Логово зверя

Михаил Широкий
Логово зверя

– Ах вы паразиты, лодыри, лежебоки! Вы совсем, я смотрю, охренели. Вконец обленились и разложились тут. Вы только баб умеете трахать, а потрудиться на благо Родины никто не хочет. Что, страх потеряли?.. Так я покажу вам щас мать Кузьмы! Я научу вас работать! Вы у меня тут с рассвета дотемна пахать будете, жить будете в этом сраном раскопе. Час на обед и отдых – и снова вкалывать. И так каждый день, до конца практики. Чтоб до кровавого пота!.. А ты проследишь, – он упёрся в Лёшу пылающим взором, от которого тот снова весь съёжился и затрепетал. – Головой своей отвечаешь, ясно тебе?.. Учти, Лёха, ещё один прокол – и вылетишь отсюда, как пробка. Не посмотрю на все твои прошлые заслуги и верную службу. За безалаберность, лень и наплевательское отношение к делу буду карать беспощадно, по всей строгости…

Тут его негодующая речь прервалась, и он, ещё больше побагровев и выпучив глаза, вдруг зашёлся долгим натужным кашлем, сотрясшим всё его крупное, полнокровное тело. Несколько раз кашель утихал было, и Иван Саныч пытался продолжить говорить, но вновь начинал задыхаться и хрипеть, размахивая руками и сердито притопывая ногой.

Окружающие реагировали на это по-разному. Люди из свиты – с показным сочувствием и беспокойством, едва скрывая так и рвавшиеся наружу усмешки. Студенты, силком загнанные в яму и вынужденные интенсивно, в грязи и в поту, работать на солнцепёке, – с нескрываемым злорадством и издёвкой, исподволь ухмыляясь и понимающе перемигиваясь между собой. Юра вообще был равнодушен к происходящему, глядя на всё это глазами стороннего наблюдателя, силою обстоятельств оказавшегося свидетелем чужих разборок, совершенно его не касавшихся и вызывавших у него в лучшем случае праздное любопытство. И только Лёша и Владик со своим другом не спускали с шефа тревожных, соболезнующих, преданных взглядов, готовые в любой момент, по первому требованию броситься ему на помощь, в случае если бы таковая оказалась необходимой.

Но, к счастью, она не понадобилась. Всё обошлось. Иван Саныч наконец прокашлялся и, обведя кругом себя затуманенными, слезящимися, будто невидящими глазами, с натугой прохрипел:

– Лёша!

Лёша тут как тут – прямая спина, руки по швам, внимательный, ничего не упускающий, искательный взгляд.

– Слушаю, шеф!

– Устал я сегодня, вымотался, – проговорил Иван Саныч слабым, прерывающимся голосом, покачивая головой и тяжко отдуваясь. – Всё дела, дела… ни минуты покоя… Служу Родине, не жалея сил… А тут ещё жара эта, чёрт бы её побрал… Дышать невозможно… И ты ещё ко всему прочему расстроил меня! Относишься к своим обязанностям халатно, работаешь спустя рукава, абы как…

– Простите, шеф… – пискнул было Лёша с сокрушённым видом, виновато понурив голову.

Но хозяин резко оборвал его:

– Заткнись и слушай меня, когда я говорю! Повторяю: работаешь из рук вон плохо! Распустился ты, Лёха, расслабился. Привык к моей доброте да ласке, вот и обнаглел. Вообразил, что тебе всё позволено, что можешь жить, как хочешь, что ты царь горы… А вот и ошибаешься, дружок: царь горы – это я! И без меня, без моей милости и поддержки ты – никто, пустое место, зеро. И нихрена ты не можешь и не смеешь без моего позволения. И я, если только захочу, в любой момент, одним своим словом, одним жестом могу уничтожить тебя, стереть в порошок, снова превратить тебя в то ничтожество, каким ты был когда-то…

– Не надо, шеф, – проскулил Лёша, весь согнувшись, сжавшись, уронив голову ещё ниже и всей своей хилой, согбенной фигуркой являя как бы воплощённое сожаление и раскаяние.

