Полная версия:
Олим Бабаев Выкормыш горных тэнгу
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Молчание повисло тяжёлым, звенящим грузом. Ника стоял, не двигаясь. Слова «потомок императора» гудели в его черепе, как набат, не складываясь в смысл. Он не чувствовал ни тела, ни пола под ногами — только эту оглушительную, бессмысленную вибрацию. Его мир, весь его «я» -конструктор, сложенный из вопросов, рассыпался за секунду.
— Так вот почему… — Голос прорвался сквозь оцепенение, звучал глухо, будто из пустоты внутри него. Он протянул руку — движение вышло медленным, чужим — и положил листок Анне на колени. — Вот почему всё это. Встреча, архив, ты… Всё было рассчитано. Не я нашёл тебя. Это ты подобрала меня, как пропавшую шестерёнку, без которой не запустится чёртов механизм.
— Дурак, ты нашёл не корни свои, а судьбу, — Анна закрыла лицо руками, и лабораторный бланк слетел на пол. — Ты, Николай, О-Мацу, а теперь и я. Всех нас история связала одной судьбой. На кону слишком много, и никто не вправе думать только о себе.
— О какой судьбе ты говоришь?! — Ника резко встал, отшатнувшись от неё, от листка, от этой чудовищной правды. — Ты говоришь загадками, а я… Я ехал сюда, думая, что ищу прошлое. А оказалось, будущее уже поджидало меня с распростёртыми объятиями и лабораторным анализом. Мной играют. Я разменная пешка в чужой игре. И ты знала правила этой игры с самого начала.
— Знал бы ты, сколько я готовилась к этой минуте, — руки у девушки дрожали, и она не смогла расстегнуть сумочку. По её щекам бежали слёзы, и Ника протянул ей свой платок. — Сколько людей сложили головы, чтобы наша встреча с тобой состоялась. Ты многого не знаешь… И ты не пешка. Ты — причина, по которой эта игра вообще имеет смысл.
— Причина? — Ника горько усмехнулся, и в этой усмешке было всё его одиночество. — Для слепца в тёмной комнате нет причин. Только острые углы.
— Ты тоже не всё рассказал мне… Я вижу, как ты мучаешься.
Это заявление, произнесённое сквозь слёзы, обезоружило его.
Ника поднял на неё взгляд. Голос Анны будто доносился издалека. Его собственная ярость, только что пылавшая, начала стекать, обнажая голый, неприкрытый страх, а затем и вовсе обернулась леденящей пустотой. Он был выжжен изнутри.
Он больше не мог держаться на ногах. Не физически — ментально. Ему нужно было сесть, исчезнуть, свернуться.
— Прости, я не сдержался, — наконец вырвалось у него, хрипло и сдавленно.
Он сделал шаг, другой, и медленно опустился на подоконник рядом с ней, не касаясь её. Уткнулся лицом в ладони. Дышал, стараясь дышать ровно. Внутри всё ещё была свалка — обломки личности, страх, гнев, неверие. Но уже сквозь этот хаос начали пробиваться первые, чистые нити мысли. Её риск. Её слёзы. Стреляли в меня. Зачем? Что я такого знаю?
Только теперь, сквозь оцепенение, до него начал доходить смысл её слов и весь чудовищный риск, на который она пошла.
Он поднял лицо, и взгляд его был уже не безумным, а устало-сосредоточенным.
— Ты… Ты всё правильно сделала, — Ника грустно посмотрел на листок из лаборатории, который продолжал лежать на полу, сверкая голограммами печатей. — Но ты тоже пойми. Я как слепец в тёмной комнате. Кругом острые углы, а брожу с завязанными глазами…
Он замолчал, собираясь с духом для главного признания.
— Перед моим отлётом в Россию в меня стреляли, — Ника произнёс уже спокойно. — Но попали в мою помощницу, Юко. Пуля прошла по касательной, и, к счастью, теперь она в безопасности.
Он взял её руку, сжимая пальцы так, будто искал в них опору, и посмотрел прямо в глаза.
— И теперь ты понимаешь, почему я не хотел тебе ничего говорить? Быть рядом со мной опасно… Кто-то очень не хочет, чтобы мы приблизились к правде.
