Полная версия:
Олим Бабаев Выкормыш горных тэнгу
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Анна не ответила. Она уже шла вперёд, к едва заметному просвету в конце коридора.
Через двадцать-тридцать шагов тоннель упёрся в вертикальный колодец, резко уходящий вверх. Через его горловину лился дневной свет — такой яркий, что пришлось зажмуриться.
— Нам нужно чудо, — Ника постучал пальцами по гладкой каменной кладке. Время сгладило все неровности, оставив лишь отполированные блоки. — Или, возможно, у нас внезапно вырастут крылья…
Путешественница во времени уже присела на корточки, ковыряя пилкой для ногтей едва заметную щель у основания стены.
— Помоги, — бросила она, не отрываясь от работы.
Раствор между камнями крошился легко, словно его специально ослабили. Ника вставил пальцы в щель, нащупал край блока — и вытащил его.
За камнем оказалась ниша.
И в ней — верёвка.
Длинная, прочная, с туго завязанными узлами через каждые полметра. А на конце — металлический прут, холодный и тяжёлый.
— Кто-то явно оставил это для нас, — сказал Ника, подбрасывая прут в руках. — Осталось только метнуть этот «дротик» наружу.
Анна лишь пожала плечами:
— Для самурая — раз плюнуть. Давай.
Прут взметнулся вверх, звякнул о что-то каменное — и верёвка натянулась, как струна.
Через минуту они уже стояли на склоне холма, залитого солнцем.
Перед ними расстилалась долина — рисовые поля, дымок над крышами деревенских хижин, далёкая лента реки, впадающей в море.
И тишина.
Такая, какая бывает только в местах, где время замедляет свой бег.
— Где мы? — выдохнул Ника.
— Мацусака27, одна тысяча восемьсот восемьдесят пятый год, — ответила Анна, смахивая с волос налипшую паутину. — За пять лет до визита цесаревича Николая в Японию. Здесь всё начинается. И здесь мы должны изменить судьбу.
— Что ты имеешь в виду? — Ника огляделся, чувствуя, как в воздухе пахнет дымом и запахом жаренной говядины «Шабу-шабу».
— Цудо Сандзо28. Полицейский, который позже нападёт на цесаревича. Сегодня вечером у него намечается конфликт с начальником-англичанином. Он напьётся с горя, потому что любит женщину, ставшую женой его командира. Именно сегодня зародится ненависть в его сердце ко всему чужому.
Ника нахмурился:
— Но какое отношение это имеет к нам?
Загадочная гостья из будущего глубоко вздохнула. Она взяла с земли камешек, пару раз подбросила на ладони и без цели швырнула в лес. Она явно нервничала.
— Ника, слушай… Дело сложное и малоприятное. Но ты должен, — она бросила в лес очередной камень. — Ты убьёшь Цудо. Ты должен это сделать.
Между ними повисла тишина, густая, как перед раскатом грома.
Секунду, другую Ника просто не мог выдохнуть, словно получил удар поддых. Мозг отказывался собирать эти слова в осмысленную фразу. Убить? Я?
— Что?! — его голос сорвался от неожиданности. — Ты забыла, что наполовину я — японец? Предлагаешь закрыть на это глаза? Я рос в стране, где меня звали полукровкой, это я, а не ты слышал за спиной шёпот «гайдзин». Теперь ты предлагаешь мне действительно им стать? Жестоким, кровожадным варваром?
— Он станет началом цепочки, которая сначала приведёт к нападению в Оцу, затем к большой войне, — Анна поднялась и повернулась лицом к городу. — Я знаю, ты меня осуждаешь… Он всё равно погибнет. Не от твоего меча сегодня, так через шесть лет в Хоккайдо29, от пневмонии. Но цепь событий, ведущих к гибели Земли, уже будет запущена, и её не остановить.
— Не говори мне о цепочках! — его руки сжались в кулаки, и он впервые за всё время смотрел на неё не как на возлюбленную, а как на опасного, чужого стратега. — Ты думаешь, о чём говоришь? Карать человека за то, что он ещё не совершил? Это же шизофрения! Нет, я на это не подписываюсь. Я не буду убийцей.
Девушка не сдавалась, она провела рукой по воздуху, будто очерчивая мир перед ними.
