Логово зверя

Михаил Широкий
Логово зверя

Ждать пришлось не слишком долго. Буквально через минуту после того, как он появился поблизости от раскопа, она заметила его и, не переставая работать и болтать с подружками – теми самыми, что были с ней накануне, за исключением, разумеется, Кати, – иногда бросала на него быстрые, скользящие взгляды. Которые, впрочем, понемногу задерживались на нём подольше и становились всё внимательнее и пристальнее. Настолько, что это было вскоре замечено её подругами, которые немедленно принялись кидать на неё и Юру многозначительные понимающие взоры, шушукаться и пересмеиваться, чем заметно смутили Марину, тут же прекратившую смотреть на него и немного насупившуюся.

Поняв, что его присутствие и слишком явное внимание к Марине вызвали нежелательные последствия, Юра, бросив на неё последний взгляд, не без сожаления отошёл и направился к реке. Он хотел побыть один, наедине со своими мыслями, становившимися всё более сложными и путаными. Окружающее многолюдство и непрекращающийся шум, необходимость всё время быть на виду, у всех на глазах тяготили и раздражали его. Ему больше были по душе тишина и лесное приволье, по которому он привык скитаться в компании одного, максимум двоих спутников. Хотя, как выяснилось совсем недавно, и в столь любезной его сердцу лесной глуши не всё было так спокойно и благополучно. И там, как оказалось, притаилась какая-то тёмная, враждебная сила, настолько всполошившая и взбудоражившая его, настолько поразившая его воображение, наполнившая его таким стойким, неизбывным страхом, что он уже второй день ходил сам не свой, не мог найти себе места и всё пытался разгадать эту странную и страшную тайну, у которой, возможно, не было разгадки. А если и была, то для неё ещё явно не пришла пора.

Как бы то ни было, его всё это время не покидала тревога. И не просто не покидала, а росла, ширилась, всё глубже проникала в него, постепенно становясь как бы частью его, необходимым, как будто врождённым свойством его существа. И, тесно переплетаясь и взаимодействуя с этой тяжкой, мучительной тревогой, точно дополняя друг друга, его практически ни на миг не оставляло упорное и не менее, если не более тревожное ощущение, что за ним следят, что чей-то зоркий, пронзительный взгляд неотступно следует за ним повсюду, не упуская из виду ни на мгновение. Причём видит его насквозь. Не только его внешние движения, но и внутреннее состояние. Видит его страх, смятение, колебания, метания, сомнения. И, возможно, даже его так внезапно зародившуюся, нежданную, ещё не вполне оформившуюся, но уже совершенно реальную и несомненную для него любовь…

Побыть в одиночестве Юре удалось недолго. Спустя пару минут после того, как он покинул раскоп, он услыхал за своей спиной чьё-то частое, прерывистое дыхание и тут же скривился, как от зубной боли, поняв, кто его преследует. Это, как и следовало ожидать, был Владик, умудрявшийся находиться, казалось, в нескольких местах одновременно, всё видевший, всё слышавший, всё знавший, бывший в курсе самых свежих и горячих новостей, которые он, благодаря своей поразительной способности молниеносно перемещаться в пространстве, всегда узнавал первым. Одной из них, самой последней, только что узнанной из какого-то неведомого, но, несомненно, достоверного источника, он и спешил поделиться со своим новым, немного нелюдимым знакомым, к которому Владик, по всей видимости, испытывал необъяснимую симпатию, несмотря на полнейшее безразличие и даже некоторое недоброжелательство к нему с Юриной стороны.

– Привет… Тут, значит, такое дело… – догнав Юру, затараторил Владик быстрым, задыхающимся голосом, рассыпая слова, как горох. – Ваще писос… Иван Саныч сёдня приезжает! Прикинь! Сам Иван Саныч! Собственной персоной… Щас там в лагере переполох, преподы бегают все в мыле, задрав хвост… А кто и поджав… Ну, а мы работу, естественно, бросили и под шумок разбрелись кто куда… Я вот приметил, что ты к речке пошёл, и побежал сообщить тебе.