Он замолчал. Глаза, блуждавшие по комнате в поисках опоры, снова остановились на кукле. О-Мацу… Её безмятежность казалась насмешкой над тем, что творилось у него внутри. Но странно: именно эта неподвижность, это вечное спокойствие дали ему точку отсчёта. «Зашифрованное послание… Я — ключ», — повторил он мысленно. Шестерёнка исполняет чужую волю. Ключ — открывает дверь.
Возможно, в этом и заключается вся разница.
— Погоди-ка… — он с силой провёл руками по лицу, будто стирая с него маску шока. Голос приобрёл прежнюю, исследовательскую твёрдость — и это знакомое ощущение было как глоток воды в пустыне.
Историк из Хиросимы спрыгнул с подоконника и подошёл к кукле.
— Смотри, это же очевидно, — сказал он, вернувшись к напарнице. — Заколка коралловая. Гейши используют заколки в зависимости от времени года. Куклу подарили весной, а значит, заколка должна быть зелёной. Понимаешь? Кто-то подменил её.
— Эту? — Анна ловко вдела нефритовую заколку в петлю его пиджака, а на подоконник аккуратно положила бурый клочок фотографии — тот самый недостающий фрагмент. Ника достал свой и бережно приложил его к краю. Срезы идеально сошлись, образовав единое целое. Рядом с Сайго Такамори сидел мужчина в форме русского офицера. К сожалению, лица не разобрать из-за пятна засохшей крови. Теперь все фрагменты дагеротипа были у них, только ясности это не прибавило. Правда, надпись на обороте читалась отчётливо, и ключ к разгадке был у них в руках. Что же, приходилось довольствоваться и этим. В конце концов, а так ли важна личность третьего?
— Я должна была отдать тебе это раньше, — мягко произнесла девушка и бережно перевернула оба фрагмента и хитро улыбнулась. — Теперь, когда твоё родство с императором доказано, я всё тебе расскажу. Но не сейчас.
— Клянись, что ты непричастна к ограблению дома Накамуры и к стрельбе в Киото, — твёрдо сказал Ника, прикрыв ладонью надпись на обороте фотографии. — Для меня это очень важно.
— Всё потом… Ты же мне веришь?
Вместо ответа он притянул её к себе и поцеловал в губы.
Надпись историки прочли вместе. Слова отпечатались в сознании полукровки: «Тот, в ком течёт кровь императора и гейши, увидит её глазами».
Ника посмотрел на Анну:
— Это… я?
Она кивнула:
— Тебя родила… Ты потомок человека, рождённого от запретной связи. Плод любви цесаревича и японской гейши, скрытый временем и судьбой.
— Тогда чего же мы ждём? — С трудом уняв дрожь в руках, медленно, почти не дыша, молодой учёный сменил коралловую заколку на нефритовую.
В тот же миг в кукле что-то щёлкнуло.
Тихий, почти нечеловеческий шёпот механизмов заполнил комнату — шуршание шестерёнок, лёгкий звон натягивающихся тросиков. Кукла вздохнула.
Ника медленно протянул руку, коснулся холодного янтаря её глаз…
И мир взорвался светом.
Ослепительный луч вырвался из глазниц, ударил в стену — и вдруг перед ними возник план поместья. Чёткие линии, ясные контуры… и кроваво-красная точка в самом центре, пульсирующая, как живая.
— Вот где он… — выдохнула Анна.
Точка мерцала, словно зовя их. Словно предупреждая.
Где-то за дверью заскрипели половицы…
— Это дом князей Ухтомских, — прошептала Анна.
— А точка?
— Это то, что мы ищем, — напарница снова улыбнулась, подарив Нике взгляд, полный нежности и любви. — Ответы.
Ника не знал, смеяться ему или плакать. Он стоял перед куклой, которая, казалось, знала его лучше, чем он сам. Анна прижалась к нему, и сквозь ткань пиджака он чувствовал, как бьётся её сердце — в том же нервном ритме, что и его собственное.
— Теперь ты понимаешь, почему я выбрала тебя?
Он кивнул.
— Ты знала всё с самого начала? — спросил он.
— Я надеялась, — щёки девушки зарделись. — Что ты — человек, которого я искала всю свою жизнь.
За окном сгущалась ночь. Петербург, укрытый тяжёлыми серыми тучами, засыпал под тихий шелест опавшей листвы. В этом городе прямо сейчас писалась новая глава. О Нике… и Анне.
