Полная версия:
Олим Бабаев Выкормыш горных тэнгу
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Выкормыш горных тэнгу
Олим Бабаев
«Истинная храбрость заключается в том, чтобы жить, когда правомерно жить, и умереть, когда правомерно умереть».
Дайдодзи Юдзана из «Начальных основ воинских искусств»
© Олим Бабаев, 2026
ISBN 978-5-0070-5503-1
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Пролог
— Коль, пойдём скорее! — Семилетняя Амала дёрнула за рукав мальчишку помладше. — Воспитательница рассказывает старшим про командора Сайго и медальон судьбы. Пропустим самое интересное!
— Отстань, — фыркнул Коля, не отрывая глаз от панели управления роботом. — Сказки для девчонок. Не до них сейчас.
— Это не сказки! — возмутилась Амала. — Это про Землю. Про наш родной дом!
— Ой-ой… — передразнил мальчишка. — Муси-пуси, спасите голубую планетку! Меня уже тошнит!
— Дурак! — буркнула девочка и швырнула в него ромашкой.
Но через пару секунд они оба уже смеялись как ни в чём не бывало. Переглянулись — и бросились бежать. Конечно, не к воспитательнице, а в густые заросли сине-фиолетовой подлунницы, растущей у самой беседки. Там, спрятавшись в перламутровом облачке светящейся пыльцы, они отлично слышали, о чём говорят взрослые.
В эту ночь, в фазе противостояния двух лун, подлунная звезда сияла особенно ярко и надёжно скрывала детей от посторонних глаз.
Строгая вожатая госпожа Накано рассказывала древнюю, как мир, историю:
…Ночь дышала жаром, как разгоряченный зверь. Бумажные створки содрогались под напором ветра, будто пытаясь удержать тайну, что вырывалась наружу.
О-Мацу вскинулась на постели, пальцы вцепились в шелковое покрывало. Сердце колотилось, выстукивая странный ритм — чужой, не этого времени. В ушах всё ещё звучал тот голос, пробирающий до костей:
«Ты полюбишь белого сёгуна1… Родишь сына русскому императору…»
Она провела ладонью по лицу — кожа горела, будто её касались раскалённым металлом. Этот сон, словно проклятье, повторялся вновь и вновь: тёмная дорога среди кедров, запах крови и пороха, и он — Сайго Такамори2. Великан с густыми чёрными бровями, чьи глаза отражали пламя давно погасших битв. В могучей руке, закованной в сталь, сверкала нефритовая заколка, холодный блеск которой проникал прямо в душу…
Годы текли, как шёлк между пальцев.
Теперь девушка стала майко — «танцующей жемчужиной» школы гейш Фудзико-сан. Каждое утро начиналось с му́ки — чашка горького чая и острое лезвие голоса строгой наставницы:
«Ты машешь веером, как крестьянка мотыгой! — старшая гейша била тростью по её запястьям. — Ты должна двигаться, как утренний туман над озером. Быть тенью желания, а не его криком!»
О-Мацу кланялась, пряча дрожь в глубине поклона. Но по ночам, когда город засыпал, она мочила слезами подушку, задавая одни и те же вопросы ночной пустоте:
«Почему именно я? Что он хочет от меня? Какой страшный долг я должна оплатить?»
Скоро. Уже совсем скоро. Только бы не растеряться. Майко будут готовиться к эрикаэ. На следующей неделе О-Мацу позволят сменить ученический красный внутренний воротник на полностью белый. Рукава кимоно станут короче, открывая нежные запястья — как положено гейше. Юная особа завяжет свой пояс оби классическим тайко-мусуби — узлом в форме барабана-тайко. Теперь девочка-подросток станет взрослой женщиной. Пришло время беззаботной майко превратиться в важную гейшу. Осталось лишь пройти через ритуал мидзуагэ…
Весь Нагасаки гудел, как потревоженный улей. На улицах, в чайных, в кухнях богатых домов — везде только и слышалось:
«Русский цесаревич прибыл!»
«Белый сёгун сошёл на берег!»
Эти слова ударили О-Мацу в грудь, как удар самурайской катаны. Девушка замерла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. В ушах зазвучал знакомый шёпот: «Вот он… Твой рок…»
Тот вечер должен был стать обычным испытанием. Но судьба распорядилась иначе.