– Да, да, спасибо, я тронут, – рассеянно промолвил Юра, стараясь не смотреть на Владика. – А кто такой этот Иван Саныч?

На подвижной лисьей мордочке Владика изобразилось такое неподдельное изумление, как если бы Юра спросил у него, действительно ли Земля круглая?

– Ты чё-о-о?!.. – протянул он, широко раскрыв глаза. – Ты не знаешь, кто такой Иван Саныч? Реально?!

Юра пожал плечами.

– А почему я должен его знать?

Владик распахнул глаза ещё шире – так, что казалось, они вылезут сейчас наружу.

– Ну ты ваще… Как же так можно? – недоумённо пролепетал он и, с подозрением впившись в спутника острым, пронырливым взглядом, недоверчиво спросил: – Так что, в самом деле не знаешь? Ты не прикалываешься?

Юра, глядя куда-то вдаль и, по-видимому, не очень внимательно слушая собеседника, молча качнул головой.

– Да это ж звезда! – воскликнул Владик, почти молитвенно воздев руки и трясясь от восторга. – Величина в науке! Да и не только в науке… Профессор, членкор Академии наук, народный депутат… Он же с экрана телика не слазит… неужели не видал? Перед ним тут все трепещут, по струнке ходят, чуть ли не честь отдают… Вот он какой человек, наш Иван Саныч! Великий человек! Матёрый человечище! Выдающийся учёный! Самый знаменитый археолог современности… Он тут уже пол области перекопал, прикинь!..

Владик довольно долго ещё воскурял фимиам именитому и достославному Ивану Санычу, подробно перечисляя его многочисленные регалии, звания, награды, а также действительные и мнимые заслуги перед отечественной и мировой наукой. Однако, вопреки Владиковым ожиданиям, его бурные, выспренние, явно перехлёстывавшие через край славословия «самому знаменитому археологу современности» не произвели на Юру никакого впечатления. Он как шёл хмурый, задумчивый и погружённый в себя, почти не слушая болтливого и восторженного спутника, так и продолжал идти до самого берега, пока не остановился у самой воды, едва слышно журчавшей под нависшими над ней клочьями прибрежной травы.

Но Владик, по-видимому, не желал сдаваться так легко и не собирался оставлять попыток расшевелить Юру и заставить его в полной мере проникнуться значительностью и величием неведомого ему Ивана Саныча. Владик сделал лишь короткую паузу, чтобы перевести дыхание и собраться с мыслями, и приготовился было обрушить на собеседника ещё одну солидную горсть информации о своём кумире…

Но не успел. Едва он открыл рот, как со стороны невидимого отсюда лагеря донёсся глухой нестройный гул. Владик замер на секунду с раскрытым ртом и чутко прислушался, после чего его лицо вздрогнуло и перекосилось, и он, подпрыгнув и всплеснув руками, стремглав бросился прочь с протяжным истошным воплем:

– Иван С-саныч приеха-а-ал!

Юра проводил распалённого, видимо, перегревшегося на солнце студента сочувственным взглядом и лишь покачал головой, не зная, что и думать о таком тяжёлом – хотя, наверное, и нередком – случае умственного расстройства на почве обожания и восторга.

Но, едва Владик скрылся вдали, Юра тут же забыл о нём и вернулся к своим недавним размышлениям, прерванным неуравновешенным практикантом. Оглядевшись, он обратил внимание, что находится на том самом месте, где вчера лежала без сознания извлечённая из воды Катя. Побродив вдоль берега взад-вперёд и внимательно вглядываясь себе под ноги, точно выискивая что-то, он затем обратил взгляд на противоположную сторону реки – туда, куда, по словам Марины, взглянула Катя перед тем, как пойти ко дну, и где якобы увидела что-то страшное, испугавшее её в буквальном смысле почти до смерти. Что-то, что, если верить Марине, – а у него не было никаких оснований не верить ей, – поразительным образом напоминало увиденное им самим позапрошлой ночью в заброшенном доме на лесной поляне.