За каждое открытие приходилось платить. Ника знал это с тех пор, как нашёл первую половину фотографии под стеллажом в музейном архиве. С тех пор его жизнь стала похожа на шахматную партию, где каждый ход вызывал ответную реакцию. И он к этому привык.
Теперь же он лежал в постели, прижимая к себе Анну. В комнате царил мягкий полумрак, который разбавлял лишь свет уличного фонаря за окном. Её волосы щекотали ему грудь, дыхание было ровным, тёплым, живым. От неё пахло чем-то одновременно знакомым и новым, будоражащим — нотками бергамота, свечей и простого человеческого счастья.
Он смотрел в потолок и думал: «Счастья без боли не бывает». Но потом прошептал себе: «Пусть сегодня всё будет иначе. Пусть этот вечер останется с нами. Пусть силы тьмы отступят хотя бы на одну ночь».
Казалось, всё действительно улеглось. Даже его собственные страхи притихли.
И именно тогда раздался звон разбитого стекла.
Резкий, как выстрел. За ним — вспышка. Огонь взметнулся вверх по занавескам, словно кто-то из адского мира решил лично забрать свой долг.
— Что?.. — пробормотала Анна, просыпаясь.
Но Ника уже вскочил с кровати. Голый, но быстрый, как молния. Он сорвал горящую штору и бросил её на пол, накрыв сверху одеялом. Грохот сердца в ушах заглушал треск пламени. Он чувствовал боль — острую, жгучую — в руках, на спине, но продолжал тушить огонь, пока тот окончательно не погас.
Анна села на край кровати, закутавшись в простыню.
— Ника… Что случилось? — её голос дрожал от дыма и страха.
Она увидела его — обнажённого, в поту и копоти, распластанного на полу, — и не смогла сдержать слёзы.
— Ты обжёгся… Дай я посмотрю.
Она взяла его руки. Кожа была красной, местами вздулись волдыри, но, к счастью, ожоги были поверхностными. Молча достала аптечку, обработала кожу антисептиком и наложила бинты.
Он поднялся, с трудом втягивая воздух.
— Всё в порядке. Одевайся. Нам нужно уходить. Они знают, где мы, и вернутся, но уже с чем-то посерьёзнее. Здесь оставаться нельзя.
Он посмотрел на неё прямо. — Анна, связавшись со мной, ты ступила на опасную тропу.
— Рядом с тобой мне не страшно, — она прижалась к его груди, и слова прозвучали без тени сомнения. — Ты же защитишь меня?
Вместо ответа он лишь устало улыбнулся — скупо, по-мужски. Этой улыбки было достаточно.
Через десять минут они были одеты и совали в рюкзак самое необходимое.
— Кто это был? — спросила она, пряча слёзы в уголках глаз.
— Думаю, те же, что стреляли в Юко и громили дом Накамуры. Они чувствуют, что мы близко.
Пара выбежала на холодную петербургскую улицу, заливая на ходу водой дымящийся ковёр. Фонари мерцали в тумане. Ночь как ночь. Ничего подозрительного. Только ветер гонял по тротуару опавшую листву, да чужие тёмные окна равнодушно смотрели на мир.
Анна достала телефон и набрала подругу. Через полчаса погорельцы уже сидели в машине и ехали за город — к красивому деревянному коттеджу, спрятанному в лесу, совсем рядом с тем местом, где когда-то стояла усадьба Ухтомских.
Остаток ночи прошёл в тишине. Страх, ещё недавно сжимавший горло, отступил, уступив место страсти — яростной, отчаянной, словно завтра не существовало. Это был их ответ смерти. Огонь, вырвавшийся из брошенной бутылки, казался теперь крошечной искрой рядом с тем пламенем, что пылало в них.
Следующим вечером команда из двух историков появилась у старого особняка на южном берегу Финского залива в сорока километрах к западу от Санкт-Петербурга. Заброшенная усадьба Ухтомского чернела на фоне заката, как немой свидетель прошлого.
— Ты уверен, что нам нужно именно сейчас? — Анна нервно кусала губу.
Ника посмотрел на свои перевязанные руки, потом на темнеющий дом.
— После вчерашнего я уверен — кто-то очень не хочет, чтобы мы что-то нашли. А значит… Мы на правильном пути. Мы не можем опоздать.