Зал тонул в дымке благовоний. Мужчины в странных европейских костюмах громко смеялись, разливая сакэ. И только один сидел особняком — высокий, бледный, с глазами цвета осеннего неба. Во взгляде молодого мужчины читалась вся тяжесть мира.
Когда их глаза встретились, О-Мацу почувствовала, как что-то горячее разливается по жилам. Это было сильнее страха, сильнее стыда, сильнее разума.
— Твой данна́3, — прошептала хозяйка, указывая ей место рядом с ним. — Не каждая гейша может мечтать о таком покровителе. Иди.
Мужчина улыбнулся — робко, как ребёнок, впервые увидевший море.
— Привет, — сказал гость на чужом языке, но девушка всё поняла. — Я… не говорю по-японски.
О-Мацу не ответила. Взяла кото4 и ударила по струнам. Пальцы сами заиграли старинную мелодию о любви, потерянной в бурных водах Цугару.
Важный господин закрыл глаза. Когда последний звук растаял в воздухе, покровитель прошептал:
— Ты словно ласкала мою душу.
…Время пролетело, как легкий весенний ветерок. Секунды, часы, дни растаяли, как первый робкий снег.
Судьба подарила им ночь, полную страсти. И одно, единственное, мгновение счастья.
Они почти не говорили. Их языком стали прикосновения: как мужские и в то же время нежные пальцы трепетали, снимая шпильки с девичьих волос; как она закусывала губу, когда горячее дыхание шептало «аиситэру»5; как их движения сливались в единый ритм.
Ночью, когда гость уже ушёл, разразилась страшная гроза.
Молнии рвали небо на части. В одном ослепительном всполохе О-Мацу увидела Сайго, стоящего под дождём в полном боевом облачении. Доспехи его дымились лёгким паром, словно он только что шагнул сквозь пекло иной эпохи. Рука самурая протягивала знакомую нефритовую заколку.
«Не противься судьбе», — прошелестел голос в её сознании.
Раскат грома. Хлопок двери. На полу лежал свёрток. Девушка долго не решалась поднять с пола аккуратно сложенный кусок ткани. Сердце её бешено колотилось, но пальцы, преодолевая дрожь, всё же развернули шёлк. И взору предстала та самая нефритовая заколка. На белоснежной ткани, словно брызги крови, был вышит один единственный иероглиф: «Судьба».
Амала закрыла братцу ладошками уши…
Между тем рассказчица продолжала:
Данна́ вернулся.
Ни слов, ни объяснений. Только страсть — жарче пламени, ярче молний.
Любовники слились, как два потока, обречённые соединиться в вечности.
За стенами бушевала гроза, но их тела рождали собственный шторм.
Когда он вошёл в неё, она закричала — не от боли, а от озарения.
Это было предначертано. Это было неизбежно.
Перед рассветом в мужскую ладонь легла нефритовая заколка.
— Возьми частицу моей души, — прошептала О-Мацу.
Камень коснулся губ — и в тот миг нечто навсегда перетекло от неё к нему.
Утром он ушёл.
А в тёмной воде чаши для умывания отразилась уже не девушка, а женщина, познавшая своё предназначение. На шее алел след от поцелуя — как печать рока.
Утро пришло безжалостным, пронизывающим ветром с моря. Белый сёгун шёл, не оглядываясь, с прямой спиной — несмотря на тяжесть грядущего.
Его корабль уплывал на север, унося часть её души. Но в зеркале отражалась уже не девочка, а женщина, в чьих глазах горело знание: семя будущего уже пустило корни в её чреве.
А на столе, где ещё сохранился запах его духов, на белоснежной ткани кровью горела надпись — судьба. Заколки не было. Только иероглиф — молчаливое свидетельство того, что пророчество начало сбываться. Заколка, унесённая на север, и иероглиф, оставшийся на юге, стали двумя половинками ключа. Ключа, который спустя полтора века должен будет повернуть некто, в чьих жилах смешалась кровь двух империй…
В густых зарослях подлунницы воцарилась тишина. Коля вытер ладонью мокрую от слёз щёку. Амала, забыв о насмешках над «сказками для девчонок», продолжала сжимать его руку. Где-то высоко над ними, в чёрном небе меж двух лун, мерцала крошечная голубая точка — та самая, родная, проклятая и прекрасная планета, где всё это случилось.
— Всё? — шёпотом спросил мальчик.