Подувший с речки свежий ветерок заставил Юру поёжиться и передёрнуть плечами. Нахмурив лоб и насупив брови, он пристально оглядывал противолежащий берег, подолгу останавливаясь взглядом на каждом дереве, кустарнике, зарослях высокой травы, будто пытался различить там знакомый громоздкий силуэт. И порой, – то ли это его разыгравшаяся фантазия принималась рисовать ему то, что он ожидал узреть, то ли это просто была причудливая игра света и тени, – ему в самом деле начинало казаться, что то тут, то там под сенью густой зелени он видит громадное могучее тело, покрытое чёрной мохнатой шерстью. А затем ему даже почудилось, что из глубины плотного, пышно разросшегося ивняка на него глянули чьи-то красноватые, мрачно блеснувшие глаза…

Юре стало немного не по себе, и он, мгновенно потеряв желание оставаться здесь в одиночестве, собрался было как можно скорее вернуться в лагерь, как вдруг на его плечо мягко легла чья-то рука. Он был настолько взвинчен и наэлектризован, что это лёгкое, почти нежное прикосновение заставило его вздрогнуть всем телом и резко отшатнуться. Едва удержавшись на ногах, он обернулся с таким выражением, как будто ожидал увидеть призрак.

Однако увидел нечто гораздо более приятное. Перед ним стояла Марина, всё ещё слегка вытянув вперёд руку, которую она только что опустила на его плечо, по-видимому никак не ожидая, что это вызовет такую нервную реакцию. Она удивлённо посмотрела на него и спросила:

– Что с тобой? Ты что, испугался?

Юра, поспешив стереть со своего лица отпечатавшийся на нём испуг и проклиная себя за этот позорный срыв, который он не сумел удержать, через силу, не совсем натурально усмехнулся – или, вернее, просто скривил лицо – и, потупившись, глуховатым, дрогнувшим голосом пробормотал:

– Да нет… С чего ты взяла?

Марина, неотрывно глядя на него, улыбнулась краями губ и повела плечами.

– А-а… Ну, значит, мне показалось.

Он не нашёлся что сказать, и на некоторое время установилось молчание, прерываемое лишь отдалённым неясным гомоном и порой вырывавшимися из него отдельными возгласами, долетавшими из лагеря.

Юра в течение этого небольшого, но показавшегося ему бесконечным отрезка времени чувствовал себя отвратительно. По-прежнему уткнувшись неподвижным взором себе под ноги и не решаясь поднять глаза на Марину, он сгорал от стыда и то бледнел, то краснел, ощущая на себе её насмешливый, с лёгким прищуром взгляд. «Ужас! Ужас!.. – повторял он про себя. – Я повёл себя как последний дурак… Она, наверно, подумала, что я псих!»

 

Что в действительности думала Марина, знала только она сама, и по её мило и немного загадочно улыбавшемуся лицу, на котором сияли ясные, теплившиеся нежным и весёлым блеском глаза, это трудно было определить. Но, очевидно, затянувшееся безмолвие в конце концов наскучило ей, и она, сложив руки на груди и капризно наморщив носик, недовольным тоном проговорила:

– Ну, и долго мы будем молчать? Что, тебе совсем нечего мне сказать? Мне почему-то казалось, что ты более красноречив.

Как ни был Юра занят в этот момент совершенно другими мыслями, весьма далёкими от сердечных дел, он сразу же уловил в её словах вполне определённый призыв, желание и готовность обсудить то, что, вероятно, занимало со времени их первой встречи не только его, но – он не знал лишь, в какой степени – и её. И об этом говорили не только её слова, но и весь её облик – оживлённое, чуть взволнованное лицо, на котором играл лёгкий румянец, едва заметно подрагивавшие алые губы, мелко трепетавшие тонкие ноздри и, прежде всего, горевшие живым, мягким и вместе с тем озорным сиянием глаза, прямо и твёрдо устремлённые на него, так что он никуда не мог деться от их проницательного, казалось, пронзавшего его насквозь взгляда.

