Митин Игорь Корректор

Улыбка медленно наползла на его лицо. Страх и предвкушение переплелись в нём.

«Ну что ж, посмотрим, можно ли с этим договориться».

Немного ранее. Дом Антона.

Валентина была озадачена разговором, который состоялся с её мужем. Тот буквально прямым текстом приказал ей засунуть свои хотелки куда подальше. А такое он себе позволял только в крайних случаях либо когда был в нетрезвом состоянии. Но запаха спиртного она не чувствовала, и это тревожило её ещё больше. Неужели за те три дня отсутствия всё так кардинально изменилось?

Её опасения подтверждало и поведение внука, который вместо спокойного и доброго мальчика повысил на неё голос, да ещё и отказался помочь по хозяйству. Но более пугающим был его разговор с самим собой. Неужели на её мальчишку действительно свалилось что-то, что так кардинально его изменило?

Она привыкла всегда держать ситуацию под полным контролем, но здесь было абсолютно обратное. Да ещё и непонимание — как эту ситуацию решать и нужно ли вообще решать.

Выйдя во двор, ход мыслей был прерван «картиной маслом»: перед забором, сидя на земле, находилась её старая знакомая Валерия, которую она знала ещё со школы. Та самая Валерия, что когда-то усердно боролась за внимание теперь уже её мужа Петра.

Характер у Леры был, мягко говоря, своеобразный. Валентина всегда считала её «не от мира сего». Где-то в глубине души она записала эту женщину во враги и всеми правдами и неправдами пыталась испортить жизнь объекту своей ниоткуда взявшейся неприязни.

Но сейчас у Валентины было явное недоумение: почему Лера сидит напротив их дома и молча смотрит на калитку? Подойти к ней и спросить желания не было — это всё равно что самостоятельно потревожить осиное гнездо. Но банальное сопереживание за одноклассницу, да и просто человеческая жалость взяли верх.

Подойдя с пустым ведром, она всё же спросила:

— Валерия, ты в порядке?

Та медленно повернула голову, словно только что заметила, что рядом кто-то есть, и, открыв рот, на манер сирены воздушной тревоги начала выкрикивать что-то невнятное:

— Да этот… Я же ему… Я не воровала! Он придумал! Это неправда! Он сущий дьявол, он не ребёнок!

Брови Валентины поползли вверх, а ведро она отставила на землю. Подойдя ближе, искренне пытаясь помочь, взяла «подругу» под руки и приложила усилия, чтобы поднять. Но та явно не желала вставать: её крики становились всё сумбурнее. Лера подняла руку, указывая на калитку, и продолжала нести чушь:

— Я не брала бумагу! Он всё врёт! Он дьявол, дьявол!..

Приложив последние усилия, Валентина всё-таки сумела поднять старую одноклассницу на ноги и начала отряхивать подол её платья от прилипших веток и дорожной пыли. А та, к её недоумению, уже бормотала гораздо тише:

— Да я же не врала… а он не видел… не было такого…

Не желая разбираться, что именно она «не брала» и чего «кто-то не видел», а в душе жалея, что вообще подошла, Валентина уже как ребёнку начала спокойно говорить:

— Да-да, никто не видел, ты не брала, всё хорошо. Иди домой, отдохни. У тебя, наверное, давление. Сходи к Палычу, он сейчас вроде трезвый, давление тебе померяет. А если что — и телефон есть, скорую вызовут.

Дождавшись, пока старушка утихнет, Валентина, пятясь назад, аккуратно подняла ведро и направилась к колонке. Обернувшись, заметила, что «гнусавая» (так Леру все называли за глаза) стоит и что-то бормочет себе под нос.

Отвернувшись, Валентина покачала головой. «Странно… Может, магнитные бури? А может, полнолуние — вот у гнусавой и обострение». Размеренным шагом направилась к колонке. Повесив ведро на ручку и нажав, набрала немного воды, сполоснула, крутанула, смыла грязь со стенок и выплеснула мутную воду. Потом снова повесила ведро и начала наполнять его чистой водой. А задуматься было над чем: внук, с которым явно что-то произошло, разговор впереди, и тут ещё припадок у этой недалёкой…

Наполнив ведро, Валентина зашаркала галошами по траве — местами редкой, местами густой — и направилась к калитке. Видя, что её одноклассница всё ещё стоит и смотрит в одну точку, она снова ощутила жалость. Возиться с ней не хотелось, но помощь требовалась. Решила проводить Леру к Палычу — единственному в деревне доктору. Пусть и пьющему, любившему поорать и вывалить на всех тонну своих проблем трёхэтажным матом, но другого выбора всё равно не было.