И Иван Саныч, то ли действительно смилостивился, глядя на это скорчившееся у его ног жалкое подобие человека, то ли просто утомился и спешил убраться отсюда поскорее, не стал продолжать свои укоры, слегка усмехнулся и снисходительно бросил с высоты своего величия:

– Ладно уж, прощаю. Добрый я сегодня… Но в другой раз берегись, – тут же оговорился он, покрутив у Лёшиного носа толстым волосатым пальцем, унизанным массивным золотым перстнем с блестящим, прозрачным как слеза камушком. – Моё терпение не безгранично, и не советую тебе испытывать его. Ещё хоть раз замечу за тобой что-то подобное – башку оторву! Ты меня знаешь, я шутить не люблю и слов на ветер не бросаю, в отличие от некоторых…

Лёша, с просиявшим лицом и радостно вспыхнувшим взглядом, закивал головой так активно, что казалось, она сейчас отвалится.

Иван Саныч снова метнул взгляд по сторонам и тут вдруг впервые обратил внимание на Юру, стоявшего неподалёку и со смешанным чувством любопытства и отвращения следившего за разыгравшейся у него на глазах сценой.

Шеф, окинув его фигуру с головы до ног, нахмурился и перевёл вопросительный взор на Лёшу.

– А это ещё что за молодец? Почему не в раскопе? Стоит руки в брюки…

– Это не наш, – поспешил объяснить Лёша. – Так, приблудный. Прибились тут двое каких-то на днях. Сам не знаю, кто такие.

– Так надо выяснить, – сказал Иван Саныч, не спуская с Юры колючего, подозрительного взгляда. – Вот, получается, ещё одна недоработка у тебя: ошивается в лагере хрен знает кто, шантрапа всякая, чужаки. А ты даже не удосужился выяснить, кто это такие. А вдруг это чёрные копатели! Ты же знаешь, это мои злейшие враги. Я всё делаю для того, чтобы извести это проклятое племя… Ох, Лёха, Лёха, расстроил ты меня сегодня! – помотал шеф головой, укоряющее глядя на своего подчинённого. – В таком хорошем настроении ехал я сюда, ждал, что ты порадуешь меня. А уезжать вот приходится… Короче, недоволен я тобой, очень недоволен. Я тебя предупредил, а ты делай выводы. Иначе придётся принимать меры. Крутые меры!..

Лёша собрался было вновь скорчить покаянную мину и забормотать дежурные извинения, но в этот момент у шефа зазвонил телефон, и он, мгновенно забыв о своём незадачливом прихвостне, с жаром отдался общению с какой-то, по всей видимости гораздо более важной и высокопоставленной персоной, судя по его в одну секунду изменившемуся тону, выражению лица и даже позе.

– А-а, Сергей Николаич! Здравствуйте, здравствуйте! – пропел он необычным в его устах сладким, медоточивым голоском, и лицо его расплылось в широкой лучезарной улыбке, как будто осветившей всё вокруг. – Очень рад вас слышать… А я на раскопки к себе заехал, воспитываю вот молодое поколение, лодырей этих… Да и не говорите, Сергей Николаич, совсем от рук отбились, отлынивают от работы как только могут… Да-да, полностью согласен с вами: построже с ними надо. Дисциплина и ещё раз дисциплина. Жесточайшая! Долиберальничались уже в своё время, чуть страну не проср… – увлёкшийся Иван Саныч осёкся, кашлянул и продолжал в прежнем тоне: – В общем, хватит миндальничать. Возрождать нужно лучшие традиции, давно пора. А то расплодилось тунеядцев, вообще некому скоро работать будет… Вы совершенно правы, надо что-то делать. И уже делается. У нас всё-таки правительство, слава богу, работает, в отличие от некоторых наших соседей… Ну да, ну да, конечно, Сергей Николаич, конечно, без строгости нельзя. По-хорошему ведь не понимают, принимают это за слабость. Ну что ж тут поделаешь, народ такой! Сам не понимает своей пользы, привык к железной руке…

После этого Иван Саныч смолк и некоторое время внимательно слушал собеседника, периодически согласно тряся головой и то и дело порываясь вставить словцо, но всякий раз обрывая себя. Глаза его при этом сверкали всё ярче, лицо вновь озарилось счастливой сияющей улыбкой, и, наконец, точно услышав что-то чрезвычайно забавное и остроумное, он разразился громким, если не сказать громовым, раскатистым смехом, таким бурным и продолжительным, что его лицо и шея снова залились краской, а на глазах выступили слёзы.