Да он, собственно, и не собирался никуда деваться. Ему нравилось смотреть в её глаза. Просто смотреть, ничего не говоря и лишь слегка, может быть, даже немного глуповато, улыбаясь. И медленно, постепенно, мало-помалу растворяться и тонуть в них, забывать обо всём на свете, видеть только её, её одну, ничего, кроме неё. Ему было бесконечно приятно это трудноуловимое, непередаваемое ощущение, от которого у него замирало сердце, захватывало дух, а по телу пробегали мурашки, и он хотел бы, чтобы оно продолжалось как можно дольше, словно чувствуя, что оно, скорее всего, не повторится больше. А если и повторится, то уже в каком-то другом виде, быть может, ничуть не худшем, чем сейчас, но всё-таки другом. Того же, что переживал он теперь, не будет больше никогда. И он длил эти чудесные, неописуемые мгновения изо всех сил, понимая, что вот-вот, возможно в следующую секунду, всё закончится…

И всё действительно закончилось в следующую секунду, когда Марина, видимо потеряв терпение, слегка отстранилась от него и перевела взгляд на другой берег, туда, куда незадолго до этого смотрел Юра. Её лицо при этом чуть напряглось и погрустнело, будто подёрнулось тенью.

Юра, догадавшись, о чём она думает, – что, впрочем, было не так уж трудно, – посмотрел туда же и, понемногу освобождаясь от владевшего им очарования и обратившись к недавним своим тревожным думам, вполголоса промолвил:

– Да-а, дремучие тут места… Если б не вы с вашими раскопками, так совсем глухо было бы.

Марина, казалось, не услышала его, занятая своими переживаниями. Качнув головой вперёд, на чуть изгибавшийся перед ними, поросший невысокими клочковатыми кустами берег, она тихо произнесла:

– С Катей вот тут случилось это… Я хорошо запомнила это место.

И, снова устремив взгляд на противоположную сторону реки, нахмурила лоб и после небольшого раздумья проговорила:

– Что же она могла там увидеть? Что так напугало её?

Юра, глядя то на неё, то по направлению её взгляда, тоже приглушённо вымолвил:

– Вот и меня это интересует. – И совсем уже тихо, чтобы Марина не услышала, присовокупил: – Хотя догадки имеются…

Однако Марина услышала и обернулась к нему.

– Какие ещё догадки? Что ты имеешь в виду?

Юра, посмотрев в её глаза и тут же почувствовав, что снова поневоле оказывается в их плену, чуть было в порыве откровенности не начал рассказывать ей всё случившееся с ним и с Пашей в лесу, всё, что они там видели и слышали и, главное, кого они там встретили. Ему так хотелось выговориться, открыть кому-то эту тайну, начинавшую тяготить его, поделиться своими недоумениями, сомнениями и страхами, выслушать чьё-нибудь мнение по этому поводу и, может быть, здравый и дельный совет…

Но он пересилил себя и вовремя остановился. «Нельзя этого делать, – мысленно запретил он себе. – Она же сочтёт меня сумасшедшим, параноиком, психопатом! И, возможно, будет не так уж неправа…» И вместо этого он спросил у неё то же, о чём накануне вечером справлялся у Владика:

– Скажи мне, Марина, за то время, что вы здесь находитесь, ты или твои подружки не видели тут ничего такого… подозрительного?

– То есть?

– Ну, что-нибудь не совсем обычное… Может, даже немного пугающее.

Марина смотрела на него, наморщив лоб, с непонимающим видом.

– А поконкретнее? Скажи ты толком!

Юра замялся и, стараясь осторожнее подбирать слова и чуть растягивая их, с запинкой проговорил:

– Ну, может быть, животное… Или даже человека… Только не совсем обычного вида, так сказать…

Девушка удивлённо воззрилась на него.

– О чём это ты? Что-то я не догоняю. Какое ещё животное?

Юра перевёл дыхание и, тщетно пытаясь выразиться точнее и в то же время не сказать лишнего, забормотал что-то совсем уж маловразумительное:

– Ну это… как бы сказать?.. Одним словом, здоровенный мужик… весь это… того… покрытый шерстью… Ну, типа как обезьяна… или что-то вроде того… Вот, примерно так.

Говоря всё это, Юра старался не смотреть на Марину, смущённо уронив взгляд вниз, на её стройные загорелые ноги, обутые в запылённые синие кроссовки. А когда, закончив, всё-таки поднял на неё глаза, понял, что его опасения были не напрасны: она глядела на него как на сумасшедшего, широко раскрытыми глазами, с изумлением на лице.

