Логово зверя

Михаил Широкий
Логово зверя

Паша пробурчал что-то и ещё пристальнее уставился на расположившихся под самой крышей голубей, каждое мгновение ожидая от них внезапной атаки. Однако время шло, а ничего подобного, вопреки его опасениям, не происходило: птицы спокойно, с важным видом сидели на своём «насесте», занимались своими птичьими делами и, похоже, и не думали причинять какие-либо неудобства прилёгшим отдохнуть гостям. Их протяжное монотонное воркование, напротив, действовало на приятелей успокаивающе, баюкало их и навевало сон. Паша уже спустя несколько минут почувствовал, что у него слипаются глаза, и лишь одна тревожная, всё это время не дававшая ему покоя мысль не позволяла ему окончательно капитулировать перед настойчиво подступавшим сном и погрузиться в его нежные объятия. Не отрывая понемногу мутневших и заволакивавшихся туманом глаз от угнездившихся под кровлей голубей, он медленно, растягивая слова, проговорил, или, вернее, прошептал:

– И всё-таки… есть ли у этого дома хозяин?.. И что, если он вдруг придёт?..

Но Юра не ответил ему – он уже спал, повернувшись на бок и подложив ладонь под голову. Убедившись в этом, Паша понимающе кивнул и перевёл взгляд на окно. Пару минут смотрел на проплывавшие по небу тяжёлые, взлохмаченные сизые тучи, на чуть покачивавшиеся вершины деревьев, на мелькавшие в мглистом сероватом воздухе тонкие серебристые нити дождя. И, слушая его нескончаемый размеренный шёпот, понемногу смежил веки и незаметно для себя уснул.

V

Паша проснулся, ощутив страх. Непонятный, необъяснимый, беспричинный, будто всхлынувший из каких-то тёмных, потаённых недр и впившийся ему в сердце острым, саднящим жалом. И оно заныло, заметалось, заколотилось лихорадочно и смятенно, точно ему вдруг тесно стало в груди. Паша тихо простонал, приоткрыл рот, как если бы ему не хватало воздуха, резко мотнул головой – и очнулся.

И первым, что он увидел, была луна. Большая, идеально круглая, сияющая. Бледно-жёлтая, с чуть уловимым золотистым отливом. Она находилась как раз напротив чердачного окна, как будто заглядывала в него. И весь чердак, за исключением самых дальних углов, был залит её призрачным голубоватым светом, делавшим всё каким-то нереальным, ускользающим, зыбким, будто привидевшимся во сне.

Но это был не сон. Паша отчётливо чувствовал, что сон закончился, что это уже явь. И по-прежнему ощущал таинственный страх – тем более загадочный и непостижимый, что был непонятен его источник. Паша усиленно пытался разобраться в своих ощущениях, недоумевая, чего же он, собственно, боится? В чём причина его страха? Ведь вроде бы для этого нет никаких оснований… Или всё-таки есть?

Одолеваемый этими смутными, путаными чувствами, Паша, хрустя соломой, беспокойно заворочался и повернул голову, чтобы взглянуть на лежавшего рядом приятеля и выяснить, спит ли он или тоже уже пробудился.

Однако рядом было пустое место. Только смятая, раскиданная солома и рюкзак. Юры не было.

Удивлённый и обеспокоенный Паша приподнялся и огляделся вокруг. И сразу же увидел своего друга. Тот сидел у него в ногах. В напряжённой позе, сгорбившись, чуть склонив голову и пристально, неотрывно глядя на Пашу, будто сверля его взглядом. Пашу сразу же поразило неподвижное, точно застылое, мертвенно бледное лицо приятеля – в холодном, неживом лунном свете эта бледность, почти прозрачность кожи выделялась особенно явственно – и его остановившиеся, круглые, как два пятака, глаза, в которых отчётливо читался невыразимый, дикий ужас.

Внутри у Паши всё задрожало. Он понял, что произошло – и, очевидно, продолжает происходить – что-то жуткое, катастрофическое, выходящее из ряда вон. То, что он сам имеет привычку бояться чёрт знает чего и благодаря своей неуёмной фантазии сплошь и рядом придумывает себе всякие страхи, по большей части пустые и беспричинные, – тут нет ничего удивительного, он сам знает и признаёт за собой эту слабость. Но Юра – совсем другое дело: он менее всего склонен бояться чего-нибудь или кого-нибудь; чтобы напугать его, нужно очень постараться. И вот, судя по всему, кому-то это удалось.

