенного угла. Просто голос из того места, куда я никого не пускаю, с той территории, границу которой я предпочитаю не пересекать даже в собственных мыслях.
Она замирает. Дыхание стопорится, и я вижу, как зрачки расширяются, почти затапливая зелёную радужку чёрным, и грудная клетка медленно опускается на длинном выдохе, и острые углы на лице исчезают — не разглаживаются, а именно исчезают, как будто кто-то провёл ластиком по карандашному рисунку, — и на их месте проступает что-то оглушённое, растерянное. Выражение человека, который ждал удара и получил тишину, и не знает, что с этой тишиной делать, потому что всю жизнь учился держать удары, а уворачиваться от тишины — нет.
Она не произносит ни слова. Никакого яда, никакой контратаки. Просто делает медленный шаг назад, разрывая плотную, звенящую тесноту между нами. Сглатывает — мышца на шее дёргается.
Она увидела достаточно.
Марина разворачивается и идёт в раздевалку. Спина прямая, косички бьют по лопаткам в такт шагам. Держит строй до конца. У двери задерживается на секунду, не оборачивается.
— Завтра в семь пятьдесят, — роняет она. Голос хриплый, глухой.
Дверь захлопывается. Снимаю очки. Протираю линзы.
Пятница: спарринг с тенью. Я ставлю её перед зеркалом — три раунда по три минуты с минутным отдыхом. Стою в двух метрах за спиной и наблюдаю.
Её отражение дерётся с противником, которого видит только она, и по лицу, по нарастающей силе ударов, по тому, как сужаются глаза и каменеет подбородок к третьему раунду, я понимаю: она дерётся не с тенью. Она дерётся с кем-то конкретным — кем-то, кто живёт не в зеркале, а в её голове, и живёт там давно, и она бьёт его каждый день, и каждый день он не падает. Её кулаки входят в воздух так, как входят в живую плоть: с ненавистью, с отвращением, с тем особенным остервенением, которое бывает только у людей, дерущихся с собственной памятью.
Каждый вечер после каждой тренировки я сижу в раздевалке и переношу наблюдения в блокнот. Углы, градусы, скорости, паузы между ударами, частота дыхания на первой минуте и на десятой, микросмещения корпуса, реакция на мою дистанцию, реакция на мой голос, реакция на моё молчание. Цифры, стрелки, схемы — язык, на котором я понимаю мир, единственный язык, в котором нет двусмысленностей и ловушек.
Но между цифрами, в пробелах, где должна быть чистая бумага, скапливается другая информация.
Как она закусывает нижнюю губу, когда пытается пробить серию на скорости и не успевает вернуть руку, — и на губе остаётся белый полукруг от зубов, который медленно наливается розовым. Как от пота темнеет ткань на спине ровно между лопаток, и этот влажный треугольник повторяет линию позвоночника, и я ловлю себя на том, что мог бы нарисовать его по памяти с закрытыми глазами. Как она пьёт воду после раунда, запрокидывая голову, и на горле под тонкой кожей ходит вверх-вниз кадык, и с подбородка срывается капля и прочерчивает дорожку до ключицы, и я провожаю эту каплю взглядом, а потом возвращаюсь к блокноту, и строчка расплывается перед глазами, как будто кто-то капнул водой на свежие чернила.
Это не данные. Это мусор. Шум, который забивает канал, и с каждым днём шума больше, а канал уже, и к пятнице я ловлю себя на том, что запомнил, сколько раз она облизнула губы за тренировку. Четырнадцать. Число, не имеющее никакого отношения к технике кикбоксинга. И тот факт, что оно хранится в моей памяти рядом с углом её локтя при апперкоте — в том же разделе, с тем же приоритетом, — означает, что система дала сбой.
Я не даю сбоев. Не могу себе этого позволить. Потому что сбой — это не ошибка в расчётах, которую можно стереть ластиком и переписать начисто. Сбой — это трещина в полу над подвалом, а в подвале живёт то, что я закладываю книгами и контролем, как мешками с песком закладывают бомбу, чтобы при очередной детонации понести минимальный ущерб. То, что не имеет имени, зато имеет голод, и голод этот ненасытен, и единственное, что я могу с ним делать, — не открывать дверцу, не давать материала, не кормить.
