Митин Игорь Корректор

— Да, помню отлично.

— А теперь представь, что они уже на твоих руках. Используй их для управления полётом.

Вытянув руки, я осмотрел их и понял задумку дрона.

Расположив ладонь правой руки горизонтально, я начал медленно поднимать её так, чтобы кончики пальцев уходили вверх, в то время как сама рука оставалась в горизонтальном положении. Мы начали подниматься всё выше, пятна огородов становились всё меньше. Я опустил руку так, чтобы ладонь стала вертикальной, — и подъём остановился.

Я парил в воздухе. Ощущения были потрясающие. Поле от компенсатора совсем не ощущалось, только лёгкая дрожь воздуха вокруг. Но нужно было потренироваться — летая над унылыми домами посёлка, я экспериментировал, зная, что Двенадцатый не допустит ни резкого ускорения, ни ошибки, которая в моём случае могла бы быть фатальной. Поддавшись детскому азарту, я ощущал себя всемогущим, невидимым сверхчеловеком.

Я замер, глядя вниз на посёлок, раскинувшийся словно лоскутное одеяло. Дома, будто игрушечные, теснились вдоль извилистых улочек; крыши — то красные, то серые — пестрели среди зелёных пятен огородов и садов, где колыхались под летним солнцем грядки и цветущие яблони. Школа выделялась своим длинным белым зданием с пустым двором, где лишь ветер гонял пыль по выжженной солнцем траве. За посёлком раскинулся густой лес, тёмно-зелёный, с просветами тропинок, змеящихся к горизонту; дальше — далёкая гора, покрытая крошечными зелёными пятнами деревьев.

Поднимаясь выше, я видел, как посёлок, лес и далёкая гора сливались в живую картину, где каждый дом, каждое дерево и каждая скала казались частью одного тёплого, дышащего мира, открывшегося мне с высоты.

— Дружок, а ты не видел здесь озеро? — спросил я. — В воспоминаниях Антона мелькало, что тут либо болото, либо озеро.

— Есть небольшое озеро немного дальше в лесу, почти у подножья горы, — ответил Двенадцатый.

Я развернулся и направился туда, куда красной стрелкой на голограмме указал дрон.

— Макс, для улучшения аэродинамики прими горизонтальное положение, — подсказал он.

Я развернулся горизонтально, будто лёг на воздух, вытянул правую руку вперёд с расправленной ладонью, начал сжимать левую в кулак — и скорость начала возрастать. Тёплый ветер бил в лицо.

Второй раз за день я ощущал это чувство — безмятежность. Но в этот раз оно было разбавлено радостью.

— Зачем мы туда летим? — спросил Двенадцатый.

— Не знаю. Наверное, хочу побыть у воды. До того горного озера далековато, а вот там будет самое то. Знаешь, я недавно думал о том, чтобы первым прыжком «Хроноса» уйти назад во времени. Пусть недалеко, но куда-нибудь в лес, пожить там дикарём. Что скажешь?

— Хорошая идея, Макс. Тебе нужен небольшой отпуск, в котором ты приведёшь свои мысли в порядок без отвлекающих факторов, — ответил дрон.

Пролетая над зелёным ковром леса, прямо над тропинкой, я видел, как приближается пятнышко — маленькое то ли озеро, то ли пруд. Замедлив скорость, я начал плавно снижаться и спросил Двенадцатого:

— Дружок, проверь, есть здесь кто-то?

— Да, Макс, двое справа, возле кустов, — ответил он.

Спустившись максимально низко, я не стал приземляться на землю, а парил возле песчаного берега.

— Покажи, кого ты там увидел, — тихо произнёс я.

— Ну ты сам просил, — и передо мной развернулся голографический экран. Я чуть не упал с полуметра высоты, ослабив контроль, но завис в каких-то десятках сантиметров от земли — и то, что я не рухнул, было заслугой Двенадцатого, который оберегал мою многострадальную тушку.

На голографическом экране предстала картина, которую можно было бы охарактеризовать как home video. На четвереньках в известной позе стояла та самая белобрысая с растрёпанными волосами и задранной юбкой, а сзади к ней приставился тот самый рыжий Толик.

— Дружочек, — пробормотал я, — вот эта белобрысая тварь отправила бедного Антона на убой к тем уродам. — Я показал пальцем на экран, где покрасневший рыжий с фингалом под глазом пыхтел как паровоз. — Значит, это соучастник. Пусть и в меньшей степени, но наказание мы для неё с тобой придумаем.