– Что ты несёшь? – произнесла она после короткой недоумённой паузы. – Какой ещё мужик? Какая обезьяна?.. Ты прикалываешься, или что?

Юра, не знавший, куда девать глаза от смущения, готовый провалиться сквозь землю, уже проклинал себя за то, что завёл этот разговор, и собирался было, не придумав ничего лучшего, свести всё к шутке. Однако подходящая шутка, несмотря на все его усилия, никак не приходила в голову, и ему не оставалось ничего иного, как топтаться на месте и напряжённо бегать глазами по сторонам, словно в поисках удачной мысли.

Но тут Марина, будто вспомнив вдруг о чём-то, перевела взгляд на реку, затем ещё дальше, на раскинувшуюся на том берегу буйную зелень, и, нахмурив брови, вполголоса промолвила:

– Подожди-ка… Меня только что осенило… Ведь Катя, перед тем как начать тонуть, тоже видела там, – она слегка мотнула головой вперёд, – кого-то огромного, чёрного и косматого… да, именно так она сказала… А теперь ты спрашиваешь о том же. Как это понять? – И девушка впилась в Юру острым, пронзительным взором, от которого он уже не в силах был отвести глаза.

Он понял, что теперь отшутиться или каким-либо другим образом извернуться уже точно не удастся. Глядя в её большие сияющие глаза, твёрдо и испытующе устремлённые на него, он не способен был лгать. Но и выложить всю правду, поведать ей обо всём, что приключилось с ними во время их скитаний по лесу, у него тоже как-то не поворачивался язык. Слишком уж невероятно и фантастично это было, слишком уж походило на страшную сказку, которыми любят пугать себя дети. Он не без оснований опасался, что она не поверит ему, сочтёт его болтуном и выдумщиком, зачем-то скрывающим от неё правду и сочиняющим на ходу нелепые, вздорные истории, рассчитанные на легковерных, наивных простушек, каковой она явно не была.

Марина не переставала сверлить его настойчивым, пронизывающим взглядом. Юра продолжал колебаться, говорить ей или нет обо всём, что он знал, чему стал свидетелем. И неизвестно, сколько бы ещё длилась и чем бы завершилась эта немая сцена, если бы её не прервал Владик, внезапно налетевший на них как вихрь и заоравший, как оглашенный:

– Вы чё, с ума сошли?! Чего вы тут торчите? Иван Саныч уже в лагере! Речь говорит! Все уже в сборе, слушают. Только вас нет… Погнали!

И, выпалив это одним духом, он тут же умчался.

Юра и Марина посмотрели ему вслед, потом снова взглянули друг на друга и, так и не произнеся больше ни слова, медленно пошли следом за убежавшим Владиком.

IX

Как ни был Юра погружён в себя и безучастен к жизни археологов, но даже его невольно заинтересовал этот великий и ужасный Иван Саныч, о котором с таким почти религиозным восторгом вещал Владик. А потому, вернувшись к раскопу, он волей-неволей остановил не совсем безразличный взгляд на крупном, полноватом субъекте в серых летних брюках и широкой белоснежной рубашке с короткими рукавами, свободно облегавшей его дородное, несколько расплывшееся и рыхловатое туловище. Под стать фигуре было и его лицо – большое, мясистое, чуть одутловатое и обрюзгшее, с маленькими водянистыми глазками, пристально и цепко смотревшими на окружающих.

А окружающие – а вокруг Ивана Саныча теснилась целая свита – глядели на своего патрона с преданностью и обожанием во взорах, с виду ничуть не меньшими, чем у Владика. Только, в отличие от честного, простодушного Владика, восхищавшегося неподдельно и бескорыстно, без всякой задней мысли, люди из вельможной свиты, все эти магистранты, аспиранты, преподаватели, доценты и ещё бог знает кто, смотрели на своего «главного» с дежурными, точно приклеенными к лицам улыбками, не способными скрыть от проницательного наблюдателя их внутреннее напряжение и далеко не однозначное отношение к объекту их внимания. Юра, во всяком случае, почти сразу же отметил ненатуральность и фальшь этих улыбок, готовых, казалось, в любой момент испариться и смениться гораздо более искренней гримасой недоброжелательства, неприязни и жгучей зависти, а то и ненависти.