Амала лишь покачала головой. Она уже знала — это только начало.
Глава 1. Ускользающая тень прошлого
Белая «Тойота Аурис» мягко затормозила у станции синкансэн6 «Хиросима». Двери распахнулись почти одновременно — из машины вышли двое.
Молодой человек лет тридцати, в идеально отглаженном тёмно-сером костюме, нервно поправил галстук. Его спутница — изящная японка в бежевых широких брюках и клетчатом свитере, нарочито мешковатом, будто прячущем от чужих глаз девичью грацию, — лениво зевнула, копаясь в сумке.
— Ты уверен, что он согласился встретиться? — спросила она, выуживая из недр сумочки мятую пачку сигарет.
Ника взглянул на часы и скривил лицо:
— Если верить его письму, у нас ещё есть несколько минут…
Зазвонил телефон, оборвав его на полуслове.
Голос в трубке звучал напряжённо, как будто говоривший оглядывался через плечо, опасаясь преследования.
— Имамото-сан… Вы… Вы одни?
— Конечно, сэнсэй7! Ну, то есть… Со мной ассистентка…
Старик на другом конце провода фыркнул — парень представил, как тот потирает переносицу:
— Ладно. Встретимся в бамбуковой роще Сагано. Это в западном пригороде Киото, её легко найти. Только помните — никаких записей! Ни полиции, ни прессы, ни…
— Сэнсэй, — перебил Ника, — я же писал о самурайском кодексе чести! Вы же читали мою книгу о восстании Сацума8. Помните? Вы же сами нас учили, что учёному важна только правда.
В трубке раздался вздох:
— Приезжайте. И захватите зонты. В Киото дожди.
Звонок оборвался, оставив в воздухе ощущение недоговоренности. Молодой человек замер, сжимая телефон в потной ладони, пока Юко нетерпеливо переминалась с ноги на ногу.
— Ну что? — Она закусила нижнюю губу, оставив на ней бледный след.
— Едем в Киото, — ответил он, резко поворачиваясь к станционному зданию.
В воздухе витал запах жареных моти9 и выхлопных газов, смешиваясь с ароматом свежесваренного кофе из ближайшего киоска. Молодой человек поднял воротник пиджака, ощущая, как холодная капля дождя скользнула по его шее. Ускорив шаг, пара поспешила к станции.
Чёрный куб вокзала Минамоа, казалось, вторил осенней хандре, опустившейся на город. Уже который день накрапывал противный холодный дождь, и вид мрачного серого ноябрьского неба совершенно не располагал к хорошему настроению. У колонн привокзальной площади стояло несколько автобусов, завлекавших туристов узнаваемыми видами купола атомного взрыва и замка Хиросимы. Вот только любования на печальную картину последствий людской глупости сегодня и не хватало.
— Ника! Ну, здравствуй, старый зануда. Ты чего здесь? — вдруг раздался знакомый голос друга. — Куда ты пропал? А мы вот с сестрой и племянниками собираемся отдохнуть в Сига Коген. Говорят, новый спуск там — просто огонь!
— Сколько же у тебя племянников? — Ника заглянул в свою сумку и протянул для двух очаровательных мальчишек по конвертику с шоколадным тайяки. — Скажи, на лыжи встать больше хочешь ты или эти чудные ребятишки?
— Вы же знаете своего друга, Ника, — сестра его старого приятеля Асано улыбнулась и натянула вязаную лыжную шапку брата ему на лицо. — Сам, сколько помню, пропадал в горах, теперь и моих мальчишек пристрастил к горным лыжам. Ой, а ты не хочешь нас познакомить со своей девушкой?
— Юко! — опередив Нику, протянула руку его помощница. — А мы едем в Киото, и, к сожалению, только по делам…
— Надеюсь, вы позаботились о билетах заранее, — Асано пожал руку Юко и скрытно показал другу большой палец. — В выходные к кассам синкансэна не подобраться, словно всё население Земли решило посмотреть на Хиросиму, а сами хиросимцы — сбежать куда подальше.
Поболтав ещё пару минут с другом и его весёлым семейством, Ника с ассистенткой пожелали им приятного отдыха и направились к платформам.
До прибытия поезда оставалось ещё минут пятнадцать, и пока Юко покупала в киоске бенто10, Ника молча стоял рядом, вцепившись в поручень, словно он был якорем в мире, который внезапно начал ускользать. Асано, его сестра, шумные мальчишки — всё это было как фотография за стеклом. Яркое, живое, настоящее. А он стоял по ту сторону.