— Я не понимаю, — ответил Двенадцатый. — Намного проще было бы сейчас устроить этим двоим несчастный случай: закинув их в озеро и подержав под водой пять минут.

— Мы же уже говорили, — сказал я, — что убивать глупо и бессмысленно. Они должны поплатиться за смерть Антона. Переломанные ноги для этой троицы будут отличным наказанием — а если сдохнут, то и дорога им туда.

В это время рыжий уже закончил своё энергозатратное дело и вытирал инструмент о подол платья «подружки».

— Ты что, сдурел? — обернулась она, увидев, что делает её избранник, и вырвала испачканное платье из рук довольного Толика.

На что получила только ухмылку, одобрительное похлопывание по щеке и фразу:

— Рабочая задница.

— Не обращай ни капли внимания, — с довольным видом сообщил Толик. Застегнув ширинку, он залез в карман мастерки, достал пачку сигарет, вытащил одну и затянулся.

Девчонка выхватила у него сигарету изо рта, глянула на неё и удивлённо протянула:

— О, импортные.

Сделав затяжку, она протянула сигарету обратно.

— Оставь себе, — вальяжно отмахнулся Толик. Девчонка поморщилась, но сигарету оставила и продолжила курить, наблюдая, как Толик достаёт уже вторую.

Девушка сделала ещё одну затяжку, взяла испачканный кусок платья и, фыркнув как кошка, пошла к воде. Зайдя по колено, она, с сигаретой в зубах, начала отстирывать подол.

— Маш, давай ещё разок, — проговорил Толик. — Только теперь по-взрослому. Знаешь, без этого твоего «до свадьбы».

— Толь, ты опять? — ответила она. — Я же сказала — нет. Ты же обещал, что мы… ну, потом…

— Обещал, обещал.

— Будет тебе свадьба, Машка, не трынди. Моя семья — не ваши нищеброды, всё будет по высшему разряду. — Толик самодовольно хлопнул себя по груди. — А пока давай, работай ртом, раз уж ты такая правильная.

— Ладно, Толик, только не сейчас. И платье мне испортил, гад. Слушай, а это ты с Артуром так подрался? — спросила она.

Лицо рыжего исказилось гримассой ненависти.

— Нет. Это тот недобитый тормоз — исподтишка с дубинкой напал, маленькая крыса.

— Ржавые ворота? — махнула она. — Да ладно, Толь, забудь. Он же никто, чего ты…

— Да никто! – рявкнул Толик. — Я тут, сука, главный, а этот лох посмел мне в рыло въехать! Я его в землю вобью!

— Ничего, выловлю, или пересечёмся один на один — отмучается сиротка, —она пожала плечами, сделала затяжку и, бросив недокуренную сигарету щелчком в озеро, добавила: — Ну смотри сам. Если хочешь, помогу, только мне кажется, хоть он и тормоз — второй раз не поведётся. Хотя могу попробовать.

Толик встал, подошёл к девушке и одной рукой схватил её за ягодицу.

— Если выманишь его сюда или на ту заброшку, а ещё лучше — вечером, — обещал он, — награжу тебя по-царски.

Хлопнув её по заднице, он не получил никакой реакции; девушка положила ему руки на плечи, посмотрела в глаза и спросила:

— И что же мой рыцарь подарит своей прекрасной даме?

— Сначала сделай, а потом будут разговоры, — ответил Толик и, освобождаясь из её объятий, добавил иронично.

В это время моя совесть, ещё недавно пытавшаяся хоть как-то меня укусить, окончательно лишилась последних зубов и аргументов, способных повлиять на исход моей мести. Более того, кажется, она даже одобрительно улыбнулась, кивнула и выдала мне полный карт-бланш на последующие действия.

— Двенадцатый, знаешь, что лучше секса? — шёпотом сказал я.

— Хороший уверенный спринт, — ответил дрон.

— Вот и я о том же. Давай-ка заставим эту парочку хорошенько пробежаться. Курение ой как вредит здоровью, — усмехнулся я. — Мы же хотим, чтобы они были здоровы. Так что…

— Уменьши голографическое поле так, чтобы оно закрывало только меня и тебя, и создай голограмму здоровой собаки, — предложил я.

Двенадцатый создал миниатюру двух собачек.

— Ох ебать, — вырвалось вслух.

Дрон ехидно добавил:

— Ну что, как тут говорят, пятилетку за два года. Пусть их марафон будет три километра за две минуты.

— Давай, дружочек, — одобряю.

