Николай Шамин Зов Латыря

Глава 8

Олег приоткрыл глаза. В голове шумело, а по лицу стекали струйки холодной воды.

– Ну наконец-то, – раздался трескучий голос, – почти бочку воды на тебя, паскуду, выплюхал.

Осознав, что сидит на земле, зелейщик попытался встать, но не смог даже пошевелиться. Верёвки крепко вжимали его торс и руки в ствол старого дуба. Не совсем так он представлял себе эту встречу. Во всяком случае, Олег не думал, что будет сидеть привязанный к дереву посреди рыночной площади на потеху людям, которые вряд ли будут за него вступаться. Но выбора не было. Он уже был здесь, по другую сторону верёвки и облитый водой. «Хорошо хоть не сразу на костёр отправили, так хоть подумать можно успеть», – промелькнула у него мысль.

– Знатный удар, староста, – улыбнувшись, буркнул Олег и сплюнул скопившуюся во рту кровь. – Только не убивал я никого, и руки мои чисты. Я помочь хотел.

– Мешок колдовской твои руки Степану давали, собака? И где он теперь? – зашипел местный знахарь.

Его кулак с силой влетел в челюсть колдуна. Раздалось мокрое «чвак». Кровь вперемешку со слюной окропила Ефима, и тот тут же утёрся рукавом сюртука. Зелейщик закряхтел от боли и оскалился в улыбке. Любой обряд – это жертвоприношение. И колдун знал это как никто другой. А ещё понимал, что не каждый обряд требует долгой прелюдии Некоторым достаточно капли крови и пары правильных слов.

– Приятного аппетита, – процедил он сквозь зубы и, сощеревшись, посмотрел на знахаря.

– Ну, Ефим, – сказал староста, – мы ж не волки дикие, негоже связанного человека бить, даже если он убийца и колдун.

К дубу стягивалась толпа жителей, точно так же, как это было прошлым утром. Вот только это уже было не любопытство и желание поглазеть на лекаря, который забрёл в их глухую деревушку, окутанную лесом. Люди толпились и толкались, пытаясь протиснуться как можно ближе к Олегу.

– Тьфу, душегуб, – крикнул кто-то из толпы и плюнул зелейщику в лицо.

– Ишшшь, выродок, – звонко завопила какая-то женщина. Другие жители, словно эхо, вторили за ней.

– Ну-ка, цыц! – раскатисто рявкнул староста, и зеваки быстро замолчали. – Дайте хоть спросить нормально, – он повернулся к пленнику и сжал здоровенный кулак. – Ты, барын, шо ж это, приехал к нам, шоб, собсна, колдовством своим людей со свету сживать? И не ври, псина! Ефим всё видел, как ты морок на дом Наума насылал да злого духа заговорами призывал.

Олег тут же подумал, что и впрямь не ошибся, когда решил, что то не простая сова была, а колдун птицей обернулся. Теперь сомнений не было. Но, Злоба... Неужели на самом деле не почувствовала этого или опять свои грязные игры затеяла потехи ради? «А чего ты ожидаешь? Ты ж своими руками её в мир духов отправил», – подумал Олег голосом Злобы и улыбнулся.

– Глядите, люд честной, это отродье колдовское ещё и лыбу давит, над горем потешается! – ядовито бросил Ефим. Собравшиеся зашумели.

– Да ты, как только появился, по селу мор пошёл. Мало того, што скотину загубил, так ещё и на людей пасть свою раззяпил, – прокричал кто-то из толпы.

В грудь Олегу прилетел увесистый булыжник, отчего зелейщик захрипел и закашлял. Кровавая слюна разлетелась во все стороны и попала на тех, кто стоял рядом. Перед глазами парня яркими вспышками пронеслись картинки, которые он увидел этой ночью. Сначала тусклый солнечный свет, который освещал мельницу сквозь кривые доски. Потом женская рука, которая лежит на колене у крепкого мужичка. Тут же за их спинами раздался громкий и очень знакомый разъярённый трескучий бас: «Ах ты, паскуда!». Женский визг. Удар. Темнота. Это всё, что помнила женщина с кишками наружу перед тем, как потерять сознание. Следующие воспоминания были уже из леса. Мутные, плывущие в чёрной дымке сознания: две пары мужских ног в лаптях, аккуратно сложенный женский сарафан и полный рот крови. «Я ж тебе говорил, что к Борьке она побежала», – говорил один. «Да помолчи ты, Ефимка. И без тебя тошно», – отвечал ему другой.

Обжигающий воздух ворвался в лёгкие, и Олег снова раскашлялся.