Окружающие с почтительным вниманием, затаив дыхание, кое-кто даже слегка изогнувшись, смотрели и слушали, как общаются между собой сильные мира сего, пытаясь угадать, что могло так рассмешить Ивана Саныча. И только Рыгорыч по-прежнему стоял тёмный как туча и брюзгливо бубнил что-то себе под нос.

Лёша махал руками, делал страшные глаза и беззвучно шикал на студентов, которые с нахальными ухмылками пялились на беседующего шефа и бросали время от времени язвительные и в большинстве своём мало приличные реплики.

Вскоре, однако, гомерический начальственный хохот оборвался, и Иван Саныч, став вдруг серьёзным и даже хмурым, чётко, с расстановкой проговорил:

– Так, значит, я могу рассчитывать, что моя инициатива пройдёт? Правительство и вы лично поддержите?.. Превосходно! Просто замечательно! Огромное вам спасибо!.. Да нет, что вы, Сергей Николаич, в вашем одобрении и поддержке я не сомневался ни секунды. Я знаю, что на все разумные предложения всегда следует благоприятный ответ с вашей стороны. Вы настоящий государственный муж и патриот! Честный, порядочный, прозорливый. Счастье для страны, когда ею руководят такие люди, как вы… Да, да, понимаю, Сергей Николаич. До свиданья, всего самого доброго! Привет супруге… И ещё раз спасибо вам! От всей нашей славной археологической братии!

Закончив разговор с важным лицом, Иван Саныч некоторое время стоял с задумчивым, сосредоточенным, даже немного мечтательным выражением, как будто под впечатлением от общения. После чего окинул присутствующих, не сводивших с него горевших любопытством глаз и напряжённо ожидавших, что он скажет, прищуренным, чуть насмешливым взглядом и, выдержав многозначительную паузу, веско произнёс:

– Ну что ж, как я и предполагал, инициированный мною закон о чёрных копателях будет принят в самое ближайшее время. Это уже точно! То, о чём я так долго говорил, за что так упорно ратовал, в чём настойчиво убеждал наших законодателей, наконец услышано на самом высоком уровне и вот-вот будет воплощено в жизнь. И после этого в нашей археологии всё пойдёт совсем по-другому, по-новому. Не то, что сейчас! Дадим этим мерзавцам по рукам так, что у них раз и навсегда пропадёт желание заниматься своими грязными, противозаконными делишками. Сделаем так, что земля будет гореть у них под ногами, и они и думать забудут о том, чтобы таскаться по лесам со своими причиндалами!

 

Последние слова Иван Саныч произнёс на высокой, патетической ноте и почему-то посмотрел при этом, причём крайне недружелюбно, с явной неприязнью, на Юру, по-прежнему стоявшего чуть поодаль в непринуждённой позе и спокойно и безучастно, чуть исподлобья взиравшего на главного археолога. Что-то в нём, по-видимому, не понравилось шефу, – он зыркнул по Юриной фигуре ещё более враждебным, отталкивающим взглядом и, всё более воодушевляясь и распаляясь, продолжил свой темпераментный спич:

– Да, пора, наконец, положить конец этому безобразию. И мы этот конец положим! Чего бы нам это ни стоило. Какие бы усилия ни пришлось для этого приложить. Дело стоит того… Потому что это святое дело! Да, да, святое, я не преувеличиваю. Нужно очистить нашу землю от этих паразитов! И как можно скорее, в предельно сжатые сроки. Время не терпит. Нечего, как это – чего уж там греха таить – водится у нас, раскачиваться, рассусоливать и тянуть чёрт знает сколько. Потому что это преступники! Самые настоящие преступники, с которыми необходимо вести такую же борьбу, как с ворами и убийцами. Чёрные копатели ничем не лучше. В чём-то даже хуже. Они нагло, подло, цинично расхищают наше национальное богатство, наше наследие, наше прошлое! А что может быть дороже этого? Это бесценно!.. А значит, мы должны твёрдо, как скала, встать на защиту нашей истории, наших предков. Не быть Иванами, родства не помнящими. Мы обязаны встать на пути у этих негодяев. Им нужно нанести такой удар, от которого они уже не оправятся. Который похоронит их раз и навсегда, чтобы и духу их больше не было. Тунеядцев уже прижучили, теперь пора взяться за этих прохвостов… Вот так вот!