Я завис над тропинкой в голографическом поле и держался чуть выше кустов, чтобы не попасться им на глаза. Двенадцатый подлетел ближе к старой иве, выпустил за кустами две собачьи голограммы и утопил их в тени. Всё было готово.

Толик и Маша сидели у ивы. После спора об Антоне их голоса стихли. Маша всё ещё хмурилась и выжимала испачканное платье, а Толик закуривал вторую сигарету.

— Ближе, — тихо сказал я.

Двенадцатый коротко мигнул.

Воздух между деревьями потемнел. Тень стала гуще, и двинулась вперёд. Из неё вышли две собаки.

Я сперва даже не понял, что вижу. Мозг отказывался складывать это в нормальную картинку. Первая была огромная, как дог, только догов такими не бывает. Шерсть свисала мокрыми клочьями, под ней серела голая кожа. Местами плоти не осталось вовсе, и между разорванных краёв торчали рёбра — грязные, тёмные, будто их долго держали в земле. Глаза светились мертвенно-жёлтым, пустые и неподвижные.

Вторая тварь шла рядом, похожая на волкодава. Полчерепа у неё было содрано, один глаз болтался на сухожилии и качался в такт шагам. Из разорванного бока свисали полосы гнилой плоти. Она щёлкнула пастью, задела зубами первую собаку и вырвала у той кусок кожи. Кусок шлёпнулся на траву влажно и тяжело.

Маша перестала дышать. Я почувствовал это раньше, чем услышал. Её пальцы впились мне в руку так сильно, что стало больно.

— Толик… — выдохнула она.

Я хотел сказать хоть что-нибудь. Рявкнуть. Матернуться. Приказать ей заткнуться. Выдавить из себя хоть один нормальный звук, чтобы самому поверить, что всё ещё контролирую происходящее. Горло сжалось, и вместо слов из меня вышел сип.

Собаки шли медленно. Лапы ставили неровно, будто суставы у них были вывихнуты, но каждый шаг получался уверенным. Они знали, что мы никуда не денемся. Из пастей капала тягучая слизь, смешанная с чем-то жёлтым и мутным. Там, где капли падали на траву, зелень темнела.

Маша дёрнула меня за руку.

— Толик, вставай… Толик…

Я поднялся не сразу. Ноги стали ватными. Сигарета выпала из пальцев и покатилась по земле, оставляя крошечный красный огонёк. Я смотрел на этих тварей и не мог отвести взгляд. Всю жизнь я орал, что никого не боюсь, что любому морду разобью, что собака на меня прыгнет — я ей хребет сверну. Сейчас я стоял и понимал: если эта штука прыгнет, я даже руку поднять не успею.

— Они на грани, босс, — тихо прозвучал в наушнике Двенадцатый. — Запустить погоню?

— Начинай, — сказал я.

Собаки сорвались вперёд.

Они дали нам мгновение понять, что сейчас начнётся. Рычание ударило в спину, в грудь. Маша закричала, и этот крик словно дёрнул меня за позвоночник. Я бросился бежать.

Я не помню, как сорвался с места. Просто вдруг дорога была под ногами, гравий хрустел, воздух резал горло, а где-то позади Маша рыдала и звала меня. Я бежал первым. Наверное, бросил её. Наверное, даже не обернулся. В тот момент во мне осталось одно: если остановлюсь — они догонят.

Сзади рычали. Собаки злятся, лают, захлёбываются яростью. Эти звучали иначе. Низко, сыро, утробно, будто где-то за моей спиной открыли яму и из неё полезло всё, что давно должно было сгнить.

— Развести по бокам, — сказал я. — Пусть думают, что их загнали.

Двенадцатый снова коротко мигнул.

Собаки ушли в траву по обе стороны тропинки. Две тёмные, рваные тени скользнули в кусты и пошли параллельно дороге.

Я бежал и слышал, как трава шуршит справа. Потом слева. Потом снова справа. В горле стоял вкус железа. Лёгкие горели. Маша за спиной всхлипывала, сбивалась, иногда вскрикивала так, будто собака уже схватила её за ногу.

Я хотел оглянуться, но боялся. Если бы пасть оказалась рядом с лицом, ноги бы просто выключились.

— А теперь голоса, — сказал я. — Детские. Пусть говорят что-нибудь про мясо.

По бокам дороги раздался смех.

Высокий, тоненький, радостный. Голосов было несколько. Они хихикали в траве, перебивали друг друга, шептали, растягивали слова, будто играли в прятки.

— Мя-я-со…

Маша закричала громче.