— Мы потеряем всё это. Если не остановим Цудо Сандзо. — Анна с силой швырнула новый камень вдаль. — Запустится временной сценарий, который в две тысячи четыреста восемьдесят девятом уничтожит эту планету. Человечество выживет, но нас разбросает по всей галактике… У нас больше не будет дома.
— Аня, ты меня не слышишь! — Ника наступил на камень, который девушка собиралась поднять с земли. — О Небо! За что мне всё это? В Киото в меня стреляли, в Питере набросились с мечом, а в Мацусаке, и того хуже, предлагают стать убийцей.
— Не убийцей, — в глазах Анны выступили слёзы. — Я предлагаю тебе стать героем. Кроме тебя, спасать Землю некому. Человек с такой редкой кровью, как у тебя, появится ещё не скоро. Будь дело в одном Цудо, мы бы обошлись своими силами.
— Не говори о геройстве… — полукровка сжал девушке плечи. — Герой не тот, кто убивает из засады, не дав противнику даже шанса поднять меч?
И в то же время ледяной голос в его голове, голос историка, понимал её логику. Чёртову безупречную логику. А другая половина, японская, воспитанная на самурайских легендах, содрогалась от одной мысли о таком поступке.
Он отступил, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он стоял, разрываемый на части, и не мог вымолвить ни слова.
— Пойми, — продолжила Анна. — Как думаешь, знай Цудо Сандзо, к чему приведёт неудавшееся покушение на цесаревича, стал бы он обнажать меч?
Ника не ответил, только молча кивнул.
— Разве обязательно его убивать? — Он шагнул к Анне и посмотрел в её влажные от слёз глаза. — Можно же объяснить… Я не знаю… Рассказать ему правду, в конце концов. Или посвятить во всё самого цесаревича.
— Я уже это проходила, — она вытерла слёзы, и её лицо вдруг стало каменным, бесстрастным. — Ты думаешь, мы не пробовали? Пробовали. Девятнадцать раз. В девятнадцати временных линиях. Каждый раз одно и то же. Он слушает. Плачет. Обещает. А потом пьёт… Всё приводит к одному и тому же финалу. Ника, только ты можешь разорвать эту временную петлю.
Она посмотрела на него с бесконечной жалостью, в которой была вся правда.
— И есть ещё одна причина, которую я скрывала. Этот сценарий… Ты должен об этом знать. Все девятнадцать раз ты отказывался убивать Сандзо, и роль убийцы я брала на себя… Я убивала его, но Вселенная каждый раз выправляла ситуацию, и всё равно всё заканчивалось кровью… И я теряла тебя. Я не хочу проходить через это снова. В этот раз я знаю, как нужно поступить, и это сработает… Но меч теперь должен быть в твоих руках.
Она не смотрела на него, а разглядывала свои ладони, будто вновь видя на них невидимую кровь. — Ты должен.
Он отступил на шаг, оглядев долину… Теперь ловушка захлопнулась окончательно. Он стал заложником не только судьбы мира, но и их с Анной общей трагедии.
Теперь вопроса «убивать или нет» не стояло. Он должен выбрать между двумя видами убийства: убийством одного несчастного или бездейственным соучастием в убийстве всего живого.
Это был не выбор. Это была ловушка. И он только что понял, что уже много лет, с самого рождения, находится в её центре.
Он медленно, тяжело кивнул. Это был кивок человека, который ещё не знает, сможет ли это сделать, но уже понимает, что другого пути ему не оставили.
— Что будет с нами?
— Если ты обо мне… — голос Анны дрогнул. — Знай, всё, что было между нами…
Он не дал ей договорить. Резким движением он притянул её к себе и прижал так сильно, как будто хотел навсегда впечатать в память тепло её тела, её запах, её сердцебиение — всё то, что он, возможно, сейчас навсегда похоронит в себе, совершив этот поступок.
— Молчи, — прошептал он ей в волосы. — Не надо больше слов. Просто… будь рядом.
Отпустив её, он отвернулся. Лицо его было каменной маской. Внутри бушевало всё, но наружу не прорвалось ничего.
— Показывай тайник, — глухо бросил он через плечо. — И давай быстрее. Пока я ещё хоть что-то могу.