Иван Саныч перевёл дыхание, отёр со лба выступившие на нём капли пота и вновь обвёл окружающих зорким, пронзительным взором, будто проверяя, какое впечатление произвела на них его речь. И удовлетворённо кивнул, увидев восхищённые лица, льстивые, заискивающие улыбки, широко распахнутые, горевшие верноподданическим энтузиазмом глаза.

И только Рыгорыч несколько портил картину, выглядя резким диссонансом на фоне всеобщего восторга и обожания. Он, как и прежде, был хмур, угрюм, чем-то неудовлетворён, что выражалось в мрачных взглядах, бросавшихся им вокруг, и невнятном сердитом брюзжании, издававшимся им.

Но, вероятно, Рыгорычу отчего-то было разрешено больше, чем остальным, так как его нескрываемое, демонстративное недовольство, которое явно не сошло бы с рук другому, ему дозволялось. Иван Саныч лишь на секунду сдвинул брови, когда его взгляд скользнул по кислой, скривившейся физиономии Рыгорыча, и, очевидно, тут же забыл о нём, как о чём-то незначительном и малоинтересном, что не заслуживает особого внимания.

Затем его светлый, благостный взор опять упал на сгрудившихся в яме практикантов, которые, пользуясь тем, что начальство на время забыло о них, немедленно бросили работу и с интересом наблюдали за происходившим на поверхности земли, балагуря и отпуская солёные остроты. Увидев такую безалаберность и откровенную наглость, попахивавшую явным неуважением к власть предержащим, Иван Саныч вновь вспыхнул, как солома, и взревел громовым голосом:

– Да что ж это такое?! Вы совсем охренели, что ли, бандерлоги? Вообще совесть потеряли? Для вас, гляжу, уже ничего святого в этой жизни нет?.. Я, я сам, собственной персоной, приехал к вам, бездельникам, разоряюсь тут перед вами битый час, учу вас, одноклеточных, уму-разуму… А вы что? Зубы скалите и рожи корчите!.. А ну за работу, мать вашу разэтак! – взвизгнул шеф, покраснев, как помидор, и вылупив налившиеся кровью глаза. – Я с вами нянчиться больше не буду! Раз не понимаете по-хорошему, будет по-плохому. Не хотите работать нормально, будете ишачить из-под палки, как римские рабы. Это я вам обещаю! Лёха, проследишь!

– Слушаюсь, шеф! – вытянувшись по струнке, звонко выкрикнул Лёша, внутренне содрогаясь и трепеща, как лист на ветру, в страхе, как бы вновь возгоревшийся вельможный гнев опять не обратился против него.

Однако его опасения были напрасны. Негодование и ярость Ивана Саныча на этот раз были направлены исключительно против неблагодарных, никчёмных, бесшабашных студентов, почему-то упорно не желавших работать задарма и всеми возможными способами норовивших увильнуть от тяготившей их повинности. Он вопил, брызгал слюной, размахивал руками, топал ногами и бегал по краю раскопа, грозя сжатым кулаком столпившимся внизу «тунеядцам», которые, стиснув зубы, с издевательскими усмешками смотрели на него, спокойно ожидая, когда буря утихнет.

И она действительно вскоре стала утихать. Движения шефа становились всё менее энергичными, голос слабел и всё чаще срывался, яркий кирпично-красный цвет лица бледнел. Какое-то время он ещё продолжал ураганить и метаться туда-сюда, но уже как-то без огонька, будто по инерции. И, наконец, остановился, постоял несколько секунд, будто охваченный внезапным раздумьем, и, тряхнув головой, медленно двинулся сквозь толпу своих приближённых, которые почтительно расступались и давали ему дорогу.

