Олим Бабаев Выкормыш горных тэнгу

Больничный двор встретил Нику холодным ветром. Он только сделал шаг к выходу, как из тени вынырнула знакомая сутулая фигура.

— Сэнсэй?!

Профессор Накамура выглядел на десять лет старше, чем вчера в бамбуковой роще. Его пальцы дрожали, когда он протянул плотный конверт.

— Я должен был предвидеть… — голос старика прерывался. — Возьми. Приглашение на симпозиум в Петербурге, билет, деньги.

Ника ощутил вес толстой пачки.

— Это… слишком щедро, сэнсэй. Я не могу…

Старик резко закашлялся, прижимая к губам платок. Когда приступ прошел, на ткани осталось ржавое пятно.

— Деньги мертвецу не нужны, — прохрипел он, пряча платок. — А тебе предстоит жить. И помни — ружьё само по себе не стреляет.

В сознании Ники, как курок, взведённый для спуска, щёлкнула знакомая ассоциация. Ружьё… Если в первом акте висит на стене… Профессор не просто даёт совет. Он ставит пьесу, где сам — оружие в чужих руках. И ему отчаянно нужно, чтобы его ученик понял режиссуру. Это что-то вроде пароля.

Ника поклонился учителю в пояс. Поднявшись, он встретился с ним взглядом и сказал тихо, но очень чётко, как заучивают актёрскую реплику:

— Спасибо, сэнсэй. Я помню ваши уроки. Если в первом акте висит ружьё…

Он не договорил. Не нужно. По тому, как дрожащее веко старика на мгновение замерло, а затем расслабилось, полукровка понял: «отзыв» принят.

Он не сдержался и обнял наставника — костлявого, как осенний сучок, ощутив в ответ короткое, почти неощутимое сжатие плеча. Накамура отстранился и достал из кармана лекарства.

— Иди уже, — сказал он. И в его голосе на миг будто проступило что-то похожее на облегчение. — За Юко не переживай. Её лечение оплачено, всё будет хорошо.

Ника ещё раз поклонился старику, смахнул предательскую слезу и ушёл прочь. Он понимал, что задерживаться в городе, где стреляют в окна мотелей, — смерти подобно. Ещё он понимал, что пуля, попавшая в Юко, вполне могла предназначаться ему. Слава Небу, с девушкой всё в порядке, а ему нужно бежать. И чем дальше, тем лучше.

Привычка носить с собой всегда паспорт избавила от необходимости возвращаться в Хиросиму. Теперь его путь лежал в Токио, оставалось только решить, каким транспортом туда добираться. Ехать на поезде, где он будет у врагов как на ладони, — всё равно что добровольно сунуть голову в пасть тигру, поэтому выбор был невелик. Благо агентств по сдаче в аренду автомобилей было предостаточно. Шесть часов по скоростному шоссе на «Тойоте Харриер», и вот она, воздушная гавань японской столицы.

Всё-таки профессор Накамура — гений. Ему бы пьесы ставить, а не пароли под дулом пистолета придумывать. В нём умер талантливый драматург… Или родился гениальный конспиратор. И с билетами он просчитал всё до секунды.

Беглец влетел в терминал и первым делом метнул взгляд на табло. Сердце ёкнуло, а затем отлегло — напротив его рейса всё ещё горела надпись: «Идёт регистрация».

Историк из Хиросимы нырнул в людской поток. Он лавировал между чемоданами и спешащими пассажирами, выискивая кратчайший путь к стойке, над которой маячил заветный номер рейса в Санкт-Петербург.

Служащий аэропорта уже поглядывал на часы, когда Ника швырнул на стойку паспорт и билет.

— Ещё минута, и вы бы опоздали, Имамото-сан, — бортпроводник бегло сверил данные, внёс их в систему и вернул паспорт вместе с посадочным талоном. — Посадка вот-вот начнётся. Терминал девять, поторопитесь.

— Благодарю, — Ника сунул паспорт во внутренний карман. — Как с погодой? Не будет задержек?

— Вам повезло, грозовой фронт ушёл, — сотрудник взял под козырёк и выключил светящееся табло с номером рейса. — Лёгкого взлёта и мягкой посадки.

Только в салоне самолёта, когда на поясе щёлкнули ремни, а за иллюминатором поплыли огни аэродрома, напряжение наконец начало отпускать.

Самолёт оторвался от взлётно-посадочной полосы токийского аэропорта и начал набирать высоту. За иллюминатором медленно таял город, мерцающий огнями, будто это звёздное небо отражалось в тёмной воде.