Ника не заметил, как мысли унесли его прочь от вокзального шума.
Семья. Одно слово — и пустота в груди.
У Асано есть сестра, племянники, родители, тёти, дяди… Целая сеть, в которой он — прочный узел. А у него? Прочерк в графе «родители». Ноль. Чёрная дыра на месте прошлого.
Ноэру… Или Ника? Оба имени — ненастоящие. Первое дали в приюте — «поле», чистое, нейтральное, как белый лист. Второе он выбрал сам, пытаясь ухватиться за что-то твёрдое. Но это не спасало. Он — как дерево без корней: стоит, листья зеленеют, но любой ветер грозит его повалить.
Подкидыша воспитала история. Книги, свитки, пожелтевшие письма — вот его настоящие родители. Он знает родословную князей Сацумы наизусть. А про себя — ничего. Он может часами рассказывать о бусидо — но чей он самурай? Кому он присягнул? Ради чего живёт?
Он стал историком, чтобы раскапывать правду о прошлом. Оказалось, что свою копать страшнее. Каждый раз, когда он подбирается ближе, земля осыпается. И он снова в яме. В трясине, где он навсегда — полукровка.
А что это значит? Половина — японец. Вторая — призрак. Безродный европеоид в стране, где родословная — это всё. Его внешность — это и дар, и проклятие. Она привлекает любопытные взгляды девушек, а за спиной он слышит шёпот «гайдзин». Он — экзотический персонаж из сентиментального фильма. Картинка. Модная вещица. Но за этим восхищением всегда скрывается та же дистанция. «Ты не наш», — слышал он в каждом взгляде. «Всегда чужой».
Иногда он завидует тем самураям, о которых пишет. У них был господин, клан, долг. Даже смерть имела смысл. А он — часть чего? Какому клану он служит?
И стоит ли ввязываться в историю с сэнсэем? Ради «правды»? А если её нет? Если он — ошибка, которую стёрли со всех страниц?
А Юко… Партнёр? Или охотник? В её взгляде иногда мелькает расчёт. Будто он для неё не человек, а артефакт. Исторический персонаж. Интересный, но не живой.
Может, сэнсэй в Киото даст ответ…
Нет. Лучше не надеяться.
Правда, скорее всего, — это ещё одна закрытая дверь. Или подтверждение: он — никто. Полукровка в буквальном смысле — наполовину человек, наполовину призрак.
Он резко оторвался от поручня, почувствовав лёгкий толчок в бок. Юко, приподняв бровь, протягивала ему коробочку с бенто.
— Ты в порядке? — спросила она. — У тебя лицо как у призрака. Уже жалеешь, что согласился на эту авантюру?
— Нет, — Ника взял коробочку, и его пальцы на мгновение сомкнулись на её руке. — Просто задумался. О корнях. О том, что у одних они есть… а у других — только вопросы.
— Корни — это скучно, — флегматично заметила Юко, откусывая онигири11. — Они удерживают на месте. А нас с тобой, профессор, ждёт целый бамбуковый лес в Киото и старик, который боится собственной тени. Разве это не интереснее?
— Только не для меня, — Ника шагнул к платформе, где уже замедлял ход белоснежный поезд. — Пора ехать. Нас ждёт история.
— Места 14A и B, — Юко протянула билеты, специально коснувшись его пальцев.
Салон встретил их прохладой и тихим гудением кондиционеров. За окном поплыли индустриальные пейзажи Хиросимы, постепенно сменяющиеся сельскими видами.
— Знаешь, — девушка достала из сумочки зеркальце и чуть подправила макияж, — я вчера смотрела передачу про Россию. Там рассказывали о Кунсткамере…
Ника стиснул зубы. Она делала это снова — словно чувствовала его одержимость этой страной.
— Юко… — Он отложил палочки. — Мы должны поговорить.
Но в этот момент поезд влетел в тоннель, и грохот, несмотря на отличную шумоизоляцию вагона, заглушил его слова. В темном окне отразилось его лицо — не японское и не европейское… Из темноты на него смотрел полукровка.
Ника закрыл глаза и ещё раз прокрутил в голове вчерашний сон.