– Я кому сказал, цыц! – ещё злее зарычал староста. – Ты, пёс, ещё и отнекиваться удумал? – Афанасий склонился над колдуном и схватил его за шею. – Люди мрут, а ты, барын, им помочь обещал.

Олег поднял брови и с недоумением уставился старосте в глаза. Толпа вокруг кричала, рассыпаясь обвинениями и угрозами, словно рой диких пчёл, которые готовы до последнего взмаха крыльев защищать своё гнездо. Каждый хотел скинуть на пленника все свои житейские трудности, за которые он теперь точно заплатит сполна.

– Да ты и правда убить меня надумал, – забурчал пленник и с болью улыбнулся уголками губ. – Жена твоя, София, говорит, что хочешь, как и её, в лес меня отвезти, там к дереву привязать и с холма наблюдать, как волки меня разрывают. – Люди загудели с новой силой. – Вот только невиновен я, – продолжал он.

– Ты, паскуда, – гаркнул староста, – брехнёй своей голову мне затуманить решил? – Староста врезал ему по рёбрам, и Олег, стиснув зубы, взвыл от боли. Староста вцепился в его волосы и потянул голову вниз. – В глаза смотри, ба-арын, пока можешь.

– А ещё говорит, – зелейщик закашлялся, – говорит, что Борька, мельник, хоть как женщину её брать мог, пока ты с поникшей головой бегал к Ефимке и травками надеялся воина своего поднять. – Олег попытался засмеяться, но тут же скривился от боли. – Кстати, Афанасий, а Борьку ты тоже в лес отволок или прям там, на мельнице в реку сбросил?

Женская половина зевак оживилась, но теперь они смаковали давно забытый слух.

– Так и шо, правда получается, шо Борька на мельнице с этой ведьмячихой веселился? – с удивлением протараторила пышная баба.

– А я ш тебе говорила! – взвизгивая, бормотала другая, не менее тучная особа.

– Хватит зубы заговаривать! – заорал староста и выхватил из-за пояса нож. – Ты, паскуда, расскажи, зачем людей изводишь и как морок твой снять?! – Вопил Афанасий.

Толпа заохала. Мужики, что стояли в нескольких шагах от старосты, заводили челюстями в предвкушении кровавого зрелища. Ефим, местный знахарь, повернулся к зевакам и громко заголосил:

– Я лично своими глазами вчера видел, как этот выродок колдовал да заклинания говорил, после которых пред ним, прямо из воздуха злой дух появился. И всё это было ночью у избы Наумовской.

– Ефимка, – схаркнув кровь, заговорил Олег, – ты лучше расскажи, что ты там делал и как духа этого своими глазами увидел? Пусть люди хоть узнают, кто ты тако…

Не успел зелейщик договорить, как в грудь прилетел новый удар, теперь уже от знахаря.

– Все слышали? – гаркнул староста. – Сам только шо признался, что колдовал, а значит, – Афанасий поднёс бликующий на солнце нож к горлу колдуна, – значит ты, собсна, прямо сейчас снимешь свой морок с людей неповинных, пока у тебя все конечности на месте.

Староста склонился над местом, где к стволу дуба была привязана левая рука Олега, и силой распрямил ладонь.

– Не-не-не, – закричал зелейщик. – Ты чего удумал?!

Афанасий, не обращая внимания на вопли парня, прислонил лезвие ножа к мизинцу и резко стукнул по клинку ребром кулака. Едва слышный хруст сменился громким криком Олега. Резкая боль пронзила голову, и в глазах запульсировала красная пелена. Мир поплыл. Звуки слились в один ком шума.

– Четыре пальца лучше, чем одна рука, согласись, – усмехнувшись, буркнул староста. – Это тебе для воодушевления, колдун.

Зеваки оживилась с новой силой, и вновь загудела, как туча мух, слетевшаяся над свежей кучей звериного дерьма. Кто-то кричал «так ему», кто-то, напротив, голосил: «пусть сначала проклятие своё снимет, пока не сгинули тут все». Но Олег их не слышал. Боль прокатывалась по всему телу. Его сознание держалось на пределе, а в глазах то и дело темнело. Где-то в глубине себя он ждал подсказок, знаков и получил их. Услышал, как внутренний голос протяжно прошептал «соглаша-а-айся».

– Хорошо, – стиснув зубы, пробормотал зелейщик. – Я сниму морок, но при одном условии. – Где-то в толпе раздались саркастичные смешки.

Староста в удивлении наморщил лоб и молча посмотрел на местного знахаря. У того от злости лицо покраснело так, словно его натёрли спелой свеклой.

– Ты гляди, какой пёс, – зарычал Ефим. – Он ещё и условия выдвигает.