Ника прижался лбом к холодному иллюминатору. На соседнем кресле лежал рюкзак со старым дневником — его хроникой загадок: фотографии, экспертизы, последние слова профессора… Он знал: предстоит не просто путешествие. Он отправляется на поиски самого себя.

Таинственный фрагмент дагеротипа не выходил у него из головы. Ника достал из кармана рюкзака свой любимый фонарь со сменными светофильтрами — верный инструмент, не раз помогавший изучать едва заметные детали древних артефактов.

Включив его, он принялся методично менять фильтры, освещая потрескавшуюся поверхность фотографии. В тусклом красном свете контуры лиц проступили чуть чётче, но тени по-прежнему хранили свою тайну. Он уже было отвёл руку, как вдруг его осенило: О-Мацу. Присмотревшись, историк заметил на заднем плане край упаковочного ящика с клеймом мануфактуры «Кавасима Оримоно». Фотография была сделана на фабрике господина Кавасимы или на складе с его продукцией!

Кукла гейши Моороки О-Мацу — вот что было скрыто на снимке! Как он мог не догадаться об этом сразу?

Мастер Кавасима создал куклу по личному приказу микадо — как извинение за тот позорный инцидент с нападением на цесаревича. Да! А присутствие Сайго на снимке? Это же намёк на слухи о фальшивом харакири. Именно эти домыслы и подтолкнули Цудо Сандзо к роковому удару.

Невероятно, что он не сообразил раньше. Всё так очевидно… Это послание. Послание ему — Имамото Нике, полукровке, тому, кто, возможно, единственный сможет раскрыть эту тайну.

Лайнер надсадно гудел, как уставший зверь. Он откинулся в кресле — и воспоминания накрыли его волной: парта, исчерченная ножом. Запах грифельной пыли.

— Ты что, язык проглотил?! — Кендзи-сан тычет пальцем в крылатую античную фигуру в книге. — Назови имя.

Он моргает. В голове — пустота.

— Афродита…

Класс закатывается. Учитель аж покраснел: — Кричите, пока не запомнит! И тридцать ртов выдохнули: «НИ-КА!»

Так он стал Никой. Теперь это его имя.

Но сон меняется. Появляется она — силуэт на границе света и тени.

— Ника… — зовёт девушка, и её голос — как шёлк по коже.

Вдруг сильная боль обожгла над правым ухом. По коже потекло что-то тёплое.

Он тянется к её зеркалу.

— Где я?

Стекло молчит.

Она смеётся — и вдруг её палец касается его губ.

— Проснись.

Самолёт пробивал плотную завесу дождя, словно нырял в прошлое. Сквозь разрывы облаков проступали геометрические линии каналов, а купола соборов темнели под тяжёлым свинцовым небом. Нева, рябая от ветра, тускло блестела оловянной гладью. На горизонте, словно призрачный страж, терялся в дождевой дымке шпиль Петропавловской крепости.

Город встретил его осенним ветром и запахом мокрого камня после дождя. В аэропорту Пулково его уже ждала девушка с его именем на табличке.

— Добрый вечер, господин Имамото, — приветливо сказала девушка, чьи тёмные волосы были аккуратно уложены в пучок. — Профессор Анна Строганова. Буду вашим гидом по России, если позволите.

Она мило улыбнулась и как-то по-особенному посмотрела на гостя, заставив его сердце отбивать бешеный ритм.

Глаза. Он узнал этот взгляд. Это была она… Девушка из его снов.

Обычно хмурое питерское небо, грозившее недавно холодным дождём, наверное, в честь их встречи, вдруг решило скорректировать свои планы. В плотной завесе дождливых серых туч оно оставило прореху, сквозь которую на уставший от сырости город тёплыми солнечными лучами полилось хорошее настроение.

Анна, кажется, приняла этот проблеск лета за добрый знак — она улыбнулась, подставив лицо солнцу. Ника же даже не заметил перемены в небе. Всё его внимание, весь его мир сузился до одного человека, и от этого всё его существо светилось изнутри.

Все двадцать минут пути до гостиницы он думал о том, чтобы судьба не отняла её снова. Она тоже что-то чувствовала, это было заметно по её беспокойным пальцам, которые теребили кожаную оплётку руля во время остановок на светофорах. За окном мелькали величественные виды северной столицы. Ника достал смартфон, но так и не сделал ни одного снимка. Он лишь положил его на колено и выстукивал по задней стенке ритм старого японского марша.

Девушка, похоже, тоже заметила его волнение. Мельком взглянув на неё, полукровка заметил, как она прячет улыбку в уголках своих губ.

