Мэн Сиши Тысячи Осеней. Том 2

Глава 32

Бегство

И в самом деле, по воле случая под стенами Чанъаня собрались старые знакомцы, и потому в лишних любезностях не было нужды – все и так помнили, кто есть кто. Янь Шоу стараниями Шэнь Цяо лишился руки, и при виде даоса лютая ненависть вновь разгорелась в его душе, он готов был поквитаться с ним прямо на месте. А вот Чэнь Гун, напротив, растянул губы в улыбке:

– Давно не виделись, монах Шэнь, с самого Жоцяна. Надеюсь, вы в добром здравии?

Но Шэнь Цяо, похоже, не собирался с ним беседовать: он не удостоил Чэнь Гуна даже ничего не значащего ответа.

Прежний Чэнь Гун отличался крайне болезненным самолюбием: стоило ему почувствовать пренебрежение, как он чуть не лопался от злости и, не размениваясь на слова, тут же лез в драку. Но времена изменились, а вместе с ними переменился и Чэнь Гун: сделался знатным вельможей, стал лучше разбираться в людях, и под стать новому положению изменился и его образ мысли. Теперь холодность Шэнь Цяо ничуть его не задела. С доброжелательным видом Чэнь Гун принялся мягко уговаривать даоса:

– Монах Шэнь, много лет буддизм и даосизм были под запретом в Северной Чжоу. Но, взойдя на престол, новый государь снял этот запрет. Понимаете ли вы, что сие означает?

Шэнь Цяо помнил Чэнь Гуна безграмотным пареньком, который жил в заброшенном храме и почитал лепешку с ослятиной за величайшую драгоценность, – а теперь он рассуждал о запрете буддизма и даосизма и политике императора. Пожалуй, мачеха, выставившая его из дому, и подумать не могла, что ее пасынок взлетит так высоко. Сравнивая себя и Чэнь Гуна, Шэнь Цяо не мог не дивиться случайностям, что определяют судьбу. Как непредсказуема жизнь, особенно в смутные времена! Любой, кто, подобно Чэнь Гуну, наделен отвагой и хитростью и готов отринуть всякую добродетель, может вознестись и стать образцом для подражания.

– И что же? – ровно поинтересовался Шэнь Цяо.

– То, что нынешний государь не питает предубеждений ни против буддистов, ни против даосов и ко всем относится одинаково, – с улыбкой пояснил Чэнь Гун. – Неважно, исповедует человек буддизм или даосизм, главное – чтобы он повиновался императору. Монах Шэнь, на горе Сюаньду вы по праву занимали пост настоятеля, но вас предали и сместили. Ежели пожелаете, государь окажет вам всяческое содействие в том, чтобы вернуть утраченный пост и снова возглавить школу Сюаньду. Слава сей даосской обители ныне меркнет, ее медленно, но верно затмевает школа горы Цинчэн. Но при поддержке государя можно по щелчку пальцев вернуть школе Сюаньду имя лучшей среди школ Поднебесной. Что скажете, монах Шэнь?

Доу Янь была умной девочкой: хоть она и не понимала большей части того, что толковал Чэнь Гун о делах цзянху, она чувствовала, что он хочет чем-то соблазнить Шэнь Цяо и переманить его на свою сторону. И хотя Шэнь Цяо пришел один, а врагов было целых трое, те будто настолько боялись даоса, что решили сперва попытать счастья и прибегнуть к уговорам в надежде избежать схватки. Не соблазнится ли он этими посулами?.. Доу Янь встревожилась и крепче вцепилась в кромку его одежд. Она покосилась на Юйвэнь Суна, которого Шэнь Цяо уже успел взять за руку и притянуть к себе: мальчик старался держать лицо, но в глазах плескалось беспокойство – он опасался того же, что и она.