Через час они добрались до тайника. Под тяжёлым камнем их ждали свёртки с одеждой, оружием и деньгами.
Ника сразу же ухватился за мечи: два великолепных клинка в изысканных чёрных ножнах. Настоящая самурайская пара дайсё — длинная катана, дайто, и её короткий собрат, вакидзаси.
Одежда из тайника сидела на нём идеально, будто была сшита по мерке. Он туго подпоясался красным поясом, заткнул за него мечи и медленно, со свойственной самураю сдержанностью, совершил полный оборот, оценивая себя. Вылитый самурай с картины. Его самолюбование прервал придирчивый взгляд Анны.
— Хорош, — с лёгкой усмешкой заключила она. — Прямо сейчас в адъютанты к Сайго Такамори.
Девушка бросила ему небольшой, но увесистый кожаный мешочек. Внутри позвякивали монеты.
— Бери. Спрячь за пояс и забудь. Это на чёрный день. Эн-зэ… Авось пригодится.
Они без труда прошли на торжество — костюмированная вечеринка в доме начальника полиции давала им шанс остаться незамеченными. Ника переоделся в костюм местного чиновника, а Анна, в светло-розовом кимоно, с волосами, собранными в аккуратный пучок, казалась воплощением весны. Девушка повязала пояс оби бантом спереди, на манер японских куртизанок. Этот образ идеально подходил для их цели.
Цудо Сандзо сидел в дальнем углу сада. Высокий, широкоплечий, с глазами, полными глухой, невысказанной боли. Он слишком много выпил и сидел в одиночестве, сжимая в руке фотографию, которую, должно быть, носил с собой годами.
Анна сделала первый шаг. Со стороны её улыбка казалась лёгкой, но Ника, знавший каждую её настоящую улыбку, видел, как она натянута, будто маска. Она говорила, смеялась, но в её смехе звучала фальшивая, слишком высокая нота. Анна не флиртовала — она разыгрывала спектакль, и Нике, наблюдающему со стороны, было мучительно видеть, как его девушка себя насилует. Когда она наливала сакэ30, он заметил, как мелко дрожат её пальцы, сжимающие сосуд.
«Её тошнит от этого», — с жестокой ясностью подумал он. «От каждого слова, от каждой улыбки. И она делает это ради нас… ради того, чтобы я смог это сделать».
Цудо и без того уже изрядно выпил, но стараниями «куртизанки» полицейский совсем расслабился, превратившись в форменного болванчика для отработки ударов мечом. К тому моменту, когда Ника приблизился, он уже почти не помнил своего имени.
— Ты… знаком с моей девушкой? — холодно спросил полукровка. Он взял из рук Анны сакадзуки31 и презрительно выплеснул содержимое в песок.
Цудо нахмурился. В глазах мелькнуло подозрение. Он встал. Рука невольно потянулась к мечу.
Секунда.
Удар.
Клинки со звоном столкнулись, словно две молнии в ночи.
Бой вышел жестоким. Цудо дрался отлично, несмотря на то, что был сильно пьян — сказывалась выучка сына самурая. Но Ника действовал интуитивно, будто в его мышцах оживала родовая память. Каждый выпад, каждый блок словно оттачивал веками. Он дрался как тигр. Неумолимо. Жёстко. Изящно.
Он отразил атаку, отбросил противника к стене и в следующее мгновение нанёс ответный удар. Точное, сокрушительное движение. Лезвие с хрустом рассекло ключицу, и Цудо с подавленным стоном рухнул на колени, выронив меч. Он был повержен, но ещё жив.
— Зачем… — прохрипел он, захлёбываясь кровью.
Ника не ответил. Какие могли быть слова? Он сделал шаг вперёд. Его взгляд на мгновение встретился со взглядом Анны — она стояла неподвижно, бледная как смерть, и в её глазах он прочёл тот же немой ужас, что испытывал и сам.
Меч взметнулся и опустился по короткой, страшной дуге. Удар был милосердным и точным.
Тишина окутала сад…
Ника стоял над телом, тяжело дыша. Он смотрел не на Цудо, а на свой клинок, с которого медленно, густыми каплями стекала кровь.
Где-то вдалеке смеялись гости, не подозревая, что веселье только что закончилось.
Он вытер клинок, швырнув окровавленную ткань прочь.