– Ф-фу, устал я сегодня, переутомился, – совсем другим голосом, как будто не своим – негромким, размеренным, спокойным, – говорил он, мимоходом пробегая взглядом по обращённым к нему внимательным, предупредительно улыбавшимся лицам. – Ведь день на ногах, в трудах и заботах. И если б только этот день! Работаю ведь на износ, света божьего не вижу. Верчусь, как белка в колесе. Даже ем на бегу, урывками… И сплю обычно, как простой студент, как и вы все, в палатке, на голой земле, подложив под голову какое-то тряпьё… Потому что я, в отличие от многих других, демократичен, не задираю нос и не отрываюсь от масс. Я вместе со своим народом, я часть его, как говорится, плоть от плоти…

С этими словами, относившимися уже будто не к окружающим, а к самому себе, Иван Саныч приблизился к своей машине, большому чёрному внедорожнику с тонированными стёклами, и коротко скомандовал водителю:

– В гостиницу.

Затем мельком взглянул на трусившего за ним полусогнутого Лёшу и, значительно шевельнув бровью, обронил:

– Смотри мне тут! Чтоб всё было… Ну, короче, ты понял.

– Понял, шеф! – немедленно отозвался Лёша, открыв заднюю дверцу и согнувшись ещё ниже. – Всё будет безупречно, идеально… Вы останетесь довольны мной. Я тут в лепёшку расшибусь…

Иван Саныч, уже явно не слушая его, равнодушно кивнул и, поместив своё увесистое холёное тело на мягкое кожаное сиденье, небрежно махнул верному слуге рукой. Тот, воскликнув: «До свиданья, шеф! Счастливого пути!», захлопнул дверцу. Машина тут же тронулась с места и, понемногу набирая ход и чуть покачиваясь на ухабах, покатилась по длинной, убегавшей вдаль и затем углублявшейся в лес просёлочной дороге. И всё то время, пока она была в поле зрения, Лёша глядел ей вслед влюблёнными, радостно поблёскивавшими глазами и делал рукой плавные, размашистые прощальные движения.

После отъезда высокого гостя ещё некоторое время сохранялась напряжённая, гнетущая атмосфера, точно после стремительно пронёсшегося разрушительного смерча. Все говорили полушёпотом, насторожённо оглядываясь, словно опасаясь, что их кто-то может подслушать. И даже движения у всех поначалу были какие-то скованные, несмелые, заторможенные. Настолько велики были авторитет и значение уехавшего вельможи, что даже теперь его незримое присутствие как будто ощущалось всеми. В тускневшем, пронизанном косыми лучами вечернего солнца воздухе словно бы всё ещё носилась его крупная мясистая физиономия с выпученными глазами и разинутым ртом, а в ушах по-прежнему стоял его резкий, крикливый, громогласный баритон.

И лишь спустя какое-то время люди стали оттаивать и приходить в себя. Снова то тут, то там зазвучал оживлённый говор, а затем и смех. Злопамятные студенты, и не только, стали сбиваться в стайки и горячо обсуждать всё бывшее только что, крайне непочтительно пародируя и передразнивая посетившее их и устроившее им взбучку значительное лицо, причём делали это порой довольно правдоподобно, так, что получалось почти неотличимо от оригинала.

И, как ни странно, верный Лёша, «око государево», обязанный вроде бы немедленно и жёстко пресечь это безобразие, казался совершенно безучастен к происходившему, был словно глух и слеп и сам только что не участвовал в этом.

И только восторженный и глупый Владик, вылезший наконец из раскопа с натруженными, кое-где стёртыми до крови руками, которых он после двух часов беспрерывной напряжённой работы почти не чувствовал, бродил, пошатываясь от усталости, по лагерю и с изумлённым, недоумевающим видом слушал, как все без исключения только и делают, что на все лады высмеивают, вышучивают, поносят, чуть ли не с грязью смешивают глубоко, искренне, истово уважаемого и почитаемого им Ивана Саныча.

Не примкнул к общему веселью – правда, по другой причине – и Юра. Ему были одинаково безразличны – а порой и отвратительны – не только бушевавший тут недавно сановный хам и его подобострастно-молчаливое окружение, но и те, кто в его присутствии не смели и пикнуть, стояли, уткнув глаза в землю, а теперь, когда опасность миновала, вдруг осмелели и развернулись вовсю.

Так же равнодушен и отстранён от всего вокруг был водитель «пазика» – апатичный, замкнутый мужик со скучающим, непроницаемым выражением лица, стоявший возле своей машины и куривший цигарку, крепкий запах которой разносился далеко окрест. Заметив его и вспомнив, что его зовут Палыч, Юра понял, что это именно то, что нужно было ему и Паше, и решил поговорить с водилой. Но, подойдя к нему и поздоровавшись, не сразу перешёл к делу, а не смог хотя бы вскользь не затронуть происшедшее только что у них на глазах.