До конца поездки он так и не собрался с духом спросить номер её телефона, хотя боялся, что завтра пришлют другого гида, и Анна навсегда исчезнет из его жизни. И когда машина остановилась у отеля, с досадой засунул телефон в карман.

Но через пару шагов раздался сигнал клаксона. Он обернулся и увидел её. Она улыбалась и держала в руках его рюкзак. На боку рюкзака красовалась наклейка с аккуратно выведенным от руки номером.

Гостиница встретила его тяжёлыми бронзовыми дверями и запахом старого дерева. Его поселили в номере на четвёртом этаже — с видом на канал, по которому ходили прогулочные катера, а на набережной целовались влюблённые парочки.

Он прижал ладонь к холодному стеклу — за окном гостиницы раскинулся город, будто написанный акварелью: шпили, отражённые в лужах, тени фонарей на мокром асфальте, силуэты двух людей под одним зонтом. Тот самый Петербург из снов…

Он снова просмотрел сообщение, уже выучив каждое слово наизусть: «Жду тебя у Аничкова моста в 21:00. И не забудь зонт — наш дождь… он особенный».

Время словно застыло. Стрелки его «Сейко Самурай» упрямо замерли на отметке 20:45, будто сама Вселенная решила замедлить ход событий. Ника поднёс часы к уху — механизм тикал исправно, секундная стрелка продолжала свой размеренный бег по циферблату. Но почему же тогда каждая минута ожидания тянулась как вечность?

Раздался звонок. Из трубки донёсся заветный голос, тёплый, с лёгкой усмешкой:

— Ты всё ещё в номере?

— Смотрю в окно… Кажется, ваш город меня гипнотизирует.

— Тогда выходи. Покажу, как он шепчет.

Она ждала его у коней Клодта, накинув капюшон, и в руках её дымились два стаканчика.

— Это двухслойный, с корицей, — Анна протянула один из них. — Попробуй. Он избавляет от всех сомнений.

Дождь отстукивал ритм по куполу зонта, когда она вдруг взяла его за рукав:

— Видишь вон тот фонарь? Под ним целовались Блок и Люба Менделеева. Говорят, если повезёт — можно поймать эхо их разговоров.

Ника рассмеялся, но профессор строго подняла палец:

— Тсс… Слышишь?

Он прислушался — тишина. Лишь шёпот дождя и далёкий смех с набережной.

— Ничего? — молодой человек наклонился ближе.

— Значит, опять целуются… — девушка вдруг покраснела, будто сказала лишнее, и потянула его за собой: — Бежим! Пока не промокли насквозь.

В кафе пахло ванилью и мокрой одеждой — они заняли столик у витрины. Анна стряхнула капли с волос, и он невольно протянул руку, чтобы убрать одну с её ресницы… но замер.

— Ты… часто так знакомишь гостей с городом? — спросил Ника, отводя взгляд.

— Только тех, кто верит в эхо под фонарями, — Анна прикрыла глаза, допивая кофе. — А ты… часто звонишь девушкам, которых только что встретил?

За окном промелькнул свет фар, осветив её улыбку. «Город обещал раскрыть тайны… но стало только запутанней», — подумал он, чувствуя, как дождь за стеклом сливается с бешеным стуком в груди.

…А потом зонт накрыл их обоих, и эхо наконец-то нашло своих слушателей.

Дни в городе были насыщены до предела. Увлечённые историей молодые люди не ограничивались программой симпозиума. Они бродили по музеям, искали следы старых книг, просматривали архивы в Институте восточных языков.

Профессор Строганова знала каждый уголок Петербурга, каждую легенду, связанную с его улицами. Она показала гостю парадный двор Мраморного дворца и маленькую уютную книжную лавку на улице Рубинштейна, где можно было найти издания, давно исчезнувшие с полок магазинов.

Даже буддийский храм «Дацан Гунзэчойнэй» не остался без их внимания — инициатором экскурсии выступила Анна. Ника молча разглядывал замысловатый орнамент на фасаде, как вдруг услышал за спиной:

— Ты часто так задумываешься?

— Мне показалось, что кто-то произнёс моё имя, — ответил он, не отрывая взгляда от древних узоров.

— А может, и не показалось… — Голос девушки прозвучал загадочно и тихо, словно шелест страниц старинной книги.

Он медленно повернул голову. Спутница стояла, не сводя с него глаз, и в её взгляде не было ни тени игры — она как будто знала о нём всё.

Ника не сказал Анне всей правды. На самом деле его терзали мысли о Юко.