— Прости. Ничего личного. Просто так вышло.
Темнота подземелья сомкнулась над молодыми людьми, словно живое существо. Ника на ощупь нашёл нишу и аккуратно уложил туда верёвку с металлическим штырём — их спасительный инструмент, уже доказавший свою ценность. Пальцы его дрожали, но не от холода сырых стен. Оттого, что ещё помнили вес клинка, рухнувшего вниз по дуге, и упругое, жуткое сопротивление, сменившееся пустотой.
«Медальон активируется только в особых точках — на пересечении временных узлов, — где подземные потоки энергии Земли пробиваются сквозь базальтовые пласты», — голос Анны звучал приглушённо в замкнутом пространстве. Её слова о «временных узлах» и «энергетических каналах» тонули в навязчивом гуле — том самом, что стоял в ушах после удара: смех гостей, хрип Цудо и свист стали.
Он машинально кивнул, сжимая кулаки так, будто хотел раздавить в ладонях призрак рукояти. Тень того убийства лежала на его душе не камнем — открытой, незаживающей раной, из которой сочилось чувство чужой, не своей вины. Кровь на руках, пусть и пролитая ради праведной цели, не давала покоя.
Он закрыл глаза на секунду. И за веками вспыхнул последний взгляд Цудо: не ненависть, а тупое, пьяное недоумение. «Зачем…»
Снова медальон сверкнул яркой вспышкой…
В этот раз они выходили через подземные галереи под русским кладбищем на горе Инаса32. Анна без колебаний дёрнула скрытый рычаг. Каменные плиты над головой с глухим скрежетом разошлись, открывая винтовую лестницу, залитую призрачным светом.
Когда они выбрались из часовни Святого Николая, лёгкая дрожь под ногами возвестила о закрытии древнего прохода. Ника задержал дыхание — где-то там, в глубине, остались его сомнения и боль, а впереди… Впереди только время, которое им предстояло изменить…
Глава 6. Белый сёгун
Нагасаки жил в ожидании чуда. В порту царило необычайное оживление: на рейде выстроились шесть кораблей русского флота во главе с фрегатом «Память Азова». Не успел рассеяться дым от приветственных залпов японских судов, как лавки распахнули двери, а на кухнях таверн и кабаков закипела работа.
Сковороды шкворчали, к потолку поднимался пар, а в головах хозяев уже крутились мысли о скором богатстве.
Город гудел, как пчелиный улей. Крики торговцев, смех, лай собак, скрип колёс, стук молотков по дереву — всё сливалось в единую симфонию ожидания.
Цесаревич Николай повсюду стал «белым сёгуном», а его спутник, принц Георг Греческий, — «русским принцем». Простой портовый люд понятия не имел, как выглядят эти высокопоставленные гости, да и вряд ли кого-то это волновало: кому какое дело, кого называть цесаревичем, а кого — сёгуном?
Но если весь город тянулся к порту, как мотыльки к огню, Ника и Анна шли в противоположном направлении.
— Куда мы идём? — спросил полукровка, когда Анна свернула на узкую тропинку, ведущую прочь от гавани. — Разве мы не должны следить за цесаревичем?
— Меня, а тем более тебя, к наследнику и на пушечный выстрел не подпустят, — ответила она, ловко придерживая кимоно, чтобы не запутаться в подоле. — До Пасхи цесаревичу ничего не грозит. Он может дурачиться с братцем Джорджи сколько угодно, но священную черту не переступит. Я в этом уверена.
— Думаешь, молодёжь будет соблюдать церковные каноны, когда, кажется, все гейши и куртизанки Японии собрались в порту?
— Я не думаю — я знаю, — сказала она с лукавой усмешкой, как старшая сестра, не раз видевшая, как мальчишки теряют голову. — Святым Николаем его точно не назовёшь. Но и последнего греха на душу в Страстную неделю он не возьмёт. Поверь мне.
— Тогда почему мы уходим от порта, а не идём к нему?
— Помолчи. Сейчас узнаешь.
Анна замедлила шаг. Внимательно огляделась. Убедившись, что их никто не видит, она свернула в узкий переулок. Там по деревянному жёлобу текла чистая вода — вероятно, из горного источника. В воздухе пахло влажной древесиной и свежестью, как после дождя.