– А это кто ж такой? – спросил Юра, мотнув головой в ту сторону, куда укатило на своём шикарном авто высокое начальство. – Важный такой. Переполошил тут всех, распёк…

Водитель, по-прежнему с бесстрастной миной на лице, выпустил дым изо рта, плюнул сквозь зубы и, мельком взглянув на Юру, проскрипел:

– Да этот, самый главный тут у них… Вот не помню точно, как его, беса, кличут? – Водила закатил глаза кверху и задумался, припоминая. – То ли Дерзкий, то ли Мерзкий… Да, вроде как-то так.

Юра качнул головой и задал вопрос, занимавший его гораздо больше, чем фамилия уехавшего владыки археологов:

– Вы, я слышал, завтра в город собираетесь?

Палыч кивнул и, в очередной раз затянувшись, хрипло раскашлялся.

Юра подождал, пока он прокашляется, и снова спросил:

– Подбросите нас с товарищем?

Водила скользнул по нему красными, слезившимися от едкого дыма глазами и опять кивнул.

– Добро.

Быстро и успешно уладив этот вопрос, Юра поспешил отойти от окутанного смрадными, тошнотворными клубами шофёра, так как почувствовал, что от этого ядрёного самосада у него начинает кружиться голова.

В лагере всё было так же, как и минувшим вечером, – загорелись костры, вокруг них разместились шумные компании, стоял бесконечный, несмолкаемый гомон и разноголосица. И Юра повёл себя так же, как накануне: ни на кого не глядя, ничего не замечая, задумчивый и замкнувшийся в себе, он проследовал в свою палатку, намереваясь поскорее заснуть и хотя бы на время сна забыть обо всём, что тревожило и не давало ему покоя наяву.

Но, очутившись в палатке, он, несмотря на царивший в ней мрак, сразу же определил, что здесь есть ещё кто-то. И этот кто-то явно не Паша. Юра потянулся было за фонариком, однако его остановил тихий, мягкий женский голос:

– Не надо. Это я.

Юра замер. Сердце его забилось сильнее. Он медлил, не решаясь двинуться с места.

– Надеюсь, ты не против, что я забралась к тебе без спросу? – вновь прозвучал в темноте голос невидимой гостьи, в котором слышалась едва уловимая усмешка. – У тебя здесь так уютно…

Юра всё стоял на месте, точно колеблясь. Хотя прекрасно понимал, что колебания в данном случае совершенно неуместны.

– Ну что же ты? – в голосе девушки прозвучали на этот раз лёгкое нетерпение и призыв. – Смелее, сталкер! Это не страшно…

Его губы тронула кривая улыбка. В висках застучала кровь. Он глубоко вздохнул, тряхнул головой и шагнул вперёд.

X

Автомобиль медленно двигался по узкой, неровной лесной дороге, стиснутой с обеих сторон плотными чёрными зарослями. Жёлтый бледноватый свет фар выхватывал из темноты то корявый приземистый куст, вылезший почти на самую дорогу и путавшийся под колёсами, то длинную, опушённую густой хвоей еловую ветвь, мягко, с тихим шуршанием касавшуюся поверхности проезжавшей машины, то мощный кряжистый ствол, временами возникавший на поворотах и проплывавший у самых окон. Но за пределами этого рассеянного, метавшегося при движении из стороны в сторону освещения царил глубокий, непроглядный мрак, который не в силах была одолеть висевшая в небесной выси холодная серебристая луна, скудно мерцавшая своим призрачным, заимствованным светом.