Сон, в котором он бродит по широким залам с колоннами, где пахнет воском и духами, где люди говорят на русском языке. Он видит себя в военном мундире среди людей с холодными глазами и прямыми спинами. Как кадры кинохроники, мелькают дворцы, покрытые снегом, и женский силуэт в соболиной шубке. Дама машет ему рукой и улыбается сквозь слёзы. А потом — грохот, выстрелы, крики, и всё исчезает в белом тумане…
— Ника? Ты в порядке? — помощница смотрела на него с тревогой.
Он кивнул, делая вид, что проверяет заметки на телефоне. Но на экране случайно открылась фотография — он сам вчера в русской шапке-ушанке, купленной на распродаже.
«Сумасшедший. Ученый-историк, который верит в зов крови. В мистические совпадения. В то, что какая-то старая фотография может изменить судьбу»
Поезд вынырнул из тоннеля, и внезапно выглянуло солнце, словно предупреждало о приближении к древней столице.
— Скоро приедем, — сказал молодой человек, хотя на самом деле думал: «Скоро все изменится».
Юко молча кивнула, и в глазах девушки мелькнуло что-то, что полукровка предпочел не замечать. О ней он больше не думал.
Поезд мчался, как стрела, рассекая пространство между прошлым и настоящим. За окном мелькали затопленные рисовые поля, сверкающие на солнце, словно разбитое зеркало.
Юко обиженно ткнула пальцем в стекло, похоже, понимая, что ей не удаётся достучаться до босса, когда поезд снова вынырнул из тоннеля. Ника вдруг со всей ясностью понял, зачем ассистентка навязалась в поездку — не хотела мириться с ролью помощницы. У девушки на босса явно имелись другие виды. Он горько пожалел о своей минутной слабости — той, что позволила ей сесть в этот вагон.
Не то чтобы он её отвергал. Юко красива. Умна. Сильна. В другой жизни у неё были бы все шансы.
Но не сейчас.
Его мысли принадлежали другой. Той, что приходила в снах. Той, чьё лицо он не мог вспомнить, но чьё дыхание чувствовал на своей коже.
За окном замелькали первые признаки Киото — рекламные щиты, мосты через реку Камо, силуэты храмов. Путешествие подходило к концу.
И начиналось что-то новое.
Профессора Накамуру Ника знал слишком хорошо — почитал как отца, которого у него никогда не было. Еще студентом он замирал на его лекциях, затаив дыхание, когда сэнсэй оживлял страницы истории. Позже, в тиши университетской библиотеки, он перечитывал его статьи в «Вестнике Национального музея истории Японии» до тех пор, пока иероглифы не начинали плясать перед глазами. Именно Накамура пробудил в нем страсть к эпохе Реставрации Мэйдзи12 — тому времени, когда самураи еще умирали красиво, а не превращались, как сегодня, в серую массу офисного планктона.
Двумя годами ранее
Окно его кабинета выходило во внутренний двор университета. Молодой профессор истории, уникум, получивший звание доктора наук в свои неполные тридцать, подошёл к нему и потянулся, впервые за неделю заметив выпавший снег.
Наконец-то он сдался. Старый университетский приятель Асано всю неделю жужжал ему в ухо, расхваливая новый горнолыжный склон. В итоге Ника капитулировал и договорился о двухнедельном отпуске в Нагано.
Ника с тоской посмотрел на аккуратно собранный накануне рюкзак. До встречи с Асано на вокзале — чуть больше часа. «Горные лыжи… — мысленно поморщился он. — Идеальный способ мёрзнуть и ломать ноги». Но Асано был настойчив, а отказать старому другу он не умел. Пришлось смириться.
«Полукровка» — это прозвище, которое он давно принял, — бросил взгляд на мощный рабочий компьютер. Рука сама потянулась к сумке для ноутбука… но он одёрнул себя.
— Ха, хорошая шутка, — сам себе ответил Ника. Русское «держи карман шире» идеально подходило к ситуации. — Асано уже пообещал лично конфисковать любой гаджет. Только горы, только отдых. И точка.
Смирившийся со своей участью, он повернулся к постеру на стене — рекламе нового фильма о Синсэнгуми. Суровый взгляд нарисованного самурая будто спрашивал: «Куда это ты?»