Тропинка постепенно поднималась в гору. Вместо пёстрых вывесок и толп людей — только деревянные заборы, тени и лёгкий ветерок, колышущий листья персиковых деревьев.
В этой части города, в отличие от кварталов, примыкающих к гавани, было почти пусто. Дома здесь были без особенного изыска — типичные японские минки с черепичной крышей и деревянным забором. В ворота одного из таких домов и вошла наша пара.
Во внутреннем дворике под персиковым деревом на топчане сидел старик, древний, как весь этот мир.
Ника замер, наблюдая за Анной. Она преобразилась. Плечи расправились, взгляд стал твёрдым и прямым. Когда она заговорила, из её рта полилась безупречная, высокая японская речь — та самая, на которой говорили в Киото при дворе. У Ники, рождённого и прожившего в Японии больше четверти века, перехватило дыхание. Так могла говорить только уроженка этих островов, да ещё из знатной семьи. Как это возможно?
— Доброго дня, сэнсэй, — сказала она. — Я принесла вам добрую весть.
— Добрым вестям, дочка, старики вроде меня всегда рады, — хозяин пригласил гостей присесть на свободный топчан. — Что это в порту сегодня громыхало? Не война ли началась? И почему вы сейчас не там, где собрался весь люд? Да будет вам известно, я больше не делаю татуировок. Императорский указ от одна тысяча восемьсот восемьдесят второго года поставил мою профессию вне закона.
— Закон запретил украшать и изменять тело человека, но там ничего не сказано о его душе, — Анна произнесла последние слова и пристально посмотрела в его глаза. — Мы здесь из-за другого вашего умения.
Анна достала из складок своего кимоно платок, на котором был вышит чёрный дракон с жёлтыми рожками, красным брюхом и зелёными лапами.
Увидев вышивку, старик на мгновение замер, затем довольно проворно поднялся, почтительно поклонился Анне и, не сказав ни слова, вошёл в дом. Через несколько минут он вышел, одетый с иголочки, словно японский князь, с изящным плетёным сундучком в руках.
— Госпожа, я сделаю всё в лучшем виде, — необычный старик снова отвесил глубокий поклон. — Я знаю, где вы остановились. Будьте дома, завтра за вами зайдёт мой человек и отведёт вас туда, куда нужно.
Хозяин дома подождал, когда его гости выйдут, запер дверь и, больше не проронив ни слова, торопливо исчез из виду, свернув в очередной узкий проулок.
Ника не мог оторвать взгляда от запертой двери. В голове гудело от вопросов. Кто этот старик? Что за умение? И главное — кто она, эта девушка, перед которой склоняются такие люди?
— Как это понимать? — наконец вырвалось у него. Он театрально повторил глубокий поклон старика и, подражая его интонации и скрипучему тембру голоса, спросил: — Госпожа, вы не так просты, как кажетесь. Кто вы? И что это за картинка, увидев которую столетний старик чуть не распластался у ваших ног?
Цесаревич Николай с самого утра был сам не свой. В его каюте на «Памяти Азова»33 витала необъяснимая хандра — та самая, что приходит, когда молодость и свобода духа натыкаются на непробиваемую стену обстоятельств. Двадцать два года — возраст, когда другие гуляют, пьют, любят. А он, наследник престола, был заперт на корабле, в то время как офицеры и матросы вольготно растеклись по кабакам и борделям Нагасаки.
Он сидел за пианино, которое и впрямь, казалось, страдало от этой тоски. Уже битый час его пальцы выстукивали одну и ту же мелодию — «Гори, гори, моя звезда». Он искал в ней хоть искру того погасшего пламени, но не находил. Звук выходил сухим, безжизненным, словно его собственное сердце остыло.
— Ники, чего кислый, как квашеная капуста?
В каюту, будто ураган, ворвался принц Георг Греческий34. Смеющийся, раскрасневшийся, от него пахло сакэ, а в глазах стоял тот самый озорной блеск, который Николай знал с детства и который всегда предвещал проблемы. Георг был его полной противоположностью и жил по принципу «здесь и сейчас», не обременяя себя мыслями о последствиях.
— Ты что грустишь? — продолжил двоюродный брат, плюхаясь рядом. — Всё из-за Пасхи?