 

Иван Саныч, вальяжно развалясь на заднем сиденье, раз за разом припоминал недавнюю сцену, произнесённые им речи, его, услышанный всеми, разговор с Сергеем Николаичем, всеобщий восторг, восхищение, умиление, ужас – все те многообразные, смешанные чувства, которые он привык вызывать у окружающих. И чем дольше он думал об этом, тем шире растекалась по его лицу удовлетворённая, высокомерная улыбка, тем сильнее распирало его довольство собой, гордость за себя и свои достижения, за всё то, чего он добился в жизни и чего ещё намеревался добиться. Потому что его планы на будущее были весьма обширны и амбициозны, практически безграничны. Он был не из тех людей, которые останавливаются на достигнутом, складывают руки и текут по течению, отдавшись на волю неверного, изменчивого случая. Иван Саныч привык быть хозяином своей судьбы, он всегда шёл вперёд и только вперёд, не задерживаясь, не сворачивая с заранее определённого, точно просчитанного прямого и единственно верного пути, не задумываясь, не сомневаясь и не колеблясь, отчётливо видя перед собой заветную, вдохновлявшую его цель, ради которой стоило постараться, поизворачиваться, попотеть. Он сделал себя сам, самостоятельно, без всякой поддержки и протекции, исключительно благодаря своим способностям, талантам, бешеной энергии, железной воле и невероятному честолюбию поднялся по карьерной лестнице до самых вершин власти, до научного, а затем и политического Олимпа. И не было во всём мире той силы, которая способна была бы сбросить его с этих сверкающих, головокружительных высот, на которых он утвердился всерьёз и надолго, где он чувствовал себя спокойно, уверенно и комфортно, где он был свой, такой же, как и все прочие, обитавшие там…

Машину вдруг сильно тряхнуло на ухабе, и замечтавшийся, ушедший в свои сладкие думы Иван Саныч, потеряв равновесие, завалился набок. Выпрямившись, он сердито буркнул в спину водителю:

– Нельзя ли поосторожнее? Не дрова везёшь.

– Простите, шеф! – попытался оправдаться шофёр. – Дорога отвратительная. Сам не вижу, куда еду…

– Ладно, поговори мне ещё! – оборвал его начальник, хмуря брови и кривя рот. – За дорогой лучше следи, шляпа.

Вновь удобно устроившись на сиденье, Иван Саныч попытался опять отдаться приятным, гревшим ему душу раздумьям, однако снова настроиться на эту волну уже не сумел. По-видимому, произошёл какой-то сбой в системе, и вместо позитивных, духоподъёмных размышлений в голову ему полезла всякая дрянь – воспоминания о промахах, неудачах, оплошностях, провалах, которые хотя и не в очень большом количестве, но всё же имели место и в его в целом на редкость благополучной, состоявшейся жизни, образуя редкие тёмные пятна на общем светлом, сияющем фоне. И вот теперь по вине растяпы водителя именно эти безобразные чёрные кляксы совершенно неожиданно, не считаясь с его волей, выступили на первый план и живо напомнили ему те малоприятные, порой критические моменты его жизни, о которых он предпочёл бы забыть. Те моменты, когда над его головой собирались тучи, когда всё висело на волоске, когда его карьера, такая успешная, стремительная, блестящая, вызывавшая у всех знавших его восхищение и зависть, могла оборваться в одно мгновение, а он – оказаться на самом дне, на обочине, жалких задворках жизни, в вечной тени, в тоске и отчаянии…

Тут Иван Саныч, точно стряхивая с себя эти мрачные, депрессивные думы – в общем-то совершенно не свойственные ему и посещавшие его лишь изредка и на очень короткое время, как будто случайно, – мотнул головой, испустил глубокий вздох и огляделся вокруг. На его красных, мясистых, плотоядных губах снова заиграла самодовольная, победительная улыбка. Нет, это вздор! Это невозможно. Этого никогда не случится. Пусть бездари и неудачники прозябают на периферии жизни, в безвестности и убожестве, хныкая и жалуясь на свои беды, в которых они сами же и виноваты, и в бессильной злобе осуждая и проклиная весь мир. А он-то совсем другой! Он привык к победам, достижениям, успехам, триумфам. Эта вечная, непрекращающаяся погоня за удачей возбуждает и пьянит его, а временные трудности и препятствия, порой возникающие на пути, лишь раззадоривают и закаляют его, умножают его энергию, усиливают напор, делают его ещё сильнее, агрессивнее, беспощаднее к себе и к другим. И эта бешеная гонка, это постоянное преодоление, ожесточённая, звериная борьба за существование и за место под солнцем, очевидно, будут продолжаться до самого его конца, до последнего его вздоха, до тех пор, пока в нём теплится жизнь. Потому что иначе он жить не может и не хочет, жизнь без успеха, власти и величия ему не нужна, жизнь без всего этого лишена всякого смысла, пуста, скучна и уныла. А он привык жить ярко, широко, роскошно, и жить иначе не согласится ни за что, и никогда не свернёт со своего – единственно правильного и возможного для него – пути…

И снова раздумья шефа были внезапно прерваны. На этот раз тем, что машина вдруг прекратила своё и без того совсем неспешное движение и остановилась. Иван Саныч, вынужденный отвлечься от своих дум, нахмурился и недовольным тоном спросил:

– Ну что там у тебя опять такое?