Он знал, что помощница всё ещё в больнице — возможно, уже идёт на поправку. Она настойчиво писала ему сообщения, которые он так и не решился открыть. Видимо, ждала ответа. Но он не мог ответить… Или не хотел. По крайней мере, не сейчас.

Юко осталась в прошлом — в той жизни, что осталась за облаками над Японским морем.

А Анна… Анна стала первым словом в новой истории. В городе, где стучал в его висках забытый ритм родной крови.

Эта девушка, так неожиданно ворвавшаяся в его жизнь, наполнила её смыслом. Их отношения из дружеских постепенно переросли в нечто большее.

И однажды ночью, когда они вернулись с прогулки по Летнему саду, между ними больше не было недопонимания. Только тепло, которое не нужно объяснять. Только первый поцелуй под шелест листвы и плеск воды в фонтане.

Время текло, как вода в каналах: спокойно, но с незримым подводным течением. Ника и Анна погрузились в работу, просматривая редкие документы, старые журналы путешествий и личные архивы князя Ухтомского. Каждый вечер они обсуждали находки в маленьком кафе на Невском, где пахло кофе, воском и книгами.

Но чем ближе Ника подбирался к истине, тем чаще ему казалось, что кто-то невидимый следит за ним.

Тем вечером они возвращались из Института восточных языков по тихой улице Рубинштейна. Город медленно погружался в сумерки, фонари зажигались один за другим, отбрасывая на мостовую длинные, словно тени прошлого, блики. У витрины их любимого книжного, где за чашкой лучшего в городе кофе можно было часами листать редкие издания, Анна внезапно остановилась.

Она смотрела не на витрину, а на отражение в стекле.

— Обними меня, — неожиданно попросила она. Когда Ника заключил её в объятия, девушка прошептала: — Посмотри на угол дома за моей спиной. Мужчина в синей куртке. Кажется, он следит за нами. Только не показывай виду.

— Я заметил его ещё у института, — тихо признался Ника. — Грешным делом подумал, что это твой поклонник или бывший.

— Дурак, — Анна легонько стукнула его кулачком по груди, затем поцеловала в щеку. — Ты мой единственный.

— Если это просто шпион или бандит, а не твой ухажёр, — Ника усмехнулся, — пусть смотрит. Не страшно. Кстати, он уже ушёл — видимо, понял, что мы его раскусили.

В уютном кафе, за столиком у окна, Анна неожиданно спросила:

— Ты что-нибудь знаешь о судьбе Моороки О-Мацу?

Ника вздрогнул, будто её слова коснулись обнажённого нерва.

— Гейшу из Нагасаки? — молодой человек даже сам уловил лёгкую дрожь в собственном голосе. — Ты шутишь?

— Ни капли, — твёрдо ответила Анна, не отводя пристального взгляда.

По мгновенной искорке в её глазах он понял: девушка намеренно задела его за живое. Но каким образом? О своих догадках, о призрачной связи куклы с той самой половинкой фотографии, он не говорил никому — даже профессору Накамуре. Играть в неведение больше не имело смысла. Пришло время вскрывать карты.

— Анна, с тех пор как мы… — Ника запнулся, подбирая слова. Вместо них он достал из внутреннего кармана блокнота ту самую фотокарточку и положил на стол между ними. — С тех пор как мы сблизились, я не могу больше скрывать от тебя настоящую причину моего приезда сюда.

И он начал рассказывать. Всё.

На следующий день молодые историки планировали посетить запасники Кунсткамеры25, для чего Анна обещала раздобыть пропуск.

Ника вышел из гостиницы на четверть часа раньше — погода стояла великолепная. Сидеть в номере, когда на улице светило такое редкое для Питера солнце, учёному из Японии показалось непростительной расточительностью. Как житель страны восходящего солнца, он не мог понять, как можно месяцами обходиться без живительной благодати богини Аматэрасу. Потому-то гость северной Пальмиры и чувствовал себя неуютно под вечно хмурым, дождливым небом Санкт-Петербурга.

Анна почему-то опаздывала. Стрелки его «Сейко Самурай» показывали 13:45. В это время пробок почти не бывало. Ника с удивлением отметил, что думает вовсе не о причине опоздания девушки, а о том, как ему становится всё труднее обходиться без неё. Время в её отсутствии словно останавливалось. Чем больше они проводили вместе, тем прочнее эта русская девушка входила в его жизнь.

Наконец, с сорокаминутным опозданием, у гостиницы остановился её красный автомобиль.

— Всё, всё, не сердись! Понимаю, виновата, — Анна так мило улыбнулась и так нежно коснулась губами его щеки, что вся напыщенная сердитость полукровки мигом испарилась. — Внезапно потребовалось всем, кто работает с иностранцами на симпозиуме, пройти медосмотр. Со сдачей крови, между прочим. Медицинской службе института делать что ли больше нечего? Мы и так уже тысячу раз проверены.