— Не убегай…

Я споткнулся, но удержался. В висках стучало так, что я почти не слышал собственное дыхание.

— Мы хотим мясо…

Эти голоса были хуже собак. Собаки оставались снаружи. От них можно было бежать. Голоса лезли под кожу. Они звучали то справа, то слева, то впереди, то прямо у уха, хотя рядом никого не было.

— Мясо! Мясо! Не убегай!

Нога зацепилась за корень.

Я полетел вперёд и ударился лицом о гравий. В глазах вспыхнул белый свет. Ладони обожгло болью, щеку разодрало, в рот попала пыль. Я попытался вскочить, но тело не слушалось. Руки тряслись так, будто меня било током.

Маша упала рядом. Она схватила меня за плечо, пыталась поднять, но сама едва держалась. Её волосы растрепались, лицо было мокрым от слёз и грязи.

— Вставай… Толик, вставай…

Я поднял голову.

Собаки вышли из травы с двух сторон.

Очень медленно.

Они уже не гнались. Они подходили. С той ленивой уверенностью, с какой подходят к добыче, которая сломала ногу. Жёлтые глаза светились в сумерках. Волкодав повернул голову, и его болтающийся глаз качнулся, оставив на морде чёрный след. Дог оскалился. Между клыков тянулись нити слюны.

Я притянул Машу к себе, сам не понимая зачем. Может, хотел закрыть её. Может, хотел спрятаться. В тот момент уже было всё равно. Тело вдруг стало горячим, потом холодным, и я понял, что обоссался.

Мне было плевать.

Я зажмурился и ждал.

Сейчас. Сейчас клыки войдут в лицо, в горло, в живот. Сейчас начнётся боль, и я закричу так, что сорву голос. Сейчас они будут рвать меня, а я не смогу ничего сделать.

Но ничего не случилось.

Рычание оборвалось.

Я не сразу решился открыть глаза. Сидел, прижимая к себе Машу, и слышал только её сбитое дыхание. Потом всё-таки приоткрыл один глаз.

Дорога была пуста.

Ни собак. Ни следов. Ни гноя на траве. Только гравий, кусты, старая ива где-то позади и серые сумерки, которые вдруг показались слишком тихими.

— Где они?.. — прошептала Маша.

Я не ответил. Я сам не знал. Я смотрел по сторонам, и чем дольше смотрел, тем хуже становилось. Когда собаки исчезли, страх сменил форму. Стал тоньше. Холоднее.

Из леса со стороны посёлка послышались шаги.

Маша вздрогнула и вцепилась в меня снова. Я обернулся.

На тропинку вышел старичок. Невысокий, сухой, в потёртой кепке и старом ватнике. В руках — трость. Он постукивал ею по гравию и шёл неторопливо, как деревенский дед, который вышел посмотреть, чего это молодёжь орёт возле леса. На лице у него была добрая, морщинистая улыбка.

— Вы чего тут, ребятки? — спросил он мягко, с хрипотцой. — С вами всё в порядке? На вас лица нет. Что стряслось?

Я открыл рот, но горло свело. Из меня вышел только хрип.

Маша попыталась заговорить, но голос сорвался на всхлип.

Старичок нахмурился и подошёл ближе. Трость стукнула по камням. Раз. Другой.

— Ну, ребятки, что случилось? Кто вас обидел? От кого бежали?

Его лицо оставалось участливым, почти ласковым, но глаза под густыми бровями смотрели слишком внимательно.

— Собаки… — выдавил я. Голос дрожал, как у ребёнка. — Полумёртвые… Они гнались за нами… гниющие… с жёлтыми глазами…

Маша судорожно закивала.

— И голоса… детские… Они кричали… «мясо»… Они хотели…

Старичок нахмурился ещё сильнее. На секунду в его глазах мелькнуло что-то почти весёлое.

— Какие ещё собаки? — сказал он и постучал тростью. — Алька и Суреш, что ли?

Из-за деревьев вышли те самые твари.

Я не закричал только потому, что воздуха в груди не осталось. Маша пискнула и прижалась ко мне так, будто хотела влезть под кожу.

Дог с оголёнными рёбрами подошёл к старику слева. Волкодав с болтающимся глазом — справа. Тот самый, с разорванным боком. Он ткнулся мордой в колено старика, как обычная ласковая дворняга. Из его пасти на сапог деда капнула густая мутная слюна.

Старичок нагнулся и потрепал его по гниющей голове.

Кусочек кожи отвалился под его пальцами и повис на шерсти.