– Если не терпится, то можете прямо здесь меня убить, – Олег харкнул кровью под ноги знахарю. – Вот только подохните все потом, как собаки безродные. И старики, и дети, и бабы с мужиками. Всех за собой утащу.

Местные охнул, отшатнулись и замолчали. Где-то в конце деревни, со стороны погоста, завыла собака. Её протяжный вой подхватила ещё одна, уже с другого края. Бездонная ярость улетучилась, словно и не бывало, а её место занял сковывающий дыхание страх. Никому не хотелось почить раньше времени. Но и страх долго не задержался. Стоило местному знахарю раскрыть рот, чтобы призвать толпу не идти на поводу у Олега, как ясное небо затянули густые чёрные тучи. Рыночную площадь поглотил сильный ветер.

– Ой, хосподи, помилуй! – полетели отовсюду крики. – Ой, пощади! – падая на колени, молили те, кто только что бросал камни, требуя расправы.

Староста попятился и чуть было не сшиб Ефима, который стоял позади, всматриваясь в грозовые тучи. Оглушающий раскат грома заставил толпу рассыпаться в разные стороны. Одни с воплями бежали искать спасения в избах, другие пытались на брюхе заползти под ближайшую скамейку. Кто-то просто плюхался на землю и сворачивался калачиком, закрывая руками голову.

– И какое же у тебя условие, душегуб? – с едва заметной дрожью в голосе прошипел староста.

– Дочка твоя, – снова прокашлялся Олег, – Дарьюшка, со мной пойдёт. Помогать мне будет.

– Нет! – резко и громко пробасил староста. – Не бывать этому, душегуб!

– Твоё право, – спокойно сказал колдун, и в то же мгновение причитания толпы разрезал женский визг.

Из крайней избы бежала с подолом в руках и голосила низенькая стройная баба.

– Ой, батюшки! – кричала она. – Ой, родненький! Да за што ж ты его! Он же помощи у тебя просил! Ой, за што кормильца погубил?

Оставшиеся на площади уставились на бегущую женщину, пропитываясь её горем. Больше всего Олег не терпел, когда из-за дураков под удар попадал обычный люд. Но то, что случилось сейчас, было ему на руку. «Знатное совпадение», – подумал он и окинул толпу взглядом исподлобья.

Прямо напротив него, на крыше покосившейся избушки, сидел чёрный ворон. Если бы не жгучая, пульсирующая боль, то парень наверняка бы подумал, что эта чёртова птица преследует его. Но сейчас мысли его были заняты другим: выбраться из-под этого дуба на своих ногах.

– Вот видишь, староста, – настолько громко, насколько хватало сил, закричал Олег. – Сейчас ты решаешь, сколько жизней своими руками загребёшь. И перед людьми ты отвечать за их горе будешь. – Оглушительный раскат грома рассыпался прямо над головами, тем самым подтверждая серьёзность слов зелейщика в глазах собравшихся.

Поредевшая кучка зевак ринулась к старосте. С десяток человек мчались, распихивая друг друга в стороны. Ефим с глазами, раскрытыми от страха быть затоптанным, в пару широченных шагов-прыжков оказался за дубом, к которому был привязан пленник.

– Афанасий! – кричали растерянные и напуганные, но в то же время озлобленные люди. – Либо ты сам дочку свою сюда приведёшь, либо прям тут тебя на вилы поднимем, а ведьму твою отдадим!

Паника. Это то, что нужно было Олегу прямо сейчас. В панике люди не думают о логике. Ими руководят эмоции, которые забивают рассудок в самый тёмный уголок мозга. Кипящей от ужаса толпе не нужны никакие объяснения и доводы, если эта самая толпа уже заметила соломинку, которая может их спасти.

– Да вы себя слышите? – как раненый медведь заревел староста. – Вы, шо же это, совсем ополоумели? Это ш дочка моя, а не скотина какая-то! – дрожь в голосе взяла верх. Казалось, ещё немного и Афанасий разрыдается.

Ветер с новой силой закружил по площади, поднимая в воздух облака пыли. Очередной раскат грома обрушил на землю крупные холодные капли дождя. Но людей это уже не тревожило. На кону – их жизни, и, если это последний дождь, который они видят, то пусть льёт как из ведра. Небольшая толпа всё сильнее вжимала Афанасия в дуб. Теперь и он почувствовал себя жертвой.

– Думай быстрее, староста! – улыбаясь кровавыми зубами, громко сказал Олег. – Как ты считаешь, кого они сейчас будут, как волки дикие, на части рвать? Вот только Дарьюшке это не поможет. Хоть раз в жизни о людях подумай, а не о шкуре своей.