А Марина Фаттахова кормит его каждый день, сама того не зная.
Глава 7. Марат: Белый ужас
Суббота.
Она опаздывает на две минуты. В моей выверенной, стерильной системе координат любые опоздания фиксируются как сухая погрешность. Индифферентно. Но сегодня я ловлю себя на том, что считал секунды. Сто двадцать мучительных, пустых секунд, в каждой из которых я прислушивался к шороху в коридоре, гадая, придёт ли она вообще.
Дверь наконец открывается.
Впервые она заходит в зал в коротком спортивном топе. Всю неделю она тренировалась в глухих, мешковатых футболках — обычных, серых и чёрных на пару размеров больше, которые полностью скрывали её тело от ключиц до бёдер. Я — её тренер. Я выучил её биомеханику наизусть, я по миллиметру знаю, как работают её плечи и ноги. Но сегодня июльская жара её доконала. Брони нет. На ней только чёрные спортивки на низкой посадке и узкий чёрный топ-бра, полностью открывающий плечи, спину и плоский, твёрдый живот.
Она небрежно бросает сумку на скамейку, а я смотрю на то, что всё это время было скрыто под просторным хлопком. Знать, как она двигается, — это одно. Увидеть неприкрытую физическую реальность — совсем другое. Литой, сухой рельеф пресса, уходящая вниз под резинку штанов линия косых мышц живота. И синяк. Потемневший, рваный, он очерчивает её рёбра с левой стороны — след пропущенного мидл-кика, который раньше полностью скрывала ткань футболки. Дельты, напряжённые до каменного состояния.
Она перехватывает мой взгляд. Её подбородок мгновенно взлетает вверх, плечи каменеют, натягивая невидимую броню обратно.
— Жарко, — бросает она. Её голос звучит как наждачная бумага — колючая, агрессивная защита от вопроса, который я даже не собирался задавать.
Система 2 педантично каталогизирует данные: новая гематома в области левых рёбер, гипертонус дельтовидных мышц, явная нехватка восстановления.
Но то, что спит на самом дне, плевать хотело на каталоги. Оно просто смотрит на этот след чужого удара на её обнажённой коже, и я чувствую, как мои челюсти смыкаются с такой силой, что начинают ныть корни зубов.
— Разминка, — глухо говорю я, опуская глаза в блокнот. Линии на бумаге расплываются в бессмысленную сетку.
Первый час тренировки идёт штатно. На втором мы переходим к работе на ближней дистанции, и именно здесь её механизм даёт сбой.
На дальней и средней дистанциях она дерётся безупречно — зло, хлёстко, точно. Но стоит мне перешагнуть невидимую черту, сократив радиус до длины согнутого локтя, как её тело начинает фонить глухой, животной паникой. Она пытается замаскировать её агрессией: плечи ползут к ушам, зрачки расширяются до черноты, удары становятся размашистыми и грязными. Она бьёт лапы не для того, чтобы отточить технику. Она бьёт, чтобы отогнать меня. Чтобы отвоевать себе спасительную буферную зону.
— Я буду держать лапу здесь, — я фиксирую руку у своей груди. — Тебе придётся сделать полный шаг вперёд, чтобы достать.
— Вижу.
— Серия: джеб, кросс, левый хук.
— Вознесенский, я знаю серию.
— Знаешь. Но мне нужно, чтобы ты сделала шаг.
Она стискивает зубы. Бинты на её костяшках уже потемнели от пота.
— Какой ещё шаг? Я за тренировку делаю тысячу шагов.
— Этот будет другим.
— Почему?
— Потому что он сократит дистанцию между нами до сорока сантиметров.
В зале повисает тишина. Кондиционер гудит, температура на дисплее — двадцать шесть градусов, но воздух вокруг нас уплотняется, становится тяжёлым и влажным, словно мы стоим в эпицентре собирающейся грозы.
Она бросает серию. Джеб. Кросс. Левый хук.