Поставив ведро возле калитки, Валентина хотела позвать Антона, чтобы тот занёс воду в дом. Но, вспомнив, как жёстко — и другого слова не подобрать — её отчитал муж, решила поступить так, как он говорил: не тревожить ни его, ни побитого мальчишку, которому, по словам мужа, и так досталось очень неслабо.

Подойдя к Лере, интерес всё же пересилил. Валентина спросила:

— В чём дело, Лера? С тобой всё в порядке? Что случилось на этот раз?

Взгляд у гнусавой оказался более осознанным и явно озлобленным. Она резко повернула голову и уже внятно обрушила обвинения:

— Твой внук! Ты знаешь, он сказал, что я у вас туалетную бумагу украла, и сам видел! Нет у вас никакой туалетной бумаги! Я не брала! Он всё врёт!

У Валентины наконец начала складываться хоть какая-то картина происходящего. Но слово «чего?» всё равно вырвалось само собой. Не разбираясь, откуда и какая бумага, она задала вопрос:

— Ну если ты утверждаешь, что не брала её, откуда знаешь, что у нас её нет?

В ответ — вытаращенные глаза Леры, в которых читалась ненависть ко всему миру:

— Это ты! Ты его науськала! Ты ему сказала, что я украла бумагу! Я не брала никакой бумаги!

Не желая переводить ситуацию в ссору и конфликт, Валентина решила попросту сбагрить её врачу. Подошла и, как малого ребёнка, стала успокаивать: гладила по спине и приговаривала:

— Да не было никакой бумаги, не было. Всё хорошо. Никто тебя не обвиняет. Сейчас пойдём давление померяем. А дома, может, ещё чего нальют. Пойдём, моя хорошая, пойдём. Всё хорошо…

Похоже, монотонный голос Валентины подействовал: Лерочка снова перешла в режим бормотания. Воспользовавшись паузой, Валентина взяла её под руку и повела к соседскому дому, приговаривая:

— Всё хорошо, сейчас давление померяем…

Но едва они сделали несколько шагов, со стороны двора соседа раздалась ужасающая, громкая матерная тирада. В ней было столько изощрённой жестокости и противоестественной «любви» ко всему сущему, что обе оцепенели. Особенно врезалась фраза о том, что всех нужно посадить на ножки перевёрнутой табуретки и крутить эту самую табуретку на том органе, о котором детям лучше не знать.

Валентина и Лера молча уставились друг на друга. Несмотря на почтенный возраст, фантазия матершинника загнала их в ступор. Первая опомнилась Лера: вырвала руку из локтя подруги и рванула к себе домой, выкрикивая:

— Бесы! Тут одни только бесы! Дьявол здесь! Он уже здесь!..

Валентина, оставаясь в полуступоре, покачала головой. И не знала, радоваться ли тому, что ответственности за гнусавую на ней теперь нет, или возмущаться выходкой пьяного соседа — ведь выкрикивать такие мерзкие непотребности было некому, кроме него.

Валентина, находясь в прострации после матерной тирады, как ей казалось, уважаемого (хоть и пьющего) врача, пыталась думать — и ей это удавалось с трудом. Но желание узнать абсолютно всё, что произошло в семье во время её отсутствия, чтобы помогать советами и исправлять то, что ей не нравится (а значит, было неправильным), взяло верх. Взяв ведро с водой и зайдя во двор, мысли начали восстанавливаться в правильном порядке: главным было узнать, что сейчас с её внуком. А лучшим способом, чтобы он не переживал так сильно, казались конфеты, которые она привезла.

А тут ещё дорогой супруг совсем плюнул на домашние обязанности: у него было целых три дня, чтобы подвязать помидоры, а он даже не соизволил помыть посуду. И телевизор ещё не работает — ведь тяжело было попросить Светкиного Сережу, он же в городе работал телевизионным мастером и мог бы за небольшую сумму починить аппарат, который уже вторую неделю отказывался включаться.

Уже находясь на кухне и раскладывая продукты по холодильнику, Валентина буквально ощущала, что без неё в семье всё рушится — всё то, что она так долго и самоотверженно выстраивала. Не желая отставать от соседей и бояться осуждения в деревне, ей было обидно и то, что даже просить внука о помощи было нельзя: при таком количестве накопившихся дел это только усугубляло положение. Но желание сдаваться или просто отпустить ситуацию было не в её правилах — всё должно быть так, как она решила; иначе будет хаос, из-за которого соседи начнут перешёптываться и указывать на них пальцем. Допускать такое у неё уж точно не входило в планы.

Но любовь к внуку, который остался без родителей и ещё пострадал от хулиганов, побеждала. На хулиганов обязательно нужно написать заявление в милицию — пусть и не рассмотрят всерьёз из-за связей, но все в деревне должны узнать: даже если закон не поможет, это подорвёт авторитет семьи Серовых, за который они так сильно борются. Да, пусть их побаиваются, но это не помешает другим в посёлке делать им пакости, зная, будто внук Леонида избил их безобидного маленького Антошку.

Взяв кулёк с привезёнными конфетами, она твёрдо решила разобраться и узнать всю ситуацию так сказать из первых уст, чтобы знать, как поступать дальше.

То же время. Воинская часть Леонида.

Леонид, озадаченный, но с затаённой радостью, шёл к медчасти, которую временно закрыл и поставил под охрану. С каждого — от часовых у дверей до штатных врачей, срочно переквалифицированных по его приказу в патологоанатомов, — он взял подписку о неразглашении.

Несколько минут назад прибежал охранник с докладом: местные светила науки и медицины, упорно не покидавшие медпункт, похоже, нашли что-то стоящее в той половине тела, которая теперь окончательно именовалась как «пришелец».

День был ясным, солнце припекало, запах сосновой хвои смешивался с пылью от асфальтовой дорожки, ведущей мимо казарм и плаца, где старшина хрипло гонял новобранцев. Медчасть — обшарпанное кирпичное здание с выцветшей табличкой «Медицинский пункт» — ждала за тяжёлой скрипучей дверью.

Внутри пахло йодом и спиртом. Врачи склонились над распотрошённой половиной тела. На старом деревянном столе, обычно заваленном бумагами и пузырьками зелёнки, теперь лежали инструменты и подписанные образцы.

Штатный доктор Петрович, с очками на кончике носа, переглянулся с коллегами. Судя по их виду, работали они давно, но расходиться явно не собирались.

Леонид шагнул ближе, сапоги гулко стукнули по вытертому линолеуму.

— Докладывай.

Петрович дрожащими руками передал ему папку с записями.— Вот заключение по этому… — он кивнул на остатки тела, которое, несмотря на свежие порезы, напрочь отказывалось кровоточить.

Леонид взял папку, чтобы разглядеть написанное. Очки ему прописали давно, но носить он их не любил, а зрение уже начинало подводить. Прищурившись, он принялся изучать наскоро написанное его штатным врачом.

Объект: «неизвестный» — так именовалась найденная половина тела.

Верхняя половина туловища мужчины, возраст 30–40 лет. Обнаружен 10 июля 1986 года.

Рана на правой руке (ампутация выше локтя) — рваная, с неровными краями и следами термического воздействия. Поверхность покрыта прозрачным гелеобразным веществом, предотвращающим кровотечение. Вещество, предположительно вырабатываемое из крови субъекта, затягивает свежие разрезы при вскрытии.

Тело, пролежавшее около 20 часов, не имеет признаков разложения.

Горизонтальный срез туловища на уровне диафрагмы — рубленая рана с ровными, но слегка зазубренными краями, как от удара тупым предметом; также покрыта гелеобразным веществом.

В ушных раковинах обнаружены капли твёрдого материала, схожего с металлом, без следов внедрения. Образцы геля и металлических капель изъяты для лабораторного анализа.

Довольная ухмылка наползла на лицо Леонида. Указав пальцем на последний пункт, он произнёс:

— Те капли, что нашли в ушных раковинах, — отдать мне.

Вытянув руку, он заметил, как врачи переглянулись и быстро засуетились. Один из них полез в шкафчик, где лежала пробирка с извлечённым, явно неземным материалом.

Худощавый врач дрожащей рукой поднёс заветную пробирку к генералу. Всё его выражение говорило о том, что расставаться с находкой, которую они буквально выковыряли из тела, ему совсем не хотелось. Взгляд из-под очков — робкий, почти как у загнанного котёнка, будто просил: «А может быть, вам они не нужны?..» Но та же дрожащая рука всё-таки положила пробирку в ладонь Леонида.

Леонид поднял пробирку, прищурился, слегка потряс её и услышал характерный звон металла о стекло. Повернувшись к врачу, он сжал находку в кулаке и, выдвинув указательный палец, ткнул им в грудь растерянного, испуганного человека. Его голос прозвучал предельно строго:

— Я полагаю, Артур Петрович, вы помните, что подписали документы о неразглашении?

Врач опустил глаза, молча кивнул, а потом, словно очнувшись, отдал честь и буквально рявкнул:

— Так точно, товарищ генерал-майор!

Чтобы подчинённые прочувствовали всю серьёзность момента, Леонид не удостоил врача полноценным ответом — лишь сухим кивком подчеркнул строгость происходящего.

И всё же забитый на вид врач, еле заметно дрожащим голосом, нашёл в себе силы задать вопрос:

— Товарищ генерал-майор… разрешите отправить имеющиеся образцы в Москву для изучения?..

— Никаких отправок, — практически рявкнул Леонид. — Сдавать будем лично, когда приедут, под опись. А это, — он потряс пробиркой, звякнувшей металлом о стекло, — останется со мной.

Он сделал паузу, выдохнул и уже спокойнее добавил:

— А вы перепроверьте всё дважды. Помните: в Москве вот этой папки, — Леонид потряс другой рукой с зажатой папкой, — будет мало. Поэтому соберите всё, что посчитаете нужным. Чтобы отчёт был минимум страниц двадцать. Перед вышестоящими нам с вами стыдно быть не должно. Ясно всем?

— Так точно, товарищ генерал-майор! — как по команде рявкнули врачи, сотрясая воздух.

Сжав в руке пробирку и прижав к боку папку, Леонид коротко отдал честь и молча, размашистыми шагами, вышел из медчасти.

В это время в гараже Антона кипела активная деятельность. Не найдя ничего лучшего для себя, я решил совместить мозговую работу с рекомендациями взломанной программы-фитнес-тренера. После сбора анализов, до которых она добралась благодаря универсальным часам, программа вынесла категорический вердикт его новому телу: «мышечная дистрофия» с нехваткой множества элементов, необходимых для нормального роста и развития. К заключению прилагался внушительный список, который я сразу же переслал дрону, добавив, что всё это нужно взять с запасом, когда тот ночью нагрянет в аптеку.

Но на этом «тренер» не остановился — нагло потребовал стартовых замеров: проверку гибкости, растяжки и выносливости, чтобы определить, на каком пике сердцебиения работает организм. Для меня это выглядело издевательством: я уже в очередной раз готов был закинуть язык себе на плечо.

Чуть раньше Валентина, держа кулёк конфет, целенаправленно шла в гараж к внуку. Но, заглянув в открытую дверь и увидев, как парень приседает с вытянутыми руками, решила не мешать. Да и самой после горы перемытой посуды нужен был отдых. Усевшись на лавочке, она с интересом наблюдала за внуком, решившим заняться физкультурой.

Мысли унесли её в юность: ещё в довоенные годы почти так же тренировался её отец. От этих воспоминаний на душе становилось тепло, а стремление обожаемого внука к физкультуре радовало вдвойне.

Я прекрасно видел, что за моими попытками тренироваться наблюдает бабушка Антона. Но принципиально закрывать дверь, показывая тем самым нежелание подпускать её к себе, я не стал. Хоть и казалось мне, что на лавочке сидит голодный лев, наблюдающий за куском мяса, который крутят перед его мордой. Именно такое впечатление сложилось у меня о Валентине ещё с нашей первой встречи. Но раз она не предпринимала попыток вмешаться и отвлечь меня своими делами, значит — смотрит, ну и пусть. Не лезет — и на том спасибо.

А в моих наушниках, смешанный с ритмичной музыкой, которую я уже искренне ненавидел, раздавался чрезмерно бодрый и до тошноты позитивный голос виртуального фитнес-тренера:

— Давай, корректор, ты можешь! Ты лучший! Ещё разочек, ап! Молодец, мы не сдаёмся! Вперёд! Отлично получается! Ещё одно приседание… Отлично! Так держать!

— Хватит! — словно сама себе дала аплодисменты программа. — Теперь тебе нужно присесть, положив руки на колени ладонями вверх, и дышать через нос. Как только сердцебиение войдёт в норму — выпей минимум 200 грамм жидкости, желательно содержащую…

Я уже почти не слушал. В голове, словно искра, мелькнула мысль: «Дедову заначку!» И я улыбнулся.

Сев на пенёк возле мотоцикла, я положил руки так, как советовала программа, глубоко вдохнул и, выдохнув, закрыл глаза, ожидая сигнала на долгожданный глоток воды.

То ли решив, что тренировка подошла к концу, то ли просто воспользовавшись паузой, Валентина направилась в гараж к своему внуку.

Зайдя в гараж, старушка обнаружила внука, сидящего на пеньке возле мотоцикла с поднятыми вверх руками. Недоумение росло: зачем он так сидит? Такая поза уместна, если бы он грелся на солнце, подставляя внутреннюю часть рук для загара. Но здесь — тьма, полумрак гаража.

Валентина старалась двигаться как можно тише, но выдало её лишь шуршание заветного пакета с конфетами. Подойдя к внуку, она осторожно положила свободную руку ему на плечо. Реакции не последовало. Решив вывести внука из состояния, которое приняла за задумчивость, она слегка потрясла его.

— Антош, с тобой всё в порядке?

Глаза мальчика открылись. Он не шевельнулся, только ровно и холодно произнёс:

— Я слышал, что ты зашла. У тебя что-то серьёзное?

Валентина опешила. Та же холодная, отстранённая интонация напомнила ей один давний случай: когда она по просьбе односельчан обращалась к главе сельсовета с требованием проложить асфальт на их улице, тот почти таким же тоном задал ей вопрос.

— Антошенька, да я тебе конфетки принесла, — торопливо заговорила она. — Смотрю, ты физкультурой занялся, а я вот сидела, наблюдала… прадеда твоего вспоминала. Он тоже так любил заниматься. Наверное, семейное у вас, передалось от него.

Я же сидел и краем уха слушал, как фитнес-тренер в наушниках резко сменил бодрый режим на медитативный. Голос стал бархатным, тягучим, словно у знатока гармонии со всем сущим:

— Сделайте глубокий вдох носом… расслабьтесь… почувствуйте, как вместе с выдохом уходят все сомнения и заботы. Теперь ещё один вдох… ощутите, как с ним вас наполняет спокойствие и умиротворение…

Не дожидаясь окончания «медитации», устроенной виртуальным тренером, я повернулся к старушке. Стараясь выглядеть максимально дружелюбным и даже улыбаясь, я задал вопрос, который буквально висел в воздухе:

— Я тебя слушаю. Что-то случилось?

— Да вот, Антош, конфет тебе принесла, — повторилась Валентина.

Я, не убирая улыбки, ответил:

— Да-да, я вижу предлог. Но что тебе нужно на самом деле?

В этот момент фитнес-тренер в наушниках закончил тягучую тираду о медитации и познании дзэна. Снова бодрым голосом заявил:

— Отлично, мы с тобой, корректор, взошли на первую ступень нашего пути к здоровью и отличному самочувствию! А теперь тебе нужно пополнить водный баланс. Тренировка окончена. Увидимся ровно через сутки!

И замолк.

Жажда мучила, но оставлять Валентину в гараже — рискованно. Хоть Двенадцатый, скорее всего, уже замаскировал чердак голографическим полем, лишний шанс дать ей что-то заметить я давать не собирался. Я мягко взял старушку под руку и, нарочито игривым голосом сказал:

— Бабуль, давай лучше поговорим на улице. Тут как-то мрачно. Присаживайся на лавку, а я схожу к колонке, попью воды и вернусь. Ладно?

Я аккуратно вывел её из гаража, сопроводил до лавочки и, улыбнувшись, добавил:

— Я на пару минут.

После металлического лязга закрывшейся двери в наушниках ожил Дрон:

— Макс, не знаю, как тебя, но лично меня подобные разговоры утомляют. К тому же они не имеют никакого смысла в нашей ситуации. Настоятельно рекомендую тебе просто уйти, оставив бессмысленный разговор не начатым.

Идя к колонке, я усмехнулся:

— Так-то оно так. Но пока «Хронос» не будет исправен, нам лучше сохранять инкогнито. Если что-то пойдёт не по плану, придётся как-то сосуществовать с местными аборигенами.

— Что за упаднический настрой, Макс? — возмутился Двенадцатый. — Нет, тогда тебе нужно поговорить с бабушкой Антона. Только ради конфет: немного глюкозы в крови, думаю, окажут положительный эффект.

— Ну что ж, мой друг, никакого упадка настроения. Я просто пытаюсь просчитать все возможные варианты и подготовиться. А вот то, что надо бы «захомячить» у бабульки конфеток — тут ты прав.

— Тебе оставить?

— Ха-ха-ха, шутку понял….. Смешная……

Сохранил её специально для тебя в бинарном коде. Почитаешь потом — посмеёшься.

Я улыбнулся. Двенадцатый всё больше начинал напоминать человека.

Жадно глотая холодную воду из-под колонки, я вспоминал далёкое время, когда мне приходилось покупать чистую фильтрованную воду.

Из-за поднятия уровня океанов и глобального потепления, о котором здесь и сейчас никто даже не подозревал, пресной воды в моём времени было крайне мало. Бутылочка настоящей природной воды могла сойти за дорогой подарок.

Мысли о перевалочной базе начали оформляться чётче: основное место должно быть там, где достаточно природных ресурсов, чтобы можно было устроить себе спокойный отдых на месяцы вдали от цивилизации. Фантазия тут же нарисовала давнюю детскую мечту — небольшой деревянный домик у озера, где я мог бы пожить, радуясь тишине и пению птиц.

Понимание того, что первым прыжком исправленного «Хроноса» стоило бы отправиться не так уж далеко в прошлое и пожить пару дней дикарём в лесу, показались особенно заманчивыми. При наличии Двенадцатого дикие звери угрозы не представляли. Закрыв глаза, я уже гулял по воображаемому лесу, вдыхая чистейший воздух и слушая пение птиц…

Из этих грёз меня вырвало внезапное прикосновение — кто-то потрепал мои волосы.

— Привет, Антош. О чём задумался?

Я улыбнулся и произнёс:

— О своей долгой жизни.

Я, хоть и был застигнут врасплох, ответил заготовленной фразой, которая у меня всегда была наготове. Мой друг Георг, коллега и такой же одержимый трудоголик, задал этот вопрос мне, наверное, тысячу раз. Георг буквально жил ради работы и новых проектов. А поскольку занимался созданием синтетических тел, о нём шутили: не женился только потому, что эти тела заменяли ему и жену, и девушку.

Повернув голову, увидел худощавого паренька лет двадцати пяти, в неплохо сидящем пиджаке и с дипломатом в руках. Из-за широкой улыбки он казался воплощением самой доброты и очарования. С той же улыбкой парень произнёс:

— Это хорошо, что о долгой жизни. Но помни: о деньгах и о самой жизни думают только тогда, когда они заканчиваются.

Не переставая улыбаться, он слегка коснулся моего носа, окончательно смутив.

— А пока ты молод, живи моментом. Но знай меру, чтобы последствия не толкнули тебя в спину лет в сорок.

Я вспомнил, как меня буквально толкнуло в спину — прямо капсулой «Хронос». Получив удар «толкача», она швырнула меня внутрь «Януса», и тот при закрытии перерубил меня пополам. И всё это произошло именно из-за того самого «толкача».

И сразу как по заказу второе неприятное воспоминание о солдатах Континентального Союза. Те любили давать своему смертоносному оружию ласковые прозвища — «толкач» или «бумбер».

По сути, «толкачом» оно было лишь на словах этих же солдат. В действительности штурмовая винтовка, имевшая официальное название «ТОЛК-16», буквально разрывала молекулярные связи органических тканей. Но в солдатской среде её прозвали «толкачом» за то, что при попадании в противника в лёгкой броне, казалось будто его просто слегка толкнули, не причиняя никакого вреда. Так и закрепилось это безобидное прозвище. «Толкач»

От пробуждённых воспоминаний я нахмурился. Парню в пиджаке, видимо, показалось, что Антона разозлило это касание носа. Он снова по-дружески взлохматил мне волосы:

— Эй, ты чего хмуришься? Тебе это не идёт.

Парень словно излучал ауру простой искренности, и я поддался этому обаянию. Уже улыбнувшись, я ответил:

— Да я просто задумался о своём, не обращай внимания.

Брови паренька удивлённо поползли вверх:

— Ого, ты прямо изменился. Неужели прочёл ту книжку, что я тебе давал?

В наушниках тут же раздался голос Двенадцатого:

— Макс, я могу быстро залететь в дом и дать сводку по находящейся в нём литературе.

Решив ответить всем и сразу, я коротко сказал:

— Нет.

Двенадцатый отозвался: «Принято».

Паренёк же разочарованно покачал головой:

— Ну и ладно. Но ты прочти обязательно! Мне эти книги очень понравились. А та, первая... поверь, она прям затягивает. Там такие приключения: меч, магия... ой, всё, больше не буду рассказывать! Прочтёшь — потом поделишься впечатлениями.