Водитель несколько секунд не отвечал, напряжённо всматриваясь вперёд, на расстилавшееся перед автомобилем туманное световое пятно, с трудом рассеивавшее подступавший со всех сторон мрак. Потом обернулся к начальнику и не совсем твёрдо произнёс:

– Нам что-то перегородило дорогу.

Иван Саныч фыркнул.

– Что именно?

Шофёр помялся, снова пристально вгляделся в лобовое стекло, озарённое блёклым отсветом фар, и не очень уверенно протянул:

– Да вроде как бревно какое-то… Взглянуть бы надо.

Иван Саныч сдвинул брови и резко, отрывисто рыкнул:

– Так посмотри, едрить твою мать! Или я, по-твоему, должен это делать?

– Нет, конечно, – глухо, в нос, пробормотал водила. – Сейчас я посмотрю, шеф.

Он вылез из машины, а хозяин, глядя ему вслед, покачивал головой и возмущённо шептал:

– Ну что за народ! Ни на что сами не способны. Шагу не могут ступить без указания сверху. Как дети малые, ей-богу!..

И, вновь попытавшись отдаться своим мыслям, он откинулся на спинку сиденья и продолжил уже про себя: «Нет, не дорос ещё наш народ до демократии. Ох, не дорос! Пока что явно нуждается в опеке и мудром руководстве. И мы это руководство ему обеспечим. Пока хватит наших сил… Дисциплина и ещё раз дисциплина!» – произнёс он свою любимую фразу, которую повторял много раз в публичных выступлениях, с высоких трибун и в приватных, неформальных разговорах. – «Причём жесточайшая. Это основа основ, фундамент нашего государства. Альфа и омега! Без этого нельзя. Без этого пропадём, загубим страну…»

Размышления государственного человека были прерваны вернувшимся шофёром, который заглянул в салон и с сокрушённым видом пробормотал:

– Шеф, там это, значит… дерево упало на дорогу… Аккурат посерёдке легло. Никак его, заразу, не объедешь.

Иван Саныч чертыхнулся и уставил на водилу широко раскрытые, округлившиеся глаза.

– Так убери его к чёртовой матери! Чего ты ждёшь? И шевелись давай! Мне время дорого, некогда тут торчать.

Водитель горестно вздохнул и замотал головой.

– Так ствол здоровый, толстый! Мне одному его не сдвинуть. Никак! Я и так и эдак попробовал – нет, не поддаётся, стерва. Лежит, как влитой!.. Вот коли б мы вдвоём…

Иван Саныч насупился и процедил сквозь зубы:

– Твою мать!..

Его охватило сомнение: прилично ли будет ему, профессору, академику, депутату, гордости и славе отечественной науки и политики, вместе с каким-то шоферюгой тягать бревно на пустынной лесной дороге? Как это будет выглядеть со стороны? Очевидно, не очень презентабельно. Благо хоть, никто не увидит…

Он подумал было позвонить Лёше, чтобы тот прислал на выручку пару-тройку «бандерлогов», но тут же отказался от этой идеи – они отъехали от лагеря слишком далеко, и помощи пришлось бы ждать чересчур долго. А ему не терпелось поскорее оказаться в своём номере, сходить в душ, поужинать, выпить рюмочку хорошего армянского коньяка и упокоить своё утомлённое после долгого, напряжённого дня тело в мягкой тёплой постели. Но на дороге ко всему этому лежало это проклятое дерево, будто нарочно свалившееся именно на пути его следования… И Иван Саныч, поняв, что у него нет другого выхода, тяжко вздохнул, проворчал глухое ругательство и, бросив на смущённого водилу злобный взгляд, выбрался из машины.

Рейтинг@Mail.ru