Технически — чисто. Но шаг снова обрывается. Она тормозит своё тело в пятидесяти сантиметрах от меня, словно натыкается на невидимую высоковольтную стену. Оставшиеся десять сантиметров она добирает опасным, смазанным наклоном корпуса. Хук теряет треть мощности и лишь вскользь мажет по лапе.
— Ещё раз.
Удар.
Пятьдесят сантиметров. Наклон. Скольжение. Её тело саботирует приказ раньше, чем мозг успевает это осознать.
— Ещё.
Снова. То же самое. Блок. Остановка.
— Марина.
— Что?
— Ты не доходишь.
— Я бью нормально!
— Ты бьёшь на восемьдесят процентов своих возможностей. Тебе не хватает десяти сантиметров. Одного жалкого полушага.
— Десять сантиметров ничего не решают, — она тяжело дышит, её грудная клетка и плоский, влажный от пота живот ходят ходуном.
— Они решают всё. В реальном бою это разница между чистым нокаутом и грязным клинчем, в котором тебя сомнут.
Её глаза сужаются.
— Знаю, — цедит она сквозь зубы.
— Знаешь. Но не хочешь исправлять.
— Я не хочу? — зелень в её глазах вдруг густеет, превращаясь в тёмный, ядовитый омут. Голос падает в низкую, почти рычащую вибрацию, от которой у меня по коже бежит холодок. — Ты правда думаешь, что я боюсь подойти ближе?
— Я думаю, что твоё тело боится. Твоя голова — нет.
— Моё тело делает ровно то, что я ему приказываю!
— Нет. Твоё тело делает то, чему его научили. И учила его не ты.
Она застывает.
Прямо посреди замаха, с поднятой рукой, с крепко сжатым кулаком. Она замирает так тотально, так жутко, что пропадает даже её вечный нервный тремор в пальцах.
Сигнал тревоги воет в моей голове. Я не должен был этого говорить. Я пересёк границу, вышел за рамки углов и градусов. Это был прямой, несанкционированный удар в то место, которое обороняет вся её агрессия.
Она размыкает губы очень медленно.
— Тебе бы диссертацию писать, а не людей тренировать, — слова падают тяжело, как куски свинца. — Складно у тебя выходит. «Тело научили, голова не знает». Красиво. Ты ведь всё это в свой блокнотик запишешь, да, Вознесенский?
— Марина...
— Только ты забыл одну вещь.
Она шагает ко мне.
Не на десять сантиметров. Она делает один полный, тяжёлый шаг, вбивая кроссовок в линолеум, и врезается в моё личное пространство так резко, что воздух выбивает из лёгких. Расстояние сокращается до тридцати сантиметров.
Её лицо оказывается так непростительно близко, что я вижу мелкие, влажные крапинки пота на её висках и то, как быстро бьётся пульс на её шее.
— Я не уравнение, — шипит она, глядя на меня снизу вверх, и в её глазах плещется чистая, неразбавленная ярость. — И не паттерн. И не ввод данных в твою грёбаную систему.
Её горячее, рваное дыхание оседает на моей шее. Запах соли, ментоловой мази и резкого цитруса забивает рецепторы, прошивая все фильтры насквозь.
Мои пальцы под лапами немеют. Мышечная память бьёт тревогу, требуя немедленного действия — оттолкнуть, перехватить, разорвать дистанцию. Базовый рефлекс бойца на вход в мёртвую зону. Но зверь на дне блокирует нейронный сигнал. Он не позволяет мне сдвинуться. Ему не хочется её отталкивать. Ему впервые захотелось, чтобы кто-то остался прямо здесь. В радиусе поражения.
Она вошла в эту зону сама. Преодолела свой главный страх ради ярости, ради атаки — но вошла. В этом единственном, отчаянном шаге было больше подлинной информации, чем во всей моей картотеке.
Мой профессиональный протокол требует: при агрессии и нарушении дистанции со стороны клиента — немедленно отступить. Увеличить расстояние. Но мои ноги словно вросли в бетон. Хаос внутри меня замирает, одуревший от её близости. От того, как бесстрашно она бросает вызов тому, кого должна бояться. Он вдыхает её злость и категорически отказывается уступать территорию.
— Ты права, — говорю я. Мой голос звучит пугающе ровно, но внутри, за натянутыми связками, всё гудит от статического электричества. — Моя ошибка.