Исключение составлял разве что один щуплый, малорослый паренёк в просторной, чуть великоватой ему куртке цвета хаки и массивных армейских ботинках, обладавший на удивление невыразительной, бесцветной внешностью и, как показалось Юре, несколько смахивавший на крысу. Он, как вьюн, вертелся вокруг Ивана Саныча, преданно, прямо по-собачьи заглядывал ему в глаза и в ответ на каждый его вопрос или распоряжение с готовностью рапортовал:

– Да, шеф!.. Конечно, шеф!.. Будет исполнено, шеф!..

Начальник же благосклонно и покровительственно, как хозяин на верного слугу, поглядывал на бойкого, проворного парнишку и даже порой ласково трепал его по плечу, лениво отцеживая сквозь зубы:

– Молодец, Лёша! Хорошо ты тут всё организовал, стараешься… Не зря всё-таки я выдвинул тебя на руководящую работу. У меня нюх на людей!

Лёша ловил эти небрежные хозяйские похвалы как манну небесную и расцветал после каждой из них, как розан. Он ещё более шустро путался под ногами у шефа, с ещё большей преданностью и умилением – насколько это вообще было возможно – взирал на него и, заходясь от радостного возбуждения, с дрожью в голосе блеял:

– Стараюсь, шеф!.. Бьюсь изо всех сил… День и ночь работаю, глаз не смыкаю…

Бедный Лёша ещё не подозревал, что сейчас, буквально в следующее мгновение, случится нечто непредвиденное и невообразимое, можно сказать, катастрофа, то, что в один миг свергнет его с вершин блаженства и экстаза, на которых он пребывал и наслаждался этим, в бездну ужаса и отчаяния, где «будет плач и скрежет зубов».

Дело в том, что в этот момент Иван Саныч приблизился к краю раскопа и с удивлением обнаружил, что тот практически пуст. Студенты, воспользовавшись суматохой, вызванной приездом высокого начальства, втихомолку бросили работу и разбрелись кто куда. На дне ямы ковыряли лопатами землю только два человека, одним из которых был Владик. Больше ни в ней, ни около неё не было никого, кто, по идее, должен был здесь быть.

Иван Саныч остановился как вкопанный и несколько секунд не отрываясь, вытаращив глаза, смотрел в обезлюдевший раскоп, в котором медленно, как сонные мухи, копошились две тщедушные фигурки. Лёша посмотрел туда же, но тут же перевёл взгляд на шефа и увидел, как его лоб, лицо и шея постепенно становятся пунцовыми и точно раздуваются, а глаза темнеют и выкатываются из орбит. Лёше на миг пришло в голову, что шеф сильно смахивает в эту минуту на жабу, но он немедленно отбросил эту крамольную, непонятно откуда взявшуюся мысль.

Иван Саныч меж тем, и впрямь раздувшийся, как какое-то земноводное, взглянул на сжавшегося в комок Лёшу и тихим, хрипловатым голосом, почти шёпотом просипел:

– Это что такое?

Лёша, бледный как смерть и начавший дрожать мелкой дрожью, уныло понурил голову. Ответить ему было нечего. Всё было слишком ясно, слишком очевидно. Яснее некуда. Занятый торжественным приёмом обожаемого, боготворимого руководителя, он так увлёкся, переволновался и замотался, что совсем забыл о студентах, которые обязаны были в этот час усердно махать лопатами, кирками и заступами, отыскивая хранившиеся в земле материальные свидетельства богатейшей и древнейшей истории Отечества. Но ленивые, безответственные практиканты, которым было совершенно наплевать и на материальные свидетельства, и на историю, и на Отечество и которые только и думали о том, как бы увильнуть от работы и погулять на воле, подальше от строгого начальственного взора, как сквозь землю провалились. Кроме Владика и его товарища, почему-то решивших остаться и честно потрудиться, не было видно больше никого.