— Придётся тебе, любезный друг, постоять в карауле без меня, — с лёгкой иронией произнёс Ника, изобразив почтительный поклон, будто перед настоящим командиром. — Держи оборону. Вернусь через две недели — и возьмёмся за новую главу.
Видимо, нежелание ехать было написано у Ники на лице слишком крупными буквами, и Небо, сжалившись, послало спасительного гонца в образе профессора Накамуры. Сэнсэй прибыл с ясной миссией: сообщить, что в планы высших сил не входит видеть полукровку покорителем горных трасс.
Вычислить полукровку для киотского профессора оказалось делом пяти минут. Один звонок декану — и вуаля! О дружбе Ники с Асано на факультете и так ходили легенды, а уж о блоге господина Ватанабэ, целиком посвящённом горным лыжам, знал, кажется, каждый. Так что и без дедуктивных навыков Шерлока Холмса профессор Накамура справился великолепно.
Ника заметил учителя сразу. Он стоял у турникетов, прислонившись спиной к бюро дежурного по станции.
— Имамото-сан, дорогой Ника! — Профессор выглядел слегка озадаченным, но глаза его искрились. — Как прекрасно, что мир тесен, а в нём есть интернет. Господин Ватанабэ, вы удивлены, что я читаю ваш блог? Не будь я вашим подписчиком, ваш друг лишился бы чести внести поистине неоценимый вклад в историческую науку.
В ответ Асано лишь развёл руками. В его глазах Ника мгновенно прочитал тихую скорбь альпиниста, похоронившего мечту о покорении новой вершины — в данном случае мечту сделать из друга чемпиона по горным лыжам.
— Прости, Асано, — с фальшивым надрывом начинающего актёра произнёс полукровка. — Похоже, и в этом году мне не суждено стать звездой твоего блога. Я дал слово сэнсэю, что он всегда может на меня рассчитывать. А тут, судя по всему, наклёвывается сенсация.
— Ватанабэ-сан, даю слово: первый лайк и комментарий под вашими новыми фото всегда будут моими! — Профессор Накамура, несмотря на солидный возраст, радовался как ребёнок, заполучивший редкую конфету. — Так что выкладывайте чаще эти восхитительные виды со склонов Нагано! Вдохновляйте нас, простых смертных!
Уже в своей старенькой «Хонде» сэнсэй протянул Нике фото страницы из учётной книги храма Кокутайдзи — того самого, где в две тысячи двадцатом профессор Накамура установил подлинность самурайских доспехов Кондо Исами. Почти выцветшая запись тушью на пожелтевшей бумаге указывала на местонахождение предсмертного стиха легендарного командира Синсэнгуми.
— Так, значит, мы всё равно едем в горы? — полукровка принялся набивать в навигаторе префектуру Тояма. — Тот храм ведь в горах Хида, профессор?
— Небо никогда не ошибается, — сэнсэй повернул ключ зажигания, и машина плавно тронулась с места. — Высшие силы, Имамото Ника, нас ждут не в горах. Киото. Мы едем в древнюю столицу, мой друг.
— Как я понимаю, самого стиха в Кокутайдзи13 нет? — молодой историк не мог не заметить дрожь в руках старика. — Сэнсэй, давайте я сяду за руль. До Киото путь не близкий. Так что же со стихами?
Профессор притормозил у обочины, и они поменялись местами. «Хонда» под новым водителем будто воспряла духом, сбавив возраст лет на двадцать, и уверенно набирала скорость.
— Согласно записи, документ был передан в дар храму в шестьдесят восьмом году, — старик покопался в бардачке и извлёк оттуда смятую, почти пустую пачку сигарет. — О, кажется, одна завалялась. Я ведь, Ника, давно бросил — кашель замучил. Но иногда, когда нервы сдают, ужасно хочется. Не возражаете?
Ника молча утопил прикуриватель и приспустил своё окно.
— То есть, самого документа в храме вы не нашли?
— Высоко в горах я нашёл старика — бывшего садовника из Кокутайдзи, — сэнсэй глубоко затянулся, наполняя салон густым облаком табачного дыма. — Он служил там, когда отец нынешнего настоятеля ещё пачкал пелёнки. Дед древний, но память — как у первокурсника, зубрящего даты. Так вот, он вспомнил, что один из прежних монахов ему сказывал: документ тот передал храму некто, назвавшийся выкормышем горных тэнгу. Говорят, был молод и… как бы помягче… не слишком похож на японца.