— Что, прямо так и признаёшь? — она не отстраняется. Ни на сантиметр.
— Да. Я пересёк границу. Не должен был.
Она моргает. Один раз. За эту долгую секунду, пока её ресницы опущены, я делаю глубокий вдох, заталкивая обратно тьму, которая впервые не хочет убивать, а хочет чего-то совершенно иного. Чего-то, чему в моём каталоге просто нет названия.
— Так ведь ты это нарочно сделал, — её голос вдруг теряет лезвие, становится глуше, интимнее. В нём появляется странная, почти гипнотическая хрипотца. — Сказал специально. Чтобы я разозлилась. Чтобы шагнула.
Я смотрю на её приоткрытые губы.
— Нет.
Она смеётся — сухо, коротко.
— Врёшь.
— Нет.
— Значит, ты просто ляпнул лишнее, а оно случайно совпало с тем, что мне нужно было услышать?
Я не рассчитывал. Мне просто стало физически невыносимо смотреть, как она бьётся о невидимую стеклянную стену внутри себя. Мои слова вышли раньше, чем Система 2 успела их отфильтровать. Это был мой личный сбой.
Из-за неё.
Она сканирует моё лицо, пытаясь найти там издёвку или ложь. Я не прячусь. Я не трачу ни одного байта энергии на поддержание фасада. Я позволяю ей смотреть прямо в ту бездну, которую обычно сдерживаю изо всех сил. Между нами сейчас тридцать сантиметров плотной, наэлектризованной тишины, в которой мою Систему 2 медленно затапливает чёрной водой.
— Ладно, — выдыхает она наконец. Почти примирительно. Её плечи опускаются. — На первый раз прощаю. Но если ещё раз полезешь в мою голову без стука, я откручу твою.
— Учту.
— Учти.
Она медленно отступает. Воздух между нами разжимается, и я чувствую себя так, словно только что вынырнул с огромной глубины.
Она возвращается к лапам. Третья серия, левый хук. Она делает полный шаг. Сорок сантиметров. Удар вколачивается в плотную кожу лапы у моей груди с таким пушечным грохотом, что Костян у дальней стены вздрагивает и роняет гантель.
Позже я открываю блокнот и записываю: «40 см. Хук — 100% мощности».
Двенадцать пятнадцать. Она стягивает перчатки и бросает их в сумку.
— По субботам у меня короткий день, — роняет она глухо, не глядя на меня. Вжикает молнией. — Я ушла.
Короткий день. Четыре часа вместо привычных десяти. Мой мозг, отчаянно цепляясь за привычный алгоритм анализа, мгновенно выстраивает гипотезы.
Первая: восстановление. Отпадает. С её маниакальным упорством она не знает, что такое отдых.
Вторая: работа. У неё нет спонсоров, а спорт требует денег. Смена курьером на выходных — логично. Вписывается в профиль.
Третья: кто-то ждёт.
Мозг ставит эту гипотезу в очередь, как любую другую. Кто-то ждёт. Подруга, родственник, близкий человек. Стандартный набор социальных связей. Я начинаю перебирать вероятности, прикладывать к каждой имеющиеся данные: она не упоминала друзей, не звонила при мне никому, кроме... Она писала кому-то в субботу, в первый день, я видел, как она доставала телефон на лавочке перед залом, и её лицо при этом менялось — не расслаблялось, но теряло остроту, как будто на секунду из неё вынимали все иглы разом.
Парень.
Слово проскальзывает мимо фильтров, и я даже не сразу понимаю, что оно появилось не в логической цепочке, а откуда-то снизу, из того подвала, куда я складываю всё, что не укладывается в систему. Я возвращаю его обратно. Ставлю рядом с другими вариантами. Оцениваю.
Девушка, которая при сокращении дистанции до полуметра начинает задыхаться. Девушка, которая так маниакально защищает свои личные границы и смотрит на мужчин исключительно как на потенциальный источник угрозы. И парень. Мужчина рядом.
Вероятность того, что она добровольно впускает кого-то в свою жизнь на уровне физической близости, стремится к нулю. Это я знаю. Это подтверждают все собранные данные.