– Верно сказано, – поддержал Чэнь Гуна Баоюнь. – Монах Шэнь, как известно, ни закадычных друзей, ни заклятых врагов не бывает на свете – ни дружба, ни вражда не вечны. Спору нет, школа Обоюдной Радости нанесла вам немало обид, но лишь оттого, что мы сражались по разные стороны. Сан Цзинсин однажды сказал мне: он напал на вас лишь потому, что Янь Уши заморочил ему голову лживыми речами. В конечном счете Янь Уши и есть наш с вами общий враг. Его величество собирает вокруг себя одаренных людей со всей Поднебесной: наша школа никогда не ладила с последователями Будды, однако теперь мы вместе усердно трудимся на службе у государя. Ежели и даосы к нам присоединятся, вместе мы свершим поистине великие дела. Как поднимается корабль на волнах прилива, так возрастет и влияние даосизма, когда государь объединит под своей властью всю Поднебесную. Он придает большое значение даосам и готов не только вернуть вам Пурпурный дворец, но и сделать вас своим наставником.

Баоюнь не просто так увещевал Шэнь Цяо. В тот день, когда ему довелось воочию увидеть истинную силу даоса и тот прямо у него на глазах отрубил руку Янь Шоу, Баоюнь счел, что, окажись он сам на месте Будды-Кровавые-Руки, исход едва ли был бы иным. И хоть покалеченному Янь Шоу и хотелось поквитаться с врагом, ненависть не застлала ему разум, и он осознавал: ему не справиться со столь могучим противником в одиночку. Приходилось ждать, пока союзники закончат свои речи.

Окажись здесь и сейчас Бай Жун, она ахнула бы от удивления. Когда она впервые повстречала Шэнь Цяо, тот был утратившим навыки бесприютным слепцом, беспомощным, точно рыба на разделочной доске, на которую вот-вот опустится нож кухарки. Он потерял все, остался совсем один, всяк помыкал им и унижал его. Но прошло всего несколько лет – и даже старейшины школы Обоюдной Радости держали с ним ухо востро, не смея опрометчиво бросаться в бой.

– Когда предыдущий император был жив, мне довелось побывать во дворце и говорить с ним, – сказал Шэнь Цяо. – Он также протягивал мне руку помощи и обещал сделать Пурпурный дворец горы Сюаньду столпом даосизма. Я отказался. Так что желай я и вправду чего-то подобного, мне не было бы нужды столь долго ждать. А ведь в могуществе и верности своему слову предыдущий государь далеко превосходил нынешнего.

Он и не думал скрывать презрение к новому правителю.

– Что ж, похоже, монах Шэнь твердо вознамерился сложить голову ради каких-то детей, которых он видит впервые в жизни, – вздохнул Чэнь Гун. – Но ради былой дружбы позволю себе напомнить: поступив так, вы сделаетесь заклятым врагом императору. Отныне вам не будет пощады ни от буддистов, ни от школы Обоюдной Радости, ни от слуг его величества. А когда Чжоу объединит горы и реки Поднебесной под своей властью, вы станете врагом всему свету. Вы хорошо подумали?

На лице Шэнь Цяо отразилось слабое удивление:

– Ради былой дружбы? Разве нас с тобой связывала хоть какая-то дружба? Или дружбой ты называешь то, как предал меня и хотел отдать на растерзание Му Типо, лишь бы самому избежать незавидной участи его любимца?

Благородный муж, всегда любезный и мягкий в обращении, он в конце концов не удержался от язвительной насмешки. Впрочем, Шэнь Цяо ни за что не позволил бы себе такие слова, не считай он противников людьми без чести.

При упоминании прошлого лицо Чэнь Гуна перекосило так, словно с него заживо содрали кожу: на нем читался и непрошеный стыд, и вина, и гнев.

– Шэнь Цяо, ты всегда был не от мира сего, – усмехнулся он. – Коли так, не взыщи.