 

Иван Саныч, продолжая багроветь и распухать прямо на глазах, уткнул палец в пустую яму и оглушительно рявкнул:

– Что это такое, мать твою так? Я тебя спрашиваю!

Лёша, в лице у которого не осталось ни кровинки, вжал голову в плечи и, не смея поднять глаз на разгневанного шефа, лишь жалобно скривился и слабо шевельнул пепельными губами, словно потерял дар речи.

А всё более входивший в раж Иван Саныч, уже не сдерживая себя и не стесняясь присутствием двух десятков зрителей, – а точнее, напротив, вдохновляясь тем, что на него смотрят, им восхищаются, его боятся, – орал всё громче, трясясь всем своим тучным, разморенным на жаре телом и меча громы и молнии на скорчившегося у его ног маленького, плюгавого, жалкого человечка, которого сам же только что хвалил:

– Ты что ж это, поганец, гадёныш, сукин сын, вообще оборзел?! Ты забыл, кто ты есть на этом свете, кем ты был, из какого дерьма я тебя вытащил?! Забыл, сволочь, кто тебя человеком сделал, ввёл тебя, бездарь, в науку, определил на руководящую должность! Забыл всё это, да?! Отвечай, ничтожество! Отвечай, гнида!

Смятый, раздавленный, расплющенный Лёша, понимая, что отмалчиваться и дальше опасно – себе же хуже сделаешь, – по-прежнему не решаясь взглянуть на разъярённого хозяина, чуть слышно промямлил:

– Вы, шеф… Только вы… Всем вам обязан… Всю свою жизнь бога за вас молить буду…

Но тот прервал его, вновь уперев толстый, как сосиска, палец в раскоп и возопив пуще прежнего:

– Так какого же хрена ты тут делаешь?! Для чего ты мной здесь поставлен? Не для того, чтобы водку жрать и девок щупать, а чтобы работать не покладая рук и руководить этим сбродом. А ты чем занят, бездельник, оболдуй, пустозвон? Языком только трепать мастер и липовые отчёты составлять… Вытурю к чёртовой матери! Мне такие работнички не нужны. Неужели ты, дурья твоя башка, вообразил, что мне некого поставить на твоё место, что ты прям такой незаменимый?..

– Незаменимых у нас, как известно, нет, – решился вставить Рыгорыч, тот самый козлобородый вития, возгласы которого слышали утром Юра и Паша и который был теперь в свите «солнца отечественной археологии».

«Солнце» метнуло на него косой взгляд и, вновь переключившись на несчастного Лёшу, продолжило свою мысль:

– У меня таких, как ты, пруд пруди. Достаточно мне только поманить, пальцами щёлкнуть – и сбегутся гуртом, на задних лапках, готовые служить мне верой и правдой. Я одним своим словом, одним взглядом могу осчастливить человека, возвысить, вознести до небес. А могу, если пожелаю, уничтожить, смешать с грязью, раздавить, как таракана. Понимаешь ты это, голова садовая?

Опытный и ушлый Лёша, уловив своим сверхъестественным чутьём, что гнев начальника начинает понемногу остывать, усиленно закивал и, отважившись наконец взглянуть ему в лицо, пролепетал с покаянным и умоляющим видом:

– Да, конечно… понимаю, шеф… Вы правы, как всегда… Кругом я виноват… нет мне прощения…

Иван Саныч посмотрел на него сверху вниз смягчившимся, уже не метавшим молнии взглядом и снисходительно усмехнулся.

– Ну, так уж и быть, прощаю на этот раз. Отходчивый я. А вы пользуетесь этим и чёрт-те что творите… Но запомни, Лёха, если ещё хоть раз повторится такое, – его глаза вновь на мгновение вспыхнули холодным, стальным блеском, а тон стал твёрдым и жёстким, – пеняй на себя. Ты меня знаешь: я могу миловать, но умею и казнить! Многие имели возможность убедиться в этом…

– Что вы, что вы, шеф! – зачастил Лёша, смиренно заглядывая в грозные хозяйские очи масляным, увлажнившимся взором. – Я всё понимаю. Мне два раза повторять не нужно… Я исправлю свою оплошность. В лепёшку расшибусь, чтобы угодить вам. Чтобы вы были мною довольны… Мне так жаль, я так раскаиваюсь, что напортачил тут сегодня…

Иван Саныч опять ухмыльнулся и потрепал верного слугу за ухо, от чего тот просиял и аж глаза зажмурил от удовольствия, точно нашкодивший кот, которого, посердившись, приласкал подобревший хозяин.