Но данные — это статистика, а статистика не знает исключений, пока не встретит их. И где-то в пространстве между второй и третьей гипотезой, в том зазоре, который должен быть заполнен логикой, — пусто. Не пусто как «нет данных». Пусто как «яма». Как провал грунта, в который ты ступаешь, думая, что под ногой асфальт.
Я пытаюсь вернуться ко второй гипотезе — курьерская смена, деньги, логистика, — но мозг, обычно послушный, проскальзывает мимо, как колесо по льду, и снова оказывается у третьей. Кто-то ждёт. Кто-то конкретный. Кто-то, для кого она стягивает перчатки в двенадцать пятнадцать, хотя могла бы работать до шести.
Я не понимаю, что со мной происходит.
Это не злость — злость я каталогизировал давно, она у меня разложена по типам и интенсивностям, от лёгкого раздражения до того кипящего столба, что поднимается из самого нутра. Это не обида — обида предполагает ожидание, а я ничего от неё не жду.
Но внутри всё равно что-то есть. Что-то незнакомое, плотное и горячее, расположенное между диафрагмой и желудком, и оно реагирует на слово «парень» так, как моё тело реагирует на звук удара за спиной: сжатием, мобилизацией, приливом крови к мышцам. Как будто где-то появился противник, которого я не вижу и не могу оценить.
Я пробую разобрать это по частям, как разбираю всё. Физический компонент: сжатие в солнечном сплетении, повышенный тонус жевательных мышц, лёгкое учащение пульса. Когнитивный: навязчивое возвращение к одной и той же мысли, невозможность переключиться, зацикленность. Эмоциональный компонент: ...
Пустая ячейка. Я не могу назвать это чувство, потому что у меня для него нет слова. В моём каталоге есть «тревога», «фрустрация», «гнев», «страх», «удовлетворение» и ещё сорок семь единиц, каждая промаркирована и снабжена описанием. Но это — ни одна из них. Это что-то совсем новое, неиспытанное до этого момента, не внесённое в реестр, и от самого факта существования не внесённого в реестр чувства мне становится по-настоящему не по себе, потому что незарегистрированное — значит неконтролируемое, а неконтролируемое — значит опасное.
Я закрываю блокнот. Убираю ручку.
Она ушла к кому-то. Это не моё дело. Это за периметром. Это не имеет отношения к технике кикбоксинга, к углу её локтя, к провисанию между кроссом и лоу.
Но внутри, в подвале, зверь ворочается и скребёт когтями по бетону, и впервые когти оставляют следы не от злости. А от чего-то, чего я не умею ни назвать, ни погасить, ни просчитать.
Костя стоит у стойки с перчатками. Рядом трутся Лёня и Тимур. Аудитория. Стоит Косте оказаться при зрителях, как в нём тут же включается ущербная программа компенсации собственной ничтожности.
— Заметили, как Медуза прям расцвела на этой неделе? Маратик ей лапки подставляет, Маратик с ней шепчется у мешочка...
Лёня гнусаво хихикает.
— Она наверно думает, раз её тренирует красавчик, она теперь, блядь, принцесса. А на деле Медуза бешеная. Ей дома, по ходу прилетает нормально. По роже видно, что в зубы выпрашивает. И ей, походу, это нравится.
Лёня ржёт, сыто и мерзко запрокинув голову. Тимур отводит глаза в пол.
В первую секунду не происходит ничего. Белый, звенящий вакуум. Слова просто входят в слуховой канал, как абстрактный набор звуков.
А потом чёрная вода поднимается.
Она не накатывает привычным, ленивым приливом, который я могу отследить и остановить. Она бьёт снизу одним кипящим столбом. Прошивает позвоночник, взрывается в основании черепа. Мир по краям заливается мутным багровым светом.
Никакого буфера. Никакого времени на спасительный анализ. Грязные слова — удар по нервам — красная пелена.
Система 2 захлёбывается в этой крови, но из последних сил цепляется за единственное, что ещё может: удержать фасад. Все вычислительные мощности, весь контроль уходит только на то, чтобы ни один мускул на лице не дрогнул.