Янь Шоу давно уже точил зуб на Шэнь Цяо. Все эти речи ему казались пустой тратой времени, ведь в цзянху все решается кулаками: кто бьет сильнее, за тем и последнее слово. Для Янь Шоу не имело значения, согласится или нет Шэнь Цяо на посулы Чэнь Гуна, – даос опозорил его, лишив руки, и такого оскорбления Янь Шоу вовек бы ему не простил. Как только Чэнь Гун умолк, Янь Шоу одним прыжком взмыл вверх – и ринулся на Юйвэнь Суна. Расчет его был прост: он нападет на мальчишку, и Шэнь Цяо отвлечется, неминуемо ослабив бдительность и оставив бреши в защите.

Янь Шоу двигался быстрее ветра: замысел едва пришел ему в голову, а рука уже нависла над Юйвэнь Суном, еще чуть-чуть – и вцепится прямо в волосы. Шэнь Цяо и впрямь схватился за меч, заслоняя мальчишку, но этого и добивался Янь Шоу. Круто развернувшись, он замахнулся на Доу Янь! Если удар достигнет цели, девочку ждет верная смерть!

Баоюнь и Чэнь Гун тем временем тоже не бездельничали. Они бросились в бой следом за Янь Шоу и напали на Шэнь Цяо сразу с двух сторон.

После путешествия в Жоцян мастерство Чэнь Гуна как будто возросло еще больше. Меч его, окутанный истинной ци, стремительный, точно молния, обрушивался на противника, подобно приливным волнам. Свирепая дерзость и непредсказуемая ловкость слились воедино, и вот уже «ци меча» закружилась снежной метелью, чьи вездесущие невесомые пушинки стеной окружили противника, не давая ни малейшей возможности ускользнуть или перейти в наступление. Про себя Шэнь Цяо отметил, что искусство меча Чэнь Гуна весьма разнородно и объединяет умения нескольких разных школ: приемы он как будто перенял у Мужун Циня, но чувствовалось и влияние школы Чжуннань.

Свое восхождение Чэнь Гун начал, сделавшись фаворитом императора Северной Ци. С боевыми искусствами он познакомился, встретив Шэнь Цяо, но по-настоящему обучать его стал лишь Му Типо. Впрочем, сам Му Типо считался бойцом средней руки, и вскоре Чэнь Гун обнаружил, что умения его наставника ограничены и тот уже передал ему все, что знал сам. Чэнь Гун обладал незаурядными способностями и удивительной памятью, а потому устремился к новым высотам. Будучи приближенным Гао Вэя, Чэнь Гун, само собой разумеется, познакомился и с остальными выдающимися бойцами Северной Ци, в том числе с Мужун Цинем и адептами школы Обоюдной Радости. Набравшись опыта в боевых искусствах, Чэнь Гун объединил изученное с положениями цзюани «Сочинения о Киноварном Ян», которую по воле случая услышал в Заоблачном монастыре. Вот так, постепенно и незаметно, он шаг за шагом поднимался на вершину мастерства.

Человек столь выдающихся дарований, настоящий нефрит среди бойцов, он ничуть уже не уступал ни Шэнь Цяо, ни Янь Уши. Пожалуй, даже сам Тао Хунцзин удостоил бы его похвалы и назвал талантом, ниспосланным Небом. Смутные времена рождают героев и благоволят честолюбивым удальцам. Используя все возможности, данные ему миром, чтобы проявить себя, Чэнь Гун выковал себе незаурядную судьбу.

Янь Шоу атаковал яростно, кипя от злобы, Баоюнь ждал подходящего случая, чтобы ударить исподтишка, а Чэнь Гун неуклонно усиливал натиск. Все трое были могучими бойцами – отнюдь не из тех, кого легко одолеть, но Шэнь Цяо принял бой – и притом сражался одной рукой, другой удерживая Доу Янь. А ведь ему еще нужно было защищать Юйвэнь Суна!

Враги были со всех сторон – вот уж точно силки на небе и сети на земле, бежать некуда. Но Шэнь Цяо и не пытался бежать. Он даже не сдвинулся ни на шаг.