– Яков! – кричал кто-то из толпы. – Веди её сюда, шо мы у него спрашивать-то будем.

– Правильно, – раздался рой мужских и женских голосов. – Это ш наши жизни на кону стоят, а он пусть сколько угодно думает.

Двое крепких мужиков ринулись из толпы и быстро зашагали в сторону избы Афанасия.

– Хорошо! – проревел староста, брызжа слюной, и разрыдался. – Хорошо!

Волна людей остановилась и уставилась на зелейщика. Олег набрал полные лёгкие воздуха и, кривясь от боли, громко выдохнул. У него явно были сломаны рёбра, и он это понимал. Но деваться было некуда. Не мог он остаться под этим дубом. Не смел так поступить.

– А теперь, слушайте внимательно, – заговорил он. – Прямо сейчас вы должны меня отпустить.

– Как это, отпустить? – закричал кто-то из сборища. – Ты проклятие своё сними сначала, а потом уже… – Олег не дал закончить.

– Я говорю вам всего один раз и повторять не буду! – собравшись с силами, гаркнул зелейщик. Толпа мгновенно умолкла. Никто не хотел пропустить ни слова. – Вы прямо сейчас меня отпускаете и расходитесь по домам. После захода солнца приводите к моей телеге дочку старосты, два бутыля медовухи, сырое баранье сердце… – Он прокашлялся и в глазах потемнело. Сознание едва не поставило точку, но он продолжил. – И пять свежих лепёшек из любой муки. Только тогда я сниму морок. Но предупреждаю, чтобы ни одна душа не пыталась посмотреть, куда я иду и что буду делать. Иначе, все кровью своей же позахлёбываетесь.

Не успел Олег договорить, как ветер затих, а дождь почти сошёл на нет. Бабулька преклонных лет рухнула перед зелейщиком на колени и принялась громко причитать «Божечки, божечки, божечки». Староста, бледный как навь, крепко сжал нож трясущимися руками и перерезал верёвку.

– Довольны, душегубы? – дрожащим голосом пробурчал он. – Кровинушку мою на растерзание отдаёте. Я-то знаю, шо вы над ней насмехаетесь. Выродком ведьминским окликаете. Довольны, сучьи дети? – Афанасий махнул рукой, метнул нож, и тот вонзился в землю по самую рукоять. – Только помните, этот-то уедет, а вы тут, со мной останетесь. Вот тогда-то и посмотрим, к кому с поджатыми хвостами бежать будете.

Зря староста распинался. Никто из тех, кто ещё оставался мокнуть на площади, даже не покосился в его сторону. Своя рубаха ближе к телу, и желающих принести себя в жертву вместо дочки Афанасия в селе не было. Тем временем Олег снял пояс и крепко перевязал левую руку, на которой теперь недоставало мизинца. Кровь продолжала капать на землю, растекаясь в дождевой луже, которая уже стала багровой. Боль пульсировала во всём теле, и с каждым новым накатом удерживать сознание в себе становилось всё труднее. Собрав оставшиеся силы, зелейщик поднялся на ноги. Он побрёл к своей телеге, шатаясь и плашмя падая в грязь. Со стороны казалось, будто он только что изрядно выпил не одну лишнюю кружку медовухи.

– Глаза открываю, смотреть позволяю, глаза открываю да говорить позволяю. Смотри да со мной заговори, – пробурчал Олег.

– И зачем же ты, душегуб, непроглядом меня запер? – недовольно зашипела Злоба в голове у зелейщика. – Почему не дал за представлением понаблюдать?

– Помалкивай там сиди, если в мир выходить хочешь, – с трудом проговорил Олег, пытаясь устоять на ногах. – Ночью насмотришься.

Глава 9

– Помоги! – хрипящий и едва различимый женский голос ударил в голову.

Перед тем как потерять сознание и рухнуть под телегу, Олег успел прижечь рану, где ещё утром был палец. Женщина вновь прохрипела, умоляя о помощи. Зелейщик открыл глаза. Кривясь от боли, он сел и опёрся спиной о колесо телеги. Прямо перед ним стояла женщина с длинными распущенными тёмными волосами. Её лицо было настолько изуродовано, что уже едва походило на человеческое. Бурые пятна расплылись в причудливом узоре по её длинной белой ночной рубахе. Женщина не сводила глаз с Олега и прижимала к животу свисающие с рук внутренности.

– Очень интересно, – саркастично прошипел зелейщик. – Сгинь отсюда, – бросил он, но женщина не шелохнулась. – Я тебе говорю, сгинь с глаз моих. Нечего надо мной тут стоять.