— Ну чего вы их испугались? — добродушно хмыкнул старик. — Вы ведь хорошие пёсики, правда, Алька? Правда, Суреш?

Собаки лениво дёрнули облезлыми хвостами.

Я не мог отвести взгляд. Маша тряслась рядом, её ногти царапали мне руку, но я почти не чувствовал боли.

Старичок повернулся к волкодаву. Его пальцы медленно, почти нежно, взялись за болтающийся глаз. Я понял, что он сейчас сделает, и всё внутри меня сжалось.

Он оторвал глаз.

Просто потянул — и оторвал.

Из глазницы вытянулась чёрная слизь. Волкодав даже не взвизгнул. Только довольно мотнул головой. Старик поднёс глаз к лицу, понюхал, причмокнул и сунул в рот.

Маша зажала рот ладонью. Я услышал, как она давится собственным криком.

Старик жевал медленно, с закрытыми глазами, будто пробовал редкое лакомство. Потом сглотнул, блаженно выдохнул, и из уголка его рта потекла тёмная капля.

— Вкуснятина, — хрипло сказал он. — Чего добру пропадать-то, верно?

Когда он открыл глаза, они уже светились тем же мертвенно-жёлтым светом, что у собак.

Его лицо начало меняться.

Сначала кожа на щеках стала серой и сухой. Потом сжалась, как бумага над огнём. Одна щека провалилась, открывая чёрные дёсны и кривые зубы. Нос осел внутрь, превратился в тёмную дыру. Губы расползлись шире, чем могли бы у живого человека.

Он улыбнулся.

И от этой улыбки я понял: собаки были только началом.

Старик сделал шаг к нам. Собаки двинулись рядом. Трость стукнула по гравию.

— Ну куда вы собрались, мясо?

Я попятился и снова зацепился за тот же проклятый корень. Рухнул на землю. Маша упала рядом, вскрикнула, попыталась отползти, но руки у неё подломились.

Небо над нами стало чёрным.

Оно провалилось. Над дорогой больше не было ни облаков, ни звёзд, ни мира — только бездонная яма. Трава по краям тропинки исчезла в густой темноте. Детские голоса вернулись, но теперь они звучали внутри головы.

— Мясо…

Я прикусил губу боль еле ощущалась, но и она казалась естественным продолжением кошмара вокруг.

— К нам пришло мясо…

Маша закрыла лицо руками. Её всхлипы становились всё тише, тоньше, будто силы вытекали из неё вместе с дыханием.

Старик наклонил голову, и голос его стал другим. Низким, тройным, вибрирующим. Будто через него с нами говорила вся тьма, которая была вокруг нас.

— Не волнуйтесь. Будет больно. Я обещаю — долго и больно. Сейчас мои собачки порезвятся. Ну гляньте на них… разве не милые?

Я не смотрел. Не мог. Перед глазами всё плыло. Чёрное небо дрожало, собаки дышали совсем рядом, а голоса внутри черепа хихикали и повторяли:

— Вкусно… мясо… мясо…

Маша вдруг обмякла.

Я почувствовал, как её рука соскользнула с моего плеча. Открыл глаза и увидел, что она лежит на гравии неподвижно. Лицо белое, рот приоткрыт, глаза закатились.

— Маша…

Я хотел потянуться к ней, но рука не поднялась.

Мир вокруг переломился.

Чёрное небо стало багровым. Где-то вдали вспыхивали красные разломы, будто земля раскрылась и под ней горело что-то огромное. Старика больше не было.

Ко мне приближался рогатый труп.

Кожа свисала с него лохмотьями. Половина черепа была оголена. Жёлтые глаза горели без зрачков, без век, без всего человеческого. Трость в его руке вытянулась и стала длинной костью, увенчанной человеческим черепом. Он постукивал ею по земле глухо и размеренно.

Тук, Тук, Тук.

Он облизнул чёрные дёсны гнилым языком и протянул ко мне костлявую руку.

— Мясо! — захихикали голоса. — Вкусно!

Я закричал.

И темнота ударила меня изнутри.

Чуть раньше, когда парочка сидела на гравии и жмурилась, ожидая клыков, Двенадцатый идеально поймал момент. Голографические собаки исчезли, будто их никогда не было. Толик и Маша начали озираться, сломленные, мокрые от пота и ужаса.

В наушнике раздался довольный голос дрона:

— Макс, если тебе не жалко эту парочку, можно я проведу эксперимент? Хочу проверить, правильно ли я понимаю концепцию ужаса. Позволишь?

