Логово зверя

Михаил Широкий
Логово зверя

А в это самое время по глухой лесной тропинке в противоположном направлении, не чуя под собой ног, не разбирая дороги, нёсся, как метеор, Лёша. Чуть ли не единственный из обитателей лагеря, кто, несмотря на охвативший его, как и всех остальных, лютый, панический, непередаваемый ужас, не поддался ему безраздельно, не утратил рассудка, сохранил остатки самообладания, сумел взять себя в руки и, вовремя сориентировавшись, первым пустился наутёк. Совершенно забыв при этом о первокурсниках, вверенных его попечениям, о друзьях-приятелях, с которыми он ежевечерне напивался до самозабвения и полной потери человеческого образа, о миниатюрной белокурой Наташе, в которую, как ему казалось ещё пару часов назад, он был влюблён без памяти. Забыв обо всём на свете, кроме себя и своей жизни, ради сохранения которой Лёша, не задумываясь и не колеблясь, бросил бы в беде даже родную мать. Сейчас в его мире присутствовали только два существа: он сам и загадочное и жуткое нечто, порождение ночного мрака, выползшее из каких-то неведомых чёрных глубин на погибель всему живому.

Но только не ему. Только не ему! Потому что он умнее, изворотливее, смекалистее, ловчее, оборотистее остальных. Он во всём, абсолютно во всём лучше других! Он кого угодно облапошит, объегорит, обведёт вокруг пальца. Кому угодно напустит пыли в глаза. Его так просто, голыми руками не возьмёшь. Недаром же его отметил, выделил среди множества других, возвысил и приблизил к себе сам Иван Саныч. Это кое-что да значит! Ведь Иван Саныч удивительно прозорлив и разбирается в людях как никто другой, видит их буквально насквозь. Кто и что из себя представляет, кто чего стоит. Иван Саныч в этом отношении, как, впрочем, и во всех остальных, безошибочен и непогрешим. И это его прекрасное качество, качество настоящего учёного, прирождённого руководителя и просто великого человека, в очередной раз блестяще подтвердилось несколько лет назад, когда он из серой, безликой студенческой массы выбрал его – именно его, скромного, неприметного, неказистого Лёшу! – разглядев заложенный в нём потенциал и сделав его своим главным учеником, помощником, наперсником, поверенным тайн, почти другом…

Всё это молнией проносилось в его разгорячённой голове, пока он мчался по пустынной лесной тропе. Мчался всё дальше и дальше, не уставая, не замедляя бега, не глядя по сторонам и не озираясь назад, боясь увидеть там то, от чего у него, – он не сомневался в этом, – разорвалось бы сердце. А потому, свято веря в свою счастливую звезду, столкнувшую его в своё время с покровителем и благодетелем Иваном Санычем, а только что уберёгшую его от огня и – что было страшнее любого, самого яростного и жгучего пламени – от железных лап косматого чёрного монстра, при мысли о котором у Лёши темнело в глазах и ум заходил за разум, – он нёсся вперёд как спринтер, сам невольно поражаясь той невероятной скорости, которую он умудрился развить под действием смертельного, никогда ещё не испытанного им в жизни страха. Ветер свистел у него в ушах, как будто издалека доносился до него продолжавший рокотать гром, а вспыхивавшие молнии озаряли призрачным голубоватым светом лес, позволяя на долю секунды разглядеть его объятую кромешной тьмой глубь.

Неизвестно, сколько бы ещё смог пробежать в таком сумасшедшем темпе неутомимый Лёша, если бы не увидел вдруг впереди перегородивший дорогу толстый ствол дерева и стоявший перед ним автомобиль. Лёша, удивлённый и встревоженный, стал непроизвольно сбавлять скорость и, приблизившись к машине, перешёл на шаг и, наконец, остановился. Некоторое время, тяжело, точно загнанная лошадь, дыша и с трудом стоя на трясущихся и подгибавшихся от изнеможения ногах, он округлившимися, недоумевающими глазами, поворачивая голову туда-сюда, осматривал простёршуюся поперёк дороги сосну, замерший перед ней и освещавший её ярким белесым сиянием своих фар внедорожник с выломанной задней дверцей, в котором Лёша признал «ниссан» своего шефа, смутно желтевшую волнистую песчаную дорогу, истоптанную чьими-то громадными следами.