В памяти Ники всплыла запись князя Ухтомского из того дневника, который он нашёл в архиве: «Истина спрятана там, где встречаются два дракона».
Дверь усадьбы скрипнула, будто ждала их…
Глава 5. Таинственный артефакт
Заброшенная усадьба Ухтомских стояла во тьме, словно затаив дыхание. Луна, пробиваясь сквозь разбитые окна и паутину, рисовала на полу причудливые узоры.
В воздухе стоял густой запах старого дерева, сырой штукатурки и пыли, не тревожимой десятилетиями. Следы былого барства ещё угадывались: облупившиеся лепные розетки на потолке, островки паркета под грубыми досками и массивная печь-голландка с растрескавшимися изразцами. Предметы мебели, укутанные саванами паутины, казалась призраками замершего бала — тяжёлые дубовые кресла, комод с отвалившейся фанерой, пианино с оскаленными, пожелтевшими клавишами.
— Аня, глянь, похоже, это рай для любителей квестов, — Ника повертел в руках кочергу, изображая фехтовальщика. — Здесь жили, любили, спорили… А теперь только тени.
— А ты представь себя путешественником во времени, — девушка отвела его «удар» пустой рукой. — Представил?
Он встряхнулся, отгоняя наваждение.
— Пора искать. Если вообще можно что-то найти в этом склепе. — Ника бросил кочергу на разодранный диван и стал перещёлкивать световые фильтры на фонарике. — Давай разделимся. Ты бери левое крыло, я возьму правое. Если что — кричи. Громко.
Прошло уже больше часа. Ника проверил кабинет с разорванными книгами, будуар с пустыми флаконами и даже кладовую, где от былого изобилия остались лишь ржавые банки. Никаких потайных ходов, никаких намёков. Разочарование начинало сжимать горло, когда он вновь вошёл в гостиную.
Ника медленно водил лучом фонарика по комнате, заставленной старыми шкафами. Пыль на полу лежала ровным слоем, но у самого плинтуса проступала едва различимая дуга — след, который могла оставить приоткрывающаяся дверь. Ножки массивной мебели, стоявшей тут, отстояли от стены довольно глубоко и, соответственно, не могли оставить такого следа. Он отодвинул тяжелый шкаф, и за ним обнажилась резная дубовая панель.
— Анна! Кажется, я нашёл, — крикнул он напарнице, проводя рукой по потемневшему дереву. Пальцы скользили по орнаменту, пока не наткнулись на странность: одна из стилизованных лилий была чуть темнее и глаже от частых прикосновений. В её сердцевине скрывалась крошечная вмятина. Ника надавил большим пальцем — и с глухим скрипом часть стены отъехала, открывая узкий, пахнущий сыростью проход.
Подошла Анна с фонариком, в котором садились батарейки. Она стучала по корпусу ладонью, трясла — всё зря, света не прибавлялось. Ника молча протянул ей свой запасной, со светофильтрами. Тусклый красный луч, почти не рассеивавший темноту, выхватил из мрака крутую металлическую лестницу, уходящую вниз.
— Другого фонаря не нашлось? — Девушка нарочно направила луч ему в лицо. — Мы же не в фотолаборатории. Чего ты боишься засветить?
— Светофильтры, — заслонившись ладонью, пробурчал Ника. — Там есть кнопка. Сбоку. И вообще, держись за мной и свети себе в ноги.
Спуск по узкой и крутой винтовой лестнице, казалось, не имеет конца. По ощущениям, они уже спустились под землю этажа на три. Полукровку охватил леденящий ужас при мысли, что они окажутся в западне в этой жуткой шахте, если кто-то наверху закроет потайную дверь. Но никто дверь не запирал, и они шаг за шагом спускались всё ниже по гулким и скрипучим ступеням.
Наконец гул шагов прекратился, и историк из Хиросимы ощутил под ногами твёрдый каменный пол. Ника увидел на одной из стен керосиновую лампу… Анна чиркнула зажигалкой, и стало заметно веселее от пляшущего света лампы. Потом зажгли ещё одну… И ещё… Стало светлее.
Потайная комната оказалась просторным залом с высокими потолками. В центре, на пьедестале, возвышался огромный механический самурай. Его клыкастая маска и рогатый шлем заставляли кровь стынуть в жилах. Доспехи блестели сквозь густо обвившую их паутину, от чего становилось страшней. Перед ним на плоском камне стояла изысканная шкатулка с перламутровой инкрустацией.