Ника вместо ответа лишь пожал плечами. Надо — так надо. В Японии они не привыкли задавать глупых вопросов. В его стране со здоровьем не принято шутить.

До запасников они доехали быстро. Пропуск в руках Анны без проблем открыл перед ними двери в святая святых Кунсткамеры. Всё, что не вмещалось в основную экспозицию или требовало реставрации, хранилось именно здесь — включая знаменитую фигуру японской гейши Моороки О-Мацу.

Воздух в хранилищах, несмотря на мощную вентиляцию, был густым и тяжёлым. Он был пропитан вековой пылью, воском и запахом старины, но сильнее всего — тревожным предчувствием надвигающихся неприятностей. Ника почувствовал, как рука Анны непроизвольно сжала его локоть. Взгляд пожилой смотрительницы ему тоже показался настороженным. А как иначе — они чуть ли не искрили от нервного напряжения. А может, она поняла, что их мысли больше заняты друг другом, а вовсе не музейными экспонатами. Скорее, и это вернее всего, Анна и Ника сами накручивали себя. Они собирались совершить не совсем санкционированные действия. Вот и показался взгляд смотрительницы придирчивым. Да уж… Расхитителей гробниц из них не получится. Их коварные планы были написаны у них на лицах.

Открыв дверь в один из залов с редкими артефактами, Анна остановилась, словно прося разрешения у той старой смотрительницы. Она глубоко вдохнула и медленно сняла с экспоната белую простыню.

Перед ними предстала кукла-гейша в натуральную величину, со скрупулёзно прорисованным лицом. Гейша перед ними сидела как живая в типичном цветастом кимоно и смотрела на них, будто вполне осознанно. Нике на мгновение показалось — или это игра света? — будто уголки губ куклы дрогнули в едва уловимой усмешке. Моорока О-Мацу словно знала об их присутствии. Её волосы, чёрные как смоль, были собраны в сложный пучок и украшены яркой коралловой заколкой.

Ника замер. Он будто смотрел на живого человека. Мастер знал своё дело. Живая О-Мацу смотрела на него словно из прошлого.

— Это невозможно, — прошептал он, не отводя глаз от куклы.

— Возможно, — ответила Анна. — О-Мацу — это не просто игрушка. Она — зашифрованное послание из прошлого, а ты — ключ к разгадке.

— Что? — вопрос полукровки повис в воздухе. В памяти тут же всплыли известные факты: цесаревич Николай получил куклу в подарок от Кавасима Дзимбэя Второго. Император Мэйдзи приказал изготовить куклу, чтобы сгладить неприятный инцидент в Оцу, где на Николая напал полицейский Цудо Сандзо во время его визита в Японию в одна тысяча восемьсот девяносто первом году. Кукла была точной копией гейши Моороки О-Мацу и стала для Николая символом Японии, который он не смог забыть. После его отъезда из Японии сама гейша бесследно исчезла. С тех пор её никто не видел. Она выполнила свою миссию.

— Это кукла «О-Мацу» — точная копия гейши, с которой у цесаревича была любовная связь, — сказала Анна. Молодой человек чувствовал на себе её пристальный взгляд. — Свой секрет она откроет только тебе.

— Откуда такая уверенность? — мягко, но требовательно спросил он, сжимая её плечи. — Посмотри мне в глаза. Ты что-то знаешь?

— Прости, я должна была убедиться, — виновато ответила девушка, опуская голову. — Я сделала это ради тебя.

Анна отвернулась, пытаясь скрыть слёзы, достала из сумочки лист бумаги и протянула ему.

— Я тайно отнесла твой волос в лабораторию, — сказала она, подходя к окну и садясь на подоконник. — Читай сам. Ты потомок российского императора Николая Александровича Романова.

Когда Анна отвернулась, Ника увидел, как девушка быстрым движением провела пальцем под глазом.

Японский историк взял лист бумаги, но глаза его скользили по строчкам, не воспринимая смысла. Буквы на листе плясали перед глазами. «Потомок… императора…» Слова сливались в нелепый, чудовищный узор. Ника почувствовал, как пол уходит из-под ног, и непроизвольно сделал шаг назад, чтобы опереться о стену. Император? Потомок? Этот титул повис в воздухе нелепым, чудовищным грузом. Всё, что он знал о себе — история подкидыша, ребёнка без рода и племени — в одно мгновение рухнуло, осыпалось прахом.