Николай не ответил. Только провёл пальцем по холодным клавишам и резко захлопнул крышку. Звук гулко отдался в тишине каюты.
— Я смотрю, как другие обзаводятся «временными жёнами», и завидую, — вырвалось у него почти шёпотом. — Мне тоже хочется… Но в Страстную неделю как-то неудобно.
— Да полно тебе, Ники! — Георг рассмеялся его наивности. — Тебе всего двадцать два! Ты что, старик, чтобы скрипеть суставами и бояться жизни?
Он швырнул на стол фотографию. Снимок их английского родича, принца Георга, с татуировкой на плече.
— Посмотри, как он хвастает! Будет потом всем рассказывать, что русский Ники струсил. Ты же знаешь, как он умеет приукрасить.
Что-то внутри Николая дрогнуло, сжалось, а потом резко отпустило.
— А что? — он встал так резко, что табурет отъехал назад. Расстегнул манжет, закатал рукав. — Давай и я себе что-нибудь наколю. Вот сюда, на правую руку.
Георг хлопнул в ладоши, и его лицо озарила победоносная улыбка.
— Вот это другой разговор! — он уже рванул к двери. — Прикажу спустить бот. Поедем в город. Найдём лучшего мастера в Японии. Кто как не ты заслужил право носить дракона!
Мастер Хориёси
Час спустя он ступил на пирс Нагасаки, стараясь сохранить на лице привычную сдержанность, под которой бушевало странное, почти мальчишеское возбуждение. Рядом Георг, как всегда, разыгрывал свой спектакль — улыбался, подмигивал, бросал монетки и скупал всякий хлам, о котором забудет ещё до вечера.
Город пролетел мимо них в ароматах жареной рыбы, риса и дыма. Смех из лавок, молчание буддийских изваяний в полутьме храмов — всё это было чужим, ярким фоном для его внезапной решимости.
Мастер Хориёси, к которому они в итоге попали, смотрел на него с немым изумлением, граничащим со страхом. В его мастерской пахло бумагой, тушью и тонким дымком очищающих свечей.
— Вы хотите сделать татуировку? — переспросил старик, и Николай лишь кивнул.
— Да. Что-то японское. Красивое.
Мастер разложил перед ним эскизы. И один из них… один приковал взгляд сразу. Дракон. Чёрный, с жёлтыми рожками, красным брюхом, зелёными лапами. Николай не мог оторваться. В этом рисунке было что-то до боли знакомое и необходимое ему именно сейчас — дикая сила, закованная в совершенную форму, обещание защиты, которое исходило от самой свободы. Что-то звало его, говорило с ним на языке, которого он не знал, но понимал всем нутром.
— Это… необычно, — сказал он, проводя пальцем по контуру, почти ощущая подушечкой обещанную силу линий. — Мне нравится.
— Это Рю-но-Хого, — пояснил мастер. — «Щит дракона». Он не просто украшает. Он защищает.
— Звучит как раз для меня, — усмехнулся Николай, уже чувствуя этого дракона частью себя.
Мастер замялся, опустил глаза.
— Вы должны знать… в Японии татуировки — клеймо для преступников или изгоев. Для вас это… приемлемо?
Пусть клеймо, промелькнуло у Николая. Хоть какое-то, своё, не навязанное рождением.
— Она будет напоминать мне о Японии, — сказал он вслух. — Но я хочу, чтобы вы пришли на корабль. Моей охране не понравится, если я застряну здесь надолго.
Хориёси задумался, но кивнул.
— Возьму с собой помощников. И ещё одного мастера. На случай, если рука устанет.
— Договорились, — ответил цесаревич, и в его голосе впервые за этот день прозвучало твёрдое, почти радостное ожидание. — Завтра вечером.
Когда они покинули мастерскую, Николай остановился у ворот.
— Странно, — сказал он задумчиво. — Я не могу вспомнить, где я раньше видел этого дракона.
— Может, во сне? — пожал плечами Георг. — Или в бреду после вчерашнего?
— Нет, — цесаревич покачал головой. — Это было раньше. Гораздо раньше.
Скамья казалась Нике невероятно твёрдой. Он и Анна, одетые как местные ремесленники, наблюдали за разговором цесаревича с мастером уже полчаса.