— Боже… — воскликнула Анна. — Никогда больше не буду смотреть ужастики.
— Анна, стой! — скомандовал Ника, но было уже поздно.
Раздался резкий щелчок — девушка случайно наступила на плитку пола, запускающую скрытый механизм.
Устрашающая фигура самурая со скрежетом ожила.
Глаза-линзы вспыхнули зелёным светом, суставы скрипнули, и стальной клинок с лязгом вышел из ножен.
— Ника! Мне страшно!
Он успел оттолкнуть её в сторону, а сам чудом избежал удара катаны. Лезвие самурайского меча с оглушительным свистом пронеслось над головой и вонзилось в пол, оставив глубокую трещину.
— Меч! — Анна сняла старинный клинок со стены и швырнула его напарнику.
Ника вытянул руку, но его ладонь разминулась с рукоятью клинка, и оружие с дребезгом упало на каменный пол. Самурай среагировал на этот звук и отбросил катану своей металлической ногой. Положение стало отчаянным.
— Анна, отвлеки его, — крикнул он. — Брось в него лампу!
Девушка не растерялась и с криком бросила в самурая керосиновую лампу. Вспыхнуло пламя, на мгновение осветив комнату, где у стены Ника увидел отброшенный меч.
Самурай уже оправился от огненного шока и со скрипом повернул свою голову в жутком шлеме в сторону перепуганной Анны.
— Ника, он идёт ко мне! — закричала девушка.
Механическая машина для убийства быстро сделала три гигантских шага в её сторону и занесла над головой Анны смертоносный металл. Секунда, и меч рубанул, но сталь встретилась со сталью, и искры градом посыпались на пол. Это полукровка успел подставить клинок.
Ника отбивал удары, но механический воин превосходил его в силе многократно. Каждый выпад, каждый удар по вражескому клинку отзывались жгучей болью в обожжённой ладони, сводя пальцы судорогой.
— Думай, думай… — услышал он за спиной голос напарницы.
— Аня, осмотрись вокруг, — полукровка с трудом увернулся от мощнейшего удара. Меч просвистел над головой и чиркнул по стене, сбив с неё картину. — Тут повсюду картины. Ищи подсказку!
— Ника, тут восьмиглавый змей26! — донёсся её голос. — Какого цвета у него глаза?
— Цвет… Конечно же. Красный. Красный.
— Ника, лови! — девушка бросила ему фонарь с красным фильтром.
В последний момент, когда клинок уже готов был вонзится ему в горло, Ника поднял фонарь.
Красный луч ударил в линзы самурая.
Машина замерла.
Тишина.
— Ты… Ты по-прежнему считаешь фонарь плохим? — победитель опустился на колени и тяжело дышал, хватая ртом затхлый воздух подземелья.
Анна бросилась к нему и обняла так крепко, что он застонал.
— Что? Где рана? — девушка тут же разжала объятия и отскочила.
— Чепуха. Царапина, — пытаясь скрыть боль, он улыбнулся. — У вас говорят: «До свадьбы заживёт».
— Господин Романов-Имамото, — Анна изобразила менторскую интонацию, — вы неправильно произнесли слово. Правильно говорить — у нас говорят. Россия теперь ваш дом.
Их губы встретились — горячие, дрожащие, солёные от пота и крови.
— Никогда больше не лезь под меч, дурачок, — прошептала она, прижимаясь лбом к его плечу. — Не смей рисковать собой. Слышишь, я умру… без тебя.
Всхлипывания девушки утихли, Ника вытер ей слёзы рукавом, и они поднялись, чтобы осмотреть поверженного противника. Полукровка расстегнул замки на самурайском шлеме и аккуратно снял его. Под шлемом оказалась голова робота, сделанная из неизвестного композитного материала.
— Понятно, — Ника внимательно рассмотрел линзы. — Камеры с высоким разрешением и встроенные фотоэлементы в маске. Но технология далеко не из нашего времени, а может, даже и не земная.
Ника посмотрел на Анну — и снова эта улыбка: невинная, как у ребёнка, и непроницаемая, как у сфинкса.
— Что?