Даос обнажил меч, и Скорбь гор и рек обрушился на противников, нападающих с трех сторон. То был один-единственный взмах, совершенно обычное, даже заурядное движение, лишенное всякой изощренности.

Пулюжу Цзянь, похолодев от ужаса, глядел на окруженного врагами Шэнь Цяо. Он и Лю Фан наблюдали за поединком издалека, с высоты городской стены, однако даже до них донесся смутный гул – словно рокот огромного, до самого неба, водяного вала, что медленно надвигается из глубины морской.

Шэнь Цяо взмахнул мечом – и Пулюжу Цзянь собственными глазами увидел, как клинок обернулся белыми гребнями волн, что одна за другой покатились на противников.

Долгая, долгая пыль в пустоте[21], быстро-внезапная пена на море… Мелко ль, глубоко ли, копятся; тают ли: в сборе – мильоны, в распаде – одно!.. Когда истинная сила заполняет собой весь мир, все сущее встает на свои места. Как великое остроумие похоже на глупость, так и великая мудрость кроется в простоте бамбуковых дощечек.

Белые гребни волн поглотили и Чэнь Гуна, и Янь Шоу, и Баоюня, виднелся лишь Шэнь Цяо, но казалось, будто он разделился на множество воплощений. Его противники чувствовали натиск огромной силы, все их удары не просто не достигли цели – отразившись, они обратились против самих бойцов, и те сполна испили собственное горькое снадобье.

– Неужто Шэнь Цяо и не человек вовсе, а нечисть? – воскликнул Лю Фан, плохо знакомый с боевыми искусствами. – Разве можно быть в нескольких местах одновременно?

– То иллюзии, порожденные доведенным до совершенства искусством меча, – объяснил Пулюжу Цзянь. – Следуя пути меча, Шэнь Цяо, по-видимому, достиг самой вершины. Пожалуй, он стал сильнее, чем Ци Фэнгэ в свое время – ученик поистине превзошел учителя!

О Ци Фэнгэ слышал даже Лю Фан. Воинов столь искусных в мире было всего ничего – по пальцам можно пересчитать, однако каждый из них запросто мог отыскать и сразить врага хоть посреди вооруженного до зубов многотысячного войска, а потом уйти как ни в чем не бывало. Именно поэтому правители всеми силами старались привлекать прославленных мастеров на свою сторону. Даже властный Юйвэнь Юн весьма дорожил Янь Уши и в его обществе никогда не позволял себе присущего государям высокомерия.

Сейчас Шэнь Цяо, быть может, и не мог считаться непревзойденным мастером, но всякий видел: не пройдет и десяти лет, как искусство его ни у кого не вызовет сомнений. Выслушав Пулюжу Цзяня, Лю Фан устрашился и поспешил оправдаться:

– Гогун Суй, прошу заметить: я не приказывал стрелять в Шэнь Цяо. У нас с вами высочайшее повеление, мы люди подневольные, и, ежели Шэнь… ох, то есть почтеннейший Шэнь окажется чем-то обижен, надеюсь, вы поможете устранить недопонимание!

– Великий военачальник, вы всего лишь выполняли долг службы, никто не сможет в этом вас упрекнуть, разумеется, я все понимаю, – немедля откликнулся Пулюжу Цзянь.

Лю Фан про себя вздохнул с облегчением и снова устремил все внимание на сражение у городских стен.

– Как вы думаете, Чэнь Гун со своими сторонниками сумеет сегодня одержать верх?

Не только они вдвоем пристально следили за событиями у ворот. Стражники и солдаты тоже во все глаза смотрели на захватывающий поединок, не в силах сдержать восхищения: мечи так и сверкали, на каждом шагу Шэнь Цяо подстерегала смертельная опасность, но даос, еще и обремененный двумя детьми, держался спокойно и непринужденно, ловко уклоняясь ото всех ударов.