Но кому же? Ведь они здесь одни. Паша пробежал глазами окрест и убедился, что чердак пуст. Кроме них двоих и голубей, мирно спавших на своей балке, тут не было ни души. Так чего же тогда испугался Юра? Отчего эта смертельная бледность на его лице и ледяной, панический ужас в его глазах, словно он увидел призрак? Справившись с волнением, Паша открыл было рот, чтобы спросить друга, что с ним…

Но не успел. Едва увидев, что он собирается что-то сказать, Юра ещё более округлил свои и без того широко распахнутые глаза и прижал палец к губам. А затем, оторвав палец от губ, приподнял его и замер, точно призывая товарища к вниманию.

И только тогда Паша услышал наконец то, на что не обратил внимания до этого. Услышал чьё-то дыхание. Тихое, приглушённое, отрывистое, но всё же достаточно отчётливо уловимое в разлитой вокруг мёртвой тишине. Прислушавшись внимательнее, Паша различил и некоторые другие звуки, сопровождавшие это тяжёлое хрипловатое дыхание, – какие-то смутные шорохи, поскрипывание, сопение и даже как будто невнятное бормотание.

Несколько секунд Паша усиленно соображал, что всё это значит. Пока до него не дошло, что в доме – там, внизу – кто-то есть. Вероятнее всего, неведомый хозяин лесного жилища, вернувшийся домой и не подозревающий, что в его отсутствие к нему наведались незваные гости. Или подозревающий?..

От этой мысли Паше почему-то стало не по себе. По спине тонкой змеящейся струйкой пробежал холодок. Он вновь обратил растерянный взгляд на бледного, оцепенелого Юру, не сомневаясь, что тому, вероятно, известно что-то такое, чего не знает пока он сам. Заметив его вопрошающий взор, Юра снова прижал палец к губам, а затем указал им куда-то вниз.

Паша посмотрел в указанном направлении. Но поначалу ничего не увидел в разлитом вокруг сумраке. И лишь вглядевшись как следует, различил узкую продолговатую щель между досками, в которую сквозил рассеянный лунный свет. Этот слабый, едва уловимый отблеск проникал снизу, из дома.

Паша опять вопросительно взглянул на друга. Тот утвердительно кивнул, сделав одновременно предостерегающий жест. Паша медленно и предельно осторожно, стараясь двигаться бесшумно, подполз к щели в полу и припал к ней лицом.

И в первые мгновения ничего не мог разобрать, кроме мутного, едва брезжившего мерцания, наполнявшего нижнее помещение. Паше вообще сначала показалось, что там по-прежнему никого нет. Но чуть погодя он убедился, что ошибается. Чем дольше и пристальнее он вглядывался, тем отчётливее начинал различать в полумраке, лишь слегка тронутом неверным лунным отсветом, что-то огромное, массивное, чёрное, как сама тьма, постепенно обретавшее контуры человеческой фигуры. Контуры смутные, нечёткие, размытые, но всё же достаточно различимые и мало-помалу обраставшие всё новыми деталями.

Да, это был человек. Или, во всяком случае, что-то похожее на человека. Гигантское, грузное, мощное, занимавшее, казалось, едва ли не половину помещения. Он сидел на стуле, положив громадные, длинные, как у обезьяны, руки на стол и чуть склонив такую же громадную гривастую голову, крепко посаженную на широкие могучие плечи. Он был настолько огромен и необъятен, что, наверное, если бы он встал, то упёрся бы головой в потолок.

Но даже не это – не эти внушительные, впечатляющие размеры – было самым поразительным и пугающим. Куда более невероятным и шокирующим было другое, чего Паша не заметил сразу. Но в конце концов заметил. И едва окончательно удостоверился в увиденном, почувствовал, как холодеет у него внутри, а на голове шевелятся волосы.

Незнакомец был покрыт шерстью! Весь, с головы до пят. Длинной, чёрной, густой, клочковатой, свалявшейся. Это была его одежда, его шуба, облекавшая его исполинское тело плотным ворсистым покровом, сквозь который не проглядывало ни сантиметра кожи. Никакой другой одежды на нём не было. Да ему, пожалуй, и не требовалось…

Пашу прошиб холодный пот. Оторвавшись от щели в полу, он повернул к приятелю побелевшее, оторопелое лицо, на котором были написаны изумление и ужас. Но это был уже не тот неосознанный, спонтанный страх, который охватил его во сне и от которого он проснулся. У этого ужаса была причина, причём такая явная и определённая, что Паша ощущал его всем своим существом. Ему чудилось, что всё вокруг пропитано этим страхом, что он носится в самом воздухе, что можно почувствовать его самой кожей, по которой то и дело пробегали мелкие противные мурашки.