Девушка вместо ответа полезла самураю под доспехи и извлекла висящий на металлической цепочке ключ, похожий на многолучевую звезду. Он идеально лёг в углубление на шкатулке.
Ключ провернулся, тихим щелчком открывая замок.
Внутри, на бархатной подушке, лежал медальон — тот самый, что полукровка видел в своих снах.
Два дракона, сплетённые в вечной битве.
И надпись на санскрите:
«Вкусив императорской крови, оседлаю время».
Анна протянула руку, но Ника остановил её:
— Подожди…
Где-то в глубине усадьбы жалобно скрипнула дверь, и эхо этого звука поползло по пустым коридорам.
Кто-то шёл… Значит, за ними и вправду следили. Выходило, артефакт искали не только они.
Анна схватила медальон, лежавший на бархатной подушечке, и быстрыми движениями коснулась на нём нескольких точек в определённой последовательности. Механизм ожил: по металлу забегали переливающиеся огоньки, а перед лицом девушки возникла голографическая панель с непонятными шкалами и символами. Она уверенно передвинула несколько ползунков и установила вводные данные:
29 августа 1885 года, Земля, 34.5967 градуса северной широты, 136.5333 градуса восточной долготы.
— Анна, кто ты? — произнёс Ника почти шёпотом, поняв, что девушка ввела координаты места где-то в Японии. — Может, пора объясниться?
— Я всё объясню потом, — сказала Анна, одарив его своей фирменной обворожительной улыбкой. — А сейчас мне нужна всего одна капля твоей крови.
Он даже не успел среагировать, как она взяла его за руку. Из потайного кармана на поясе брюк она достала что-то похожее на хирургический скальпель.
Ника резко дёрнул руку назад, будто его коснулись раскалённым железом.
— Стоп! — его голос прозвучал как удар катаны, рассекающий воздух. — Либо говоришь всё прямо сейчас, либо я ухожу. Других вариантов нет.
Анна застыла. Слёзы, искрясь в свете лампы, повисли на её ресницах. Глубокий вдох — и слова полились, срываясь с дрожащих губ:
— Ты прав… Я должна была сказать раньше… — её пальцы судорожно сжали скальпель. — Я из две тысячи шестьсот тридцать восьмого года. Земля… — она сглотнула. — Её больше нет. Всё сгорело в ядерном огне. Но ты… Ты можешь всё изменить. Твоя кровь — ключ. Ты — моя последняя надежда. Они уже близко, Ника… Умоляю…
— Кто эти люди на моей части фотографии?
Анна напряжённо сжала губы и отрицательно покачала головой.
— Не сейчас… Просто верь мне…
На несколько секунд в комнате повисло молчание. Затем Ника медленно протянул руку.
Лёгкое прикосновение — и на коже выступила кровь.
— Потерпи, — прошептала девушка, приложив окровавленный палец Ники к центральному углублению медальона.
— Неужели это… так просто? — спросил он, чувствуя, как металл нагревается под его пальцем.
— Не волнуйся, любимый, — произнесла Анна, глядя ему прямо в глаза. — Это всего лишь небольшое путешествие… в прошлое.
И мир вырвался из подземелий старого Ораниенбаума.
Слепящая вспышка ударила по глазам тысячей раскалённых игл. Тело взорвалось болью: мышцы рвались, жилы звенели, кости трещали, словно безжалостное время перемалывало его в своих жерновах. Затем — долгое падение в пустоту, тошнота сдавила горло… И снова — непроглядная тьма.
Холодная, густая, пропитанная запахом сырости и старых камней. Где-то в темноте монотонно капала вода.
— Аня?
Вместо ответа чиркнула зажигалка.
Оранжевый огонёк осветил пространство. В двух шагах от них на полу стоял точно такой же фонарь, как в подземелье Ораниенбаума — керосиновый, с закопчённым стеклом.
Девушка подняла его и подожгла фитилёк, всё ещё пропитанный керосином. Дрожащий свет робко заплясал по стенам, разгоняя мрак.
— Штольня, — пробормотал Ника, разглядывая грубо отёсанные камни и кучу щебня в углу. Воздух здесь был сырым, но не затхлым — значит, выход где-то рядом.
— Кажется, слева тянет свежим воздухом. — Он провёл ладонью по холодной кладке. — Стена сухая. Похоже, выход там.