В те времена в народе ценили героев. И хотя солдат связывал приказ государя, повелевающий покончить с Юйвэнь Суном, Юйвэнь Сяня они всегда любили. Шэнь Цяо же не имел к его детям никакого отношения, однако ради них готов был пожертвовать собой. Разве могла такая самоотверженность не тронуть простых людей? На мужей столь добродетельных всегда смотрели с благоговением.

В день гибели Кунье только адептам школы Лазоревых Облаков повезло оказаться очевидцами его последнего поединка. Каким бы поразительным он ни был, мало кто слышал о нем. Теперь же Шэнь Цяо сражался на виду у всех, один против троих выдающихся мастеров, и все равно одерживал верх. Сей битве суждено было прогреметь на всю Поднебесную!

Заслоняя собой Юйвэнь Суна, с Доу Янь на руках Шэнь Цяо возвел из «ци меча» плотную завесу, отгородившую его от Чэнь Гуна и Баоюня. Острие клинка чуть качнулось, ярко воссияло, словно полная луна выглянула из-за туч, и устремилось прямо на Янь Шоу, обещая тому неминуемую погибель.

Янь Шоу нанес три удара подряд, но все они обратились против него самого, отраженные ци чужого меча. Волей-неволей Будда-Кровавые-Руки попятился. Он рассчитывал, что Чэнь Гун и Баоюнь отвлекут Шэнь Цяо, и даос ослабит бдительность, пытаясь дать отпор всем противникам сразу, но тот попросту пренебрег ими. «Ци меча» разливалась во все стороны, бурлящая река обернулась бушующим морем, и стремительный поток хлынул к Янь Шоу.

Он воздел ладонь, дабы принять атаку, но в тот же миг руку его пронзила невыносимая боль, а свет меча засиял прямо перед ним. Ладонь его охватило безграничное белое сияние, боль же была такая, как в тот день, когда он лишился руки. Страх обуял Янь Шоу, и впервые в жизни ему захотелось бежать прочь сломя голову.

От былого желания поквитаться с обидчиком не осталось следа, все его кровожадные устремления рассеялись перед лицом смертельной угрозы. Янь Шоу думал лишь об одном – как бы спастись, но позабыл простую истину: если задумываешься о бегстве, значит, ты уже проиграл.

Кругом, сколько хватало глаз, разливался беспредельный свет, исходящий от единственного меча, и меч этот вонзился в спину Янь Шоу прямо напротив сердца.

Янь Шоу склонил голову и увидел торчащее острие Скорби гор и рек, обагренное кровью.

То была его собственная кровь.

Меч все еще гудел – совсем тихо, но Янь Шоу понял, что слышит это гудение, и притом весьма отчетливо. Но удивиться этому он уже не успел. Шэнь Цяо выдернул меч, Янь Шоу, пошатываясь, невольно сделал еще пару шагов и рухнул на колени.

Поединок за его спиной еще продолжался, но закончиться должен был уже без его участия.

– Герой! Настоящий герой! – вырвалось у восхищенного Пулюжу Цзяня. Прочие хоть и молчали, но по лицам читалось, что они разделяют его чувства.

Столь выдающихся людей народ превозносит всегда и везде.

Смерть Янь Шоу потрясла Баоюня и Чэнь Гуна, но они не отступили, а, напротив, усилили натиск, обрушившись на даоса со свирепостью вихря и неистовством ливня. Не сговариваясь, они оба избрали одну и ту же тактику: избегать прямой стычки с Шэнь Цяо, а все атаки направить на Доу Янь и Юйвэнь Суна. Раз у Шэнь Цяо появилась уязвимость в лице этих детей, грех было ей не воспользоваться. Когда речь идет о жизни и смерти, средства выбирать не приходится, лишь одно имеет значение: исход поединка, победа или поражение. Если с Шэнь Цяо не покончить здесь и сейчас, то в будущем он станет серьезной угрозой!