Немного отдышавшись и придя в себя после своего бешеного кросса, Лёша бросил кругом более спокойный и вменяемый взгляд. Ещё раз внимательно осмотрел дерево, будто нарочно загородившее дорогу так, чтобы по ней никак нельзя было проехать. Потом ещё пристальнее оглядел авто шефа и даже заглянул внутрь через отверстие, образовавшееся на месте вырванной дверцы, которая валялась поблизости. Лицо его выражало растерянность и изумление. Он ума не мог приложить, что здесь произошло, куда подевались Иван Саныч и его водитель, что с ними стряслось? Но после того, что случилось с ним самим и со всем находившимся под его начальством лагерем, мысли и предположения в его голове роились самые скверные. И они стали ещё более явными и правдоподобными, когда он принялся изучать ещё раньше замеченные им на песке отпечатки чьих-то огромных ступней. Не отрывая от них хмурого, напряжённого взора, он медленно последовал по направлению движения того, кому они принадлежали. Потом кинул беглый взгляд вперёд…

И остолбенел. А затем отшатнулся, будто получив мощный удар в грудь. Чуть поодаль, в нескольких метрах от машины, на краю дороги лежало мёртвое тело. Да, именно мёртвое, по этому поводу у него не возникло ни малейших сомнений. В такой позе – застылой, окоченелой, не совсем естественной – может лежать только труп. Даже в совершенно бесчувственном и недвижимом теле обычно улавливается едва различимое биение жизни. Здесь же жизни больше не было. От этого тела веяло могильным холодом.

Лёше стало не по себе. При виде этого скорченного, уткнувшегося в землю покойника он почему-то ощутил едва ли не больший страх, чем незадолго до этого, когда он нёсся, как на крыльях, через дремучий ночной бор, спасаясь от неведомого чудовища, учинившего кровавый погром в его лагере. И он догадывался, почему теперь ему страшнее. Едва увидев скрюченное, покрытое дорожной пылью и запятнанное кровью мёртвое тело, он сразу же понял, кому оно принадлежит. А когда он, желая удостовериться окончательно, пересилил себя и сделал ещё несколько шагов вперёд, у него исчезли последние сомнения по этому поводу. Он узнал шикарные, стоившие баснословных денег лёгкие летние туфли из крокодиловой кожи. Туфли шефа! Хотя они и потемнели от грязи и потеряли свой первоначальный вид, Лёша всё равно узнал бы их из тысячи. Очень уж часто он видел их, а особенно пристально разглядывал их накануне вечером, в те малоприятные для него мгновения, когда начальник распекал его, а он, сжавшись и повесив нос, рыскал глазами по земле. И – где-то в самом отдалённом и потаённом уголке души – мечтал, что когда-нибудь и у него будут такие же туфли. И он точно так же будет распекать, грозить, метать громы и молнии, и ему будут внимать, понурив головы и не смея поднять глаз.

И вот теперь счастливый и могущественный обладатель чудо-туфлей, тот, кем Лёша – да и не он один – восхищался, перед кем благоговел и трепетал, на кого едва не молился, кому стремился подражать во всём, вплоть до мелочей, лежал у его ног в луже собственной крови, уже застывшей и впитавшейся в землю. Ещё недавно такой большой, объёмистый, грузный, с округлым брюшком и полнокровным мясистым лицом, он вдруг весь как-то съёжился, умалился, усох. От него словно осталась только половина.

Лёша стоял над своим шефом – или, вернее, над тем, что от него осталось – с ошеломлённым и смятенным видом. Случившееся никак не укладывалось у него в голове. Это было выше его разумения. Неужели такое величие, выше которого он не в состоянии был и вообразить себе, могло рухнуть так стремительно и катастрофически? Ведь не было в мире человеческой силы, – Лёша был убеждён в этом твёрже, чем кто бы то ни было, – которая сумела бы сокрушить это величие? А раз такая сила всё-таки нашлась, значит, она явно не человеческая. Тогда какая же она? Откуда она взялась?..