– Ты не жалься мне тут и не кайся, а дело делай. Гони давай сюда этих бандерлогов – я хочу посмотреть, как они работают. И поживее! Мне некогда ждать, куча дел ещё есть…

Лёше не нужно было повторять дважды. Шеф ещё не договорил, а его уже и след простыл: он стремглав, не чуя под собой ног, понёсся исполнять распоряжение.

Иван Саныч, лицо которого постепенно приняло обычный здоровый, румяный окрас, широко, во весь рот улыбнулся и, полуобернувшись к своим сопровождающим, веско произнёс:

– Вот так вот, уважаемые, и руководим научной деятельностью. А что делать? Другого языка эта публика не понимает. Такой это народ! Привык к кнуту… Хотя и пряник иногда нужен, как же без этого?

Лица присутствующих немедленно, как по команде, также расплылись в угодливых, подобострастных улыбках, а головы усиленно закивали, так, чтобы у шефа, не дай бог, не возникло подозрения, что кто-то не согласен с ним. Исключение составлял лишь Рыгорыч, стоявший с недовольным и пасмурным видом и даже не пытавшийся изобразить радость и удовольствие в связи с приездом «главного» и согласие с его тезисами. Видимо, он был здесь единственный, кому по какой-то неведомой причине было дозволено быть самим собой и выказывать своё истинное отношение к происходящему.

Но его отношение, по-видимому, совершенно не интересовало Ивана Саныча. Он лишь мимоходом, безразлично скользнул по угрюмой физиономии Рыгорыча, словно того и не было, и, чуть нахмурясь, бросил взгляд по сторонам.

– Ну, где там этот бездельник? Долго мне ждать?

Долго ждать не пришлось. Лёша, прекрасно зная, что его шеф, как и любой уважающий себя начальник, любит, чтобы его распоряжения выполнялись молниеносно и крайне болезненно реагирует на малейшее промедление со стороны подчинённых, действовал с поразительной энергией и сноровкой. С помощью нескольких своих подручных (и по совместительству собутыльников) он за считанные минуты переловил почти всех практикантов, которые по своей студенческой беспечности и легкомыслию не удосужились укрыться как следует и слонялись мелкими группками неподалёку, часто в пределах видимости, в результате чего быстро и без особого труда были блокированы и схвачены ретивым Лёшей, которому страх перед грозным руководителем придал ещё большей резвости, и его верными соратниками. Избежать пленения удалось лишь самым предусмотрительным, вовремя принявшим меры предосторожности и скрывшимся в бесчисленных окрестных зарослях, где их не смогла бы отыскать даже самая опытная и чуткая ищейка.

Пойманные же, унылые, понурые, расстроенные, были, как стадо баранов, с окриками и понуканиями загнаны в яму и, вооружившись копательными принадлежностями, присоединились к Владику и его напарнику, всё это время ударно, не разгибаясь и обливаясь потом, трудившимся на глазах у самого Ивана Саныча, который, правда, вряд ли обратил внимание на их титанические усилия. Но для Владика и его безвестного старательного друга это, очевидно, было не так уж и важно: их грела, утешала и вдохновляла, наполняя гордостью и умилением, одна лишь мысль, что они работают пред очами великого, блистательного, несравненного Ивана Саныча!

Тот между тем, наблюдая, как раскоп наполняется людьми, вяло, явно без всякой охоты принимавшимися за работу, вновь ощутил угасшую было ярость. Лицо его опять покраснело и разбухло, глаза округлились и засверкали, и, найдя новый объект для своего гнева, он заорал что было мочи, явно играя (как обычно, впрочем) на публику:

Рейтинг@Mail.ru