Чэнь Гун и Баоюнь были едины в понимании этой истины.

Выпады Чэнь Гуна были стремительны, удары Баоюня – коварны. Один слева, другой справа, они сообща ринулись на Юйвэнь Суна, памятуя о том, что, как бы ни была могуча «ци меча» даоса, она не безгранична, рано или поздно противник истощится.

Шэнь Цяо тоже бросился к мальчику – но вовсе не для того, чтобы закрыть собой. Он передал ему Доу Янь, которую до сих пор держал в объятиях. Юйвэнь Сун не нуждался в объяснениях, чтобы понять его замысел. Протянув руки, он подхватил девочку – малышка оказалась ниже его на голову.

Шэнь Цяо тем временем засучил рукава, оттолкнул детей на несколько чжанов – подальше от места сражения, – развернулся и ринулся в бой. Внутренняя сила переполняла его, бурля, подобно ревущим волнам, и выплескиваясь, тело, казалось, осиял разноцветный отблеск, что бывает в солнечный день над грохочущим водопадом, рокот прибоя разносился по окрестностям. В его напоре смутно угадывалась мощь, способная подчинить себе всю Поднебесную, ни следа мягкости или спокойствия, присущих его искусству меча до сих пор.

Чэнь Гун устоял против этого натиска, меч его разрезал защищавшую противника пелену ци, но не успел он возрадоваться, как с изумлением обнаружил, что целью врага успел стать Баоюнь.

Опасность позади!

Тревога обуяла Чэнь Гуна, он резко обернулся, и мимо него прошла разящая «ци меча».

Баоюнь, похоже, поддался той же иллюзии, что и Чэнь Гун, но не остановился вовремя – его удар грозил вот-вот обрушиться на союзника. Чэнь Гуну, уже занесшему было клинок для новой атаки, пришлось на полпути прервать выпад, уклоняясь от Баоюня, на которого, слившись с мечом воедино, неумолимо надвигался Шэнь Цяо.

В схватке двух тигров один всяко да пострадает.

Баоюнь вложил в удар всю свою мощь. Обнаружив перед собой Чэнь Гуна, он был вынужден отозвать половину внутренней силы, но поменять направление удара уже не мог, как не мог и отступить. Ци, исходящая от сверкающего меча Шэнь Цяо, хлынула на Баоюня бушующим морем и, обрушившись тяжестью водяного вала, ударила его прямо в лицо!

Алая кровь брызнула во все стороны – в горле Баоюня зияла дыра.

Так, один за другим, от руки Шэнь Цяо пали двое старейшин школы Обоюдной Радости.

Чэнь Гун понял: дело плохо. Едва клинок Шэнь Цяо пронзил Баоюня, как он развернулся и помчался к Юйвэнь Суну. Он был их настоящей целью, а не Шэнь Цяо – это Янь Шоу по собственному почину хотел с ним расправиться. Потому, если Чэнь Гуну удастся забрать мальчишку, он выполнит поручение в полной мере.

Однако он не ожидал, что его старый знакомец настолько далеко продвинулся по пути меча: покончив с Баоюнем, Шэнь Цяо тут же погнался за Чэнь Гуном. Цингуном Шэнь Цяо владел превосходно – казалось, он и вовсе не касается земли. Даос оказался слишком быстр! Чэнь Гун осознал: даже если он и успеет схватить Юйвэнь Суна, поединка с Шэнь Цяо ему не избежать.

С одной стороны, убирая траву, надобно вырывать ее с корнем – никто из семейства Юйвэнь Сяня не должен был ускользнуть. С другой – его собственная жизнь окажется в опасности. Разумеется, Чэнь Гун предпочел спасти ее. Мгновенно приняв решение, он оставил Юйвэнь Суна и, развернувшись прямо в полете, направился к городу. Вложив все силы в цингун, он поднялся прямо по городской стене, опираясь на едва выступающие кирпичи, и в мгновение ока оказался над воротами.