Выведенный из задумчивости очередным, более мощным и раскатистым ударом грома, Лёша с усилием оторвал растерянный, одичалый взгляд от мертвеца и поднял его кверху, на затянутое сумрачной мутью небо. На его распалённое – и одновременно мертвенно бледное – лицо упало несколько холодных капель. Он медленно провёл рукой по глазам и мотнул головой, будто стряхивая с себя оцепенение, опасливо огляделся кругом и, ни разу больше не взглянув на покойного начальника, точно мгновенно позабыв о нём, тронулся с места. Перелез через заградившее путь дерево и двинулся, понемногу ускоряя шаг, в прежнем направлении, по извилистой, усыпанной ветками, листьями и хвоей лесной дороге.

XIII

«Пазик» лежал на боку, слегка дымясь и продолжая издавать недовольные ворчащие звуки. Которые, однако, вскоре стихли, сменившись ворчаньем, оханьем и стонами его пассажиров, за минуту до этого кое-как выбравшихся из перевёрнутой машины и теперь внимательно оглядывавших себя в поисках возможных повреждений. К счастью, таковых, если не считать нескольких царапин и ссадин, не обнаружилось. Все трое отделались сравнительно легко. Больше всех пострадал Паша: в момент аварии он знатно приложился лбом к чему-то очень твёрдому, и теперь на лбу у него прямо на глазах росла и наливалась крупная, величиной с грецкий орех, лиловая шишка. Паша беспрерывно ощупывал её, закатывал глаза, будто мог увидеть её, и с удручённым видом вздыхал и приговаривал:

– От же ж мать твою!.. Вот же угораздило!.. Чуть насмерть не убился…

Его причитания надоели Юре, и без того раздражённому и взвинченному всем происшедшим, и он сердито прикрикнул на него:

– Да заткнись ты! И без твоего нытья тошно.

Паша не остался в долгу. Не переставая, как некую драгоценность, щупать свою шишку, становившуюся всё больше, он метнул на приятеля возмущённый взгляд и брюзгливо протянул:

– А-а кому-то надо было бы поаккуратнее вести машину, а не лететь сломя голову. И не калечить людей!

Юра хотел ответить ещё резче, но пересилил себя и прикусил язык. В Пашиных словах была доля правды. Стремясь как можно скорее и дальше убраться от настигавшей их страшной угрозы, он разогнал «пазик» до максимально возможной для того скорости, что, учитывая характер местности, было не совсем безопасно. Причём продолжал гнать даже тогда, когда они удалились от лагеря на достаточно приличное расстояние и непосредственная опасность, грозившая им, вроде бы миновала. Но он был слишком взбудоражен всем случившимся только что; ему казалось, что опасность всё ещё близка, что смерть продолжает витать над ними, что она всё ещё у них за спиной, и, чтобы избежать её, надо нестись всё дальше и дальше от злосчастной археологической стоянки, ставшей могилой для своих весёлых и беспечных обитателей. И он нёсся, невзирая на то, что дорога, и до того не слишком подходящая для быстрой езды, вскоре стала совершенно непроезжей, развороченной и изрытой такими глубокими ямами, словно это были воронки от разорвавшихся снарядов.

 

В конце концов правое переднее колесо попало в одну из таких рытвин, машину резко качнуло, перед глазами у Юры всё опрокинулось и стремительно метнулось в сторону. Он услышал пронзительный Маринин крик, режущий уши металлический скрежет и лязг. Его тело, вдруг точно переставшее принадлежать ему, сорвалось с места и будто провалилось куда-то…

Не желая пререкаться с товарищем, Юра обернулся к Марине и, окинув её взглядом с головы до ног, спросил:

– Как ты? Цела?

Марина, отряхиваясь и прибирая разметавшиеся волосы, ответила ему хмурым взором и скупо обронила:

– Цела.

Наступило несколько неловкое молчание. Все трое были как будто недовольны друг другом и старались не смотреть один на другого, а если и смотрели, то искоса или исподлобья. Вместо этого озирались по сторонам, оглядывая густевшие вокруг ярко-зелёные заросли, вздымавшиеся кверху стройные могучие сосны и раскинувшиеся вширь пушистые разлапистые ели, между которыми изредка белели тонкие берёзки и упирался едва ли не в самое небо необъятной раскидистой кроной громадный кряжистый дуб со стволом в несколько обхватов, стоявший тут, наверное, с незапамятных времён. И всё это озарялось тусклым предутренним полусветом, ещё пронизанным и разбавленным ночными тенями, которые не спешили рассеиваться, будто насильно удерживаемые в воздухе низко нависшими над лесом плотными сизыми облаками, периодически исторгавшими из себя мелкую серую морось.

Прервала затянувшееся безмолвие Марина, до этого несколько минут смотревшая куда-то вдаль и, судя по её напряжённому, замкнутому лицу, усиленно думавшая о чём-то. Затем, сверкнув глазами и мотнув головой, она приступила к Юре и, взглянув на него в упор, твёрдо, подчёркивая каждое слово, спросила:

– Что это было?

Юра, не в силах выдержать её пристального, испытующего взгляда, опустил глаза и пробормотал:

– О чём ты? Я знаю не больше, чем ты…

– Хватит придуриваться, Юра! – оборвала его Марина, возвысив голос и сделав нетерпеливый жест. – Всё ты отлично знаешь. Вы оба знаете… Не зря же ты расспрашивал меня там, на берегу… И к Владику ты приставал с теми же вопросами, он рассказал нам с девочками…

– Трепло этот ваш Владик, – подал голос Паша, тряся головой и скорчив неприязненную гримасу. – И вообще придурок какой-то. Откуда только берутся такие?..

– И Катя, когда тонула, видела кого-то за рекой, – не обратив на Пашу внимания, продолжала Марина, не спуская с Юры острого, пронизывающего взора, который он безуспешно пытался избежать. – Она ведь видела его, это чудище? Так ведь, да?.. И вы, вероятно, видели его где-то там, в лесу, перед тем как прийти к нам… Ведь так? Ну, отвечай!

Юра, поняв, что запираться бессмысленно, поднял на неё глаза и, помедлив ещё чуть-чуть, вполголоса, делая паузы между фразами, произнёс:

– Да… Мы видели его в лесу… Случайно набрели на его логово…       Марина чуть изменилась в лице и, взмахнув ресницами, тихим, замирающим голосом спросила:

– И кто же это?

Юра повёл плечами.

– Вот уж этого не знаю. И не стремлюсь особенно узнать… Единственное моё желание – быть от него как можно дальше…

– А ещё лучше – добраться поскорее до дома! – вставил Паша, угрюмо взирая в затянутую предрассветной дымкой лесную даль. – Эта экспедиция с самого начала пошла как-то не так. Не в добрый час, видать, началась… Но я это предвидел! Мне перед выходом всю ночь снилась какая-то гадость… даже вспоминать противно…

Юра и Марина вновь оставили без внимания Пашины замечания. Они серьёзно и сосредоточенно смотрели друг на друга и, точно угадывая мысли один одного, едва заметно покачивали головами. Потом Марина отвела взгляд, сделала несколько шагов в сторону и взглянула в направлении громоздившегося поодаль гигантского дуба, казалось, подпиравшего своей пышной вершиной облепившие небо мутные, набрякшие влагой тучи. Некоторое время она молчала, не сводя глаз с исполинского дерева, о возрасте которого можно было только гадать, и точно дивясь его циклопическим размерам.

Однако вовсе не дуб-великан занимал её мысли. Когда через пару минут она обернулась и снова взглянула на Юру, в глазах у неё стояли слёзы, а голос, когда она заговорила, дрожал и обрывался:

– Он убил Янину… – вымолвила она чуть слышно, едва шевеля белыми, бескровными губами. – Может быть, и других девочек… А ведь и я могла бы лежать сейчас там… – прибавила она уже почти беззвучно, и две прозрачные слезинки, выкатившись из её затуманенных глаз, медленно поползли по осунувшимся щекам.

Юра молчал, не находя нужных слов. Недавняя горячка и возбуждение всё ещё давали о себе знать – по его телу порой пробегала дрожь, взгляд насторожённо блуждал вокруг, реагируя на малейшее движение или шорох. Тревога по-прежнему не оставляла его. Он уже слишком хорошо представлял грозившую им опасность, чтобы недооценивать её. Дальность расстояния, на которое они успели отъехать от лагеря, отнюдь не успокаивала его. Он догадывался – и у него были для этого очень веские основания, – что грозный и страшный хозяин пущи, если только пожелает, может настигнуть их где угодно. Во всяком случае, до тех пор, пока они находятся в его владениях. А значит, нужно во что бы то ни стало покинуть их. Причём как можно скорее, не тратя времени на бесплодные сожаления и пустые разговоры, которыми никого не утешишь, никому не поможешь, никого не воскресишь.

Но трудно было заставить рассуждать трезво и рационально Марину, которая была настолько потрясена и подавлена всем увиденным и пережитым, что никак не могла прийти в себя и, бледная, дрожащая, с исказившимся лицом и мутноватым, бродящим взором, лишь повторяла прерывистым, задыхающимся полушёпотом:

– Что же это? Что это такое?.. За что?.. Ведь мы не сделали никому ничего плохого… За что же это нам? За какие грехи?..

Она остановилась на мгновение и, вновь остановив увлажнённые, подёрнутые лёгкой дымкой глаза на Юре, произнесла с нажимом, почти с ожесточением в голосе:

– И зачем вы только пришли к нам? С вашим появлением и началось всё это… Вы привели с собой смерть!

Юра опять промолчал. Лишь шевельнул бровью. И обменялся с Пашей долгим, выразительным взглядом.

Марина же, тряхнув волосами и смахнув слёзы с глаз, с решительным видом подошла к Юре и, упёршись в него колючим, требовательным взором, коротко приказала:

– Расскажи мне всё!

Юра, сразу же уяснив, что медлить не стоит, кивнул и поначалу медленно и вяло, будто через силу, немного путаясь и с трудом выговаривая слова, затем, по мере того как странные и пугающие события последних дней одно за другим всплывали в его памяти, словно озаряемые ярким светом, всё более толково и связно, а под конец даже с некоторым увлечением и жаром поведал обо всём, что случилось с ним и Пашей во время их не слишком удачного путешествия в поисках заброшенного бункера, о котором после всего происшедшего они уже и думать забыли. Описал встречу с полуголой невменяемой девицей, растерзанной и окровавленной, бормотавшей какой-то чудной и зловещий бред, рёв зверя, донёсшийся ночью из чащи, стремглав промчавшегося мимо них испуганного чем-то, точно взбесившегося лося и, наконец, уединённый бревенчатый дом на заросшей цветами поляне, где они очень некстати решили переночевать и где увидели такое, от чего едва унесли ноги. Но, как выяснилось вскоре, это было только начало…

– Поверь, нам и в голову не могло прийти, что всё так закончится, – сказал Юра в заключение, уже не избегая Марининого взгляда, а спокойно и открыто глядя в её неотступно устремлённые на него проницательные серо-голубые глаза. – Что он пойдёт за нами, что найдёт нас и устроит… всё это… – тут его голос дрогнул, а лицо насупилось и помрачнело.

Марина стояла задумавшись. Слёз в её глазах уже не было, остались лишь едва уловимые следы на щеках от двух просохших слезинок. Она хмурила брови и слегка морщила лоб. Ненадолго отведя взгляд от Юры, опять посмотрела на него и отрывисто спросила:

– Кто он, по-твоему?

Юра замешкался с ответом, и за него высказался Паша, снова выдвинув уже озвученную им недавно версию:

– Снежный человек, естественно! Я вон уже говорил Юрику… Все приметы совпадают: с виду обезьяна, но ходит на двух ногах, рост два с лишним метра, силища невероятная… Типичный йети! Какие тут могут быть сомнения?

На этот раз Марина не осталась равнодушной к Пашиным словам. Она бросила на него раздумчивый взгляд, а затем вопросительный и испытующий – на Юру.

– Ты тоже так думаешь?

Тот лишь пожал плечами.

– Не знаю. Я не знаю, что и думать… Это выше моего понимания. И, похоже, человеческого понимания вообще… Знаю только, – примолвил он, понизив голос и немного склонив голову, – что так страшно мне не было никогда. За всю мою жизнь… И, наверно, уже не будет…

Марина, чуть прищурясь, повела глазами вокруг и согласно кивнула.

– Мне тоже.

Затем, словно одушевлённая какой-то новой мыслью, она приблизилась к Юре вплотную, положила руку ему на плечо и заглянула в его глаза.

– Ты спас меня, – вполголоса, с придыханием сказала она. – Я не забуду этого. Что бы ни случилось дальше…

– Этого ты могла бы и не говорить, – произнёс он, неотрывно глядя в глубокую, мерцающую лазурь её глаз. – Разве могло быть иначе?..

Она чуть-чуть, краешками губ, улыбнулась и снова тряхнула пышной копной своих золотистых, будто сияющих волос.

Юра не мог отвести от неё глаз. Он любовался ею. У него спирало дыхание. Так долго сотрясавшая его дрожь страха и нервного возбуждения уступила место совсем другой дрожи…

– Я, конечно, дико извиняюсь, – донёсся до них, будто издалека, ворчливо-насмешливый Пашин голос. – Я очень понимаю и где-то разделяю ваши чувства – сам был молодым, знаю, – но, мне кажется, не совсем подходящее время сейчас… Да и дождь, того и гляди, пойдёт, – заметил он, боднув головой на затянутый тучами промозглый небосвод, с которого всё чаще падали крупные холодные капли.

Юра и Марина, точно смутившись, отстранились друг от друга и тоже поглядели на небо.

– Да, надо идти, – переведя дух, сказал Юра. – Хотя не вполне понятно куда. Опять наугад…

– А чего тут думать-то? – проговорил Паша, небрежно махнув рукой. – Дорога перед нами. Хотя и не совсем ровная. Куда-нибудь да выведет в конце концов.

Юра взглянул на убегавшую вдаль и терявшуюся за деревьями извилистую, прихотливую дорогу, изрытую бесчисленными рытвинами и ямами, из-за одной из которых так внезапно и жёстко закончилась их стремительная поездка на «пазике», лежавшем теперь на боку среди поломанных кустов и смятой травы. Предложить другой вариант он не мог, – ничего не приходило в голову, занятую какими-то совершенно посторонними, несвоевременными, не идущими к делу мыслями, связанными почти исключительно с Мариной. А потому, переведя на неё внимательный, многозначительный взгляд и взяв её за руку, он утвердительно кивнул и промолвил:

– Да, пойдём.

Следующий час-полтора они двигались по лесной дороге, то и дело огибая попеременно попадавшиеся им на пути бугры и впадины, поглядывая на чреватое дождём облачное, будто задымленное небо, с которого продолжала сеяться противная холодная морось, и по сторонам, на подступавшие к самой дороге, точно стискивавшие её густые заросли, становившиеся чем дальше, тем плотнее и непрогляднее. В результате через какое-то время путники шли уже почти в полумраке, как если бы наступил вечер и сгущались сумерки, в то время как на самом деле стояло раннее утро. Дорога понемногу сужалась, постепенно превращаясь в тропу, делалась ещё более неровной и ухабистой, полузаросшей травой, а местами и кустарником; периодически то с одной, то с другой стороны, словно преграждая путь, высовывалась длинная ветка или еловая лапа.

– Да-а, тут «пазик» уж точно не проехал бы, – бормотал Паша, отодвигая рукой очередную усыпанную продолговатой пахучей хвоей ветвь, едва не упёршуюся ему в грудь. – Здесь самим пройти бы.

Шедшие следом за ним Юра и Марина, в отличие от Паши, практически не замечали неудобств пути, да и вообще мало что вокруг замечали. Всё их внимание было поглощено друг другом. Они держались за руки, плотно переплетя пальцы и порой слегка сжимая их; они почти не спускали один с одного блестящих немигающих глаз, в которых сквозили нежность, желание и ещё какое-то неизъяснимое, не поддающееся определению чувство; они не произносили ни слова, выражая всё то, что они переживали сейчас, взглядами, улыбками, неуловимым движением губ, скупым, сдержанным жестом. Они точно вели нескончаемый безмолвный диалог – содержательный, насыщенный, напряжённый и одновременно лёгкий и непринуждённый – и прекрасно понимали один другого. Быть может, слова были бы теперь для них даже излишни; обычными словами трудно, а пожалуй и невозможно было выразить всё то, что они ощущали в этот момент. Пережитый ужас, потрясение и шок наложили на них свою неизгладимую печать, предельно обнажили и обострили их чувства, сообщив им особую прелесть, пряный, пьянящий аромат, неизмеримую глубину, от которой захватывало дух. Но вместе с тем придали им как будто некоторый оттенок непрочности, хрупкости, обречённости…

 

Паша был настроен куда более прозаично. Чуждый серьёзных и сложных чувств, он был одолеваем более приземлёнными и будничными соображениями. Ощупывая набитую во время аварии шишку, достигшую к этому времени максимальной величины и походившую размером и цветом на крупную спелую сливу, он, кривясь и гримасничая, словно от боли, которой на самом деле почти не было, бурчал что-то невразумительное, испускал тяжкие вздохи и сокрушённо тряс головой. И всякий раз пугливо озирался и замедлял шаг, едва заслышав малейший шорох, шуршание или треск, порой доносившиеся из леса. Несколько мгновений пристально, замерев и напрягшись, вглядывался в лесной сумрак, готовясь увидеть до дрожи знакомый чёрный силуэт. И лишь твёрдо удостоверившись, что тревога ложная, что вокруг, как и прежде, пусто и безлюдно, что, кроме них троих, здесь никого больше нет, он облегчённо вздыхал и продолжал свой беспокойный путь, по-прежнему что-то бормоча, щупая свою шишку и страдальчески морщась.

Но вдруг, в очередной раз обшарив окрестности цепким, пытливым взором, он вновь приостановился. Вскинул голову, вытянул шею и, прищурив глаза, внимательно вгляделся во что-то, прятавшееся за плотной завесой листвы слева от дороги. А потом, резко сорвавшись с места, метнулся в указанном направлении и исчез в зарослях.

Двигавшиеся следом за ним и полностью занятые друг другом Юра и Марина, невольно отвлёкшись от своих глубоко личных переживаний, изумлённо поглядели ему вслед, а затем один на другого.

– Куда это он? – спросила Марина, удивлённо вскинув брови.

Юра, сам ничего не понимая, передёрнул плечами и, не отрывая глаз от разросшегося кустарника, за которым скрылся напарник, предположил:

– Похоже, он что-то заметил… Или кого-то!

После этого слова они опять переглянулись, на этот раз хмуро и тревожно.

Минуту-другую они немного растерянно стояли посреди дороги, не зная, что делать, и с возраставшим беспокойством оглядывая непроницаемую зелёную стену, спрятавшую в своей толще Пашу.

Юра уже начинал всерьёз тревожиться об участи пропавшего товарища и собирался отправиться на его поиски, как вдруг взлохмаченная Пашина голова высунулась из зарослей и, бросив короткое: «За мной!», снова нырнула обратно.

Юра покачал головой, криво усмехнулся и, взглянув на Марину, на лице которой тоже показалась лёгкая усмешка, проворчал сквозь зубы:

– Придурок! Нашёл время для своих идиотских шуток.

И, снова взяв спутницу за руку, со вздохом проговорил:

– Ну, пойдём посмотрим, что он там нашёл.

Не без труда продравшись сквозь густой переплёт ветвей и листвы, они выбрались на свободное пространство, где их поджидал Паша. Юру удивило его довольное, прямо-таки сиявшее лицо, горящие глаза, радостный румянец на щеках. Едва удерживая распиравшую его счастливую улыбку, он вскинул руку и указал пальцем перед собой.

– Вот он, мой бункер! Я всё-таки нашёл его!

Юра окинул взглядом лежавшую перед ними обширную поляну, в центре которой высилось несколько приземистых каменных строений, настолько заросших травой, кустами и мелкими деревцами, что их уже трудно было разглядеть во всех подробностях и даже определить их первоначальную форму. И только приблизившись к ним и вглядевшись как следует, можно было различить какие-то массивные кубы, прямоугольники, цилиндры, перекрытые толстыми, закопчёнными, проржавевшими до дыр трубами и чёрными гнилыми, большей частью обрушившимися балками. От окружавшей всё это когда-то бетонной ограды практически ничего не осталось: большая её часть валялась на земле, и лишь кое-где высились чудом уцелевшие бело-серые квадратные блоки.

На ветхих, местами провалившихся кровлях разместилась стая ворон, лениво перекликавшихся между собой отрывистым, глуховатым карканьем. Было очевидно, что человек покинул эти сооружения очень давно, возможно десятки лет назад, и с тех пор они, неиспользуемые и забытые всеми, постепенно разрушались и поглощались наступавшим на них лесом. От них веяло такой запущенностью, заброшенностью, пустотой, что поневоле становилось как-то грустно, как при виде могил на старом кладбище.

И только у Паши эта картина запустения и безлюдья, по-видимому, вызывала настоящий восторг. Он буквально сиял, с жадностью разглядывая жалкие, утопавшие в буйной зелени руины, как если бы достиг наконец места, в которое стремился попасть всю свою жизнь. Широким, размашистым движением обведя высившиеся впереди строения, он обернулся к спутникам и, озарив их сверкающей белозубой улыбкой, торжественно возгласил:

– Вот он, мой бункер! Я всё-таки отыскал его. Несмотря ни на что.

Юра и Марина являли собой полнейший контраст воодушевлённому, ликующему Паше. Юра был хмур и сдержан и глядел на представшие перед ним развалины безразличным, холодным взором, совершенно не разделяя Пашиного энтузиазма. Марина же, бесконечно далёкая от сталкерских дел, вообще ничего не понимала и больше смотрела по сторонам, чем на обнаруженный Пашей загадочный объект.

Но Паша, будто не замечая их равнодушных мин, с увлечением, взахлёб, размахивая руками и чуть не подпрыгивая, принялся вещать о своём открытии, которое, очевидно, представлялось ему грандиозным и едва ли не судьбоносным, мало заботясь о том, интересно это кому-то или нет:

– Вот тут вот, значит, я и был пару месяцев назад, ещё весной… Ишь ведь, далеко как забрался! Край света практически, – хохотнул он с восторженно-глуповатым видом и гордо выпятил грудь. – Но оно того стоило. Объект редкий, можно сказать, уникальный. По моим предположениям, тут в своё время хранилось ядерное оружие. Да-да, именно так! – он чуть понизил голос и с таинственно-плутоватым видом подмигнул Юре. – Набрести на такое место – редкая удача для любого сталкера… И вот такая удача улыбнулась не кому-нибудь, а мне. Именно мне! И я думаю, что это не случайно, – Паша напыжился и аж покраснел от упоения и довольства собой. – Это вполне закономерно! Удача всегда отмечает только самых достойных. Тех, кто не сидит сложа руки, а делает своё дело, находится в вечном, неустанном поиске, смело идёт вперёд, навстречу опасностям и стихиям…

– Ты рехнулся, что ли?! – не выдержав этой напыщенной пустопорожней трескотни, оборвал его Юра. – Заткнись ты, сталкер недоделанный! В нашей ситуации, после всего того, что случилось, не хватало ещё нам стоять тут и выслушивать твою дурацкую похвальбу.

Осёкшийся Паша, прерванный на крутом витке своей разгулявшейся, вырвавшейся на волю фантазии, замер на несколько секунд с полуоткрытым ртом и по-прежнему горящими глазами. Но понемногу блеск в них начал гаснуть, розы на щеках увяли, вздёрнутая кверху рука с указующим перстом бессильно упала. Точно вспомнив наконец о том, о чём напомнил ему Юра и о чём он под влиянием нахлынувшего на него восторга на мгновение забыл, Паша словно очнулся от забытья и повёл вокруг потухшим, неприкаянным, мутноватым взором. Качнул головой и, едва шевельнув губами, пролепетал:

Рейтинг@Mail.ru