Чувствуя, как его всё сильнее сотрясает нервная дрожь, Паша снова припал глазами к щели в полу и впился взглядом в расположившегося за столом косматого гиганта. Тот по-прежнему сидел без движения, ссутулившись, потупив голову, положив одну руку на стол, а другую бессильно свесив вдоль тела. Могло показаться, что он очень утомлён или даже спит. Однако он не спал, так как его склонённая голова то и дело слегка покачивалась, а ровное хриплое дыхание время от времени прерывалось едва слышным невразумительным бормотанием. Паша попытался прислушаться к этому бормотанью, стараясь разобрать хоть слово. Но тщетно: это вообще слабо было похоже на человеческую речь, гораздо больше – на звериное рычание. Низкое, глуховатое, сиплое, чуть вибрирующее, как будто хозяин дома был недоволен или сердит.

А чем он мог быть недоволен? Ответ был очевиден: вторжением непрошеных, явно нежеланных гостей! Он не видит их, но наверняка уже уловил их присутствие своим мощнейшим звериным чутьём. И теперь пытается определить, где они? В каком месте они спрятались? В каком уголке дома затаились?

Было ли это так на самом деле, учуял ли их незнакомец или это лишь вообразил себе донельзя взволнованный и напуганный Паша, взвинченное воображение которого, как обычно, тут же заработало в бешеном темпе, – было неизвестно. Так же как не представлялось возможным определить, кто же в действительности этот заросший шерстью исполин – человек или зверь? Или и то и другое одновременно? Или же, напротив, ни то, ни другое, а что-то совершенно особенное, неведомое, непознанное?..

 

От этих мыслей, нахлынувших на него широкой горячей волной, голова у Паши пошла кругом. Застучала, запульсировала кровь в висках. Перед глазами забегали, запрыгали, замелькали огненные точки, пёстрые цветные пятна, блёклые водянистые разводы. Он почувствовал, что сейчас потеряет сознание, и, забывшись, шумно, прерывисто вздохнул.

И тут же пришёл в себя. Снова приник к щели и, затаив дыхание и с трудом удерживая учащённый стук сердца, напряжённо и пристально воззрился в незнакомца. И сразу же понял, что тот, вероятно, уловил его неосторожный, чересчур громкий вздох. Косматый гигант вдруг прекратил своё бессвязное бурчание, пошевелил руками, приподнял голову и замер, точно внимательно прислушиваясь. А затем медленно повернул голову влево, в сторону окна, от которого на его лицо упал бледный рассеянный отсвет. Паша напряг зрение до предела и попытался в этом зыбком лунном отблеске разглядеть его черты. И разглядел…

На этот раз из Пашиной груди вырвался не вздох, а короткий придушенный всхлип, который ему лишь в последний миг удалось заглушить, зажав себе рот руками. Поражённый как громом тем, что он увидел, он несколько мгновений лежал неподвижно, оцепенев, а затем, едва шевеля внезапно онемевшими, трясущимися членами, приподнялся и уставился на друга выпученными, округлившимися глазами. Его белое как мел лицо перекосилось, на лбу выступили капли холодного пота, посеревшие губы дрожали. Он был похож на невменяемого.

Юра придвинулся к нему вплотную и едва слышно, одними губами, даже не прошептал, а как будто выдохнул:

– Ну что, рассмотрел его?

Паша, точно не слыша, продолжал глядеть перед собой остановившимися, полными неописуемого, безумного ужаса глазами.

Юра хотел ещё что-то сказать, но остановился, услыхав донёсшийся снизу грохот отодвигаемого стула и вслед за тем тяжёлые, гулкие шаги, сопровождавшиеся глухим, низким рычанием.

Юра понял, что времени у них очень мало. Считанные мгновения. А потому, усилием воли стряхнув владевший им свинцовый, парализующий страх, действовал решительно и молниеносно. Уже через несколько секунд оба рюкзака, не без труда протиснутые сквозь узкое окошко, полетели вниз. Затем Юра обернулся к приятелю и коротко скомандовал:

– Теперь ты. Давай прыгай!

Однако Паша отреагировал как-то вяло. Весь под впечатлением от увиденного только что, он, казалось, потерял способность соображать, сидел