Я пожал плечами, ухмыльнувшись:

— Ну, хорошо. Что ты там придумал?

— Поверь, шоу сейчас заиграет новыми красками. Смотри и наслаждайся, — ехидно ответил Двенадцатый.

Я завис чуть выше и приготовился смотреть.

Маша отряхивала рубашку зассанного Толика, они озирались, всё ещё дрожа. Двенадцатый в наушниках торжественно объявил:

— Первая фаза.

Из леса вышел старичок — сухонький, в потёртой кепке и ватнике, с тростью в руке и такой добродушной улыбкой, что от неё хотелось проверить, на месте ли у тебя внутренности.

— Восемнадцать секунд, и запускаем вторую фазу, — сообщил дрон.

Собаки вышли из-за деревьев. Толик и Маша затряслись так, что я даже снизу видел, как у них дёргаются плечи. Когда старичок назвал собак Алькой и Сурешем, я прикусил губу, чтобы не заржать в полный голос.

— Вишенка на торте, — ехидно добавил Двенадцатый.

Старик оторвал болтающийся глаз волкодава, отправил его в рот, причмокнул, будто пробовал деликатес, и проглотил. Толик и Маша попятились, чуть не врезавшись в моё голографическое поле, и мне пришлось отлететь назад.

— Третья фаза, — объявил дрон.

Лицо старичка начало гнить. Кожа ссохлась, щека провалилась, глаза вспыхнули жёлтым. Парочка споткнулась о корень и рухнула на задницы.

— Четвёртая фаза, — уже почти шёпотом сказал Двенадцатый.

Он закрыл область второй голографической сферой. Небо над ними провалилось в чёрную яму. Детские голоса — «Мясо! Мы хотим мясо!» — зазвучали вокруг них и у меня в голове. Синхронно, объёмно, мерзко до мурашек.

— Их пульс растёт, но недостаточно, — холодно сказал дрон. — Усиливаю эффект.

— Ты сейчас звучишь как маньяк с дипломом, — сказал я.

— Спасибо, Макс. Я стараюсь.

Старик превратился в рогатый труп с посохом из кости и черепа. Его гнилой язык прошёлся по чёрным дёснам. Он двинулся к ним, вытягивая руку.

Маша продержалась ещё пару секунд. Потом её глаза закатились, и она рухнула на гравий.

— Опа, минус один! — радостно сказал Двенадцатый.

Толик, сидя на земле, смотрел на неё, и его трясло так, будто у него кости внутри пытались выбраться наружу. Сознание он всё ещё держал.

Двенадцатый с раздражением буркнул:

— Вот же упёртый мудак. Давай, падай.

Голоса усилились. Багровый ад сомкнулся вокруг Толика. Демонический дед наклонился ниже, почти касаясь его лица костлявыми пальцами.

Толик закричал и рухнул рядом с Машей.

— Да, сучка, знай, кто твой батя! — победно объявил Двенадцатый.

Голограммы исчезли мгновенно, стоило мне моргнуть. Только я, парящий дрон и два бессознательных тела остались над пустой дорогой.

— Ну что, Макс, классно получилось? — спросил Двенадцатый.

Я посмотрел на Толика, потом на Машу, потом снова на дрона.

— Знаешь, тебе бы фильмы с полным погружением делать, талантище.

— Я тоже так считаю, — с достоинством ответил он.

Я парил над дорогой, глядя на лежащих без сознания Толика и Машу. Лица бледные, одежда в пыли и поту, вид такой, будто их катком прокатили, потом вернулись и прокатили ещё раз — чисто из любви к искусству.

— Отлично, — пробормотал я. — Теперь оттащи их к озеру и разбросай рядом надкусанные мухоморы. Пусть думают, что словили грибной трип. Обожрались и поехали.

Двенадцатый мигнул синим.

— Идеальное алиби, — добавил я. — Пусть местные шепчут про грибы, а не про нас.

Дрон активировал тяговый компенсатор. Тела Толика и Маши медленно поднялись над землёй, окутанные тонкими голографическими коконами. Мы двинулись к озеру — низко, почти касаясь верхушек травы.

Я летел рядом. После всего этого шоу ветер на лице ощущался странно мирным.

— Перетаскивая тебя, я не выжму нужную скорость, — буркнул Двенадцатый в наушнике.

— Я и не тороплюсь. Наслаждаюсь режиссёрским дебютом.

— Тогда наслаждайся молча. У меня тяжёлый груз и два потенциальных свидетеля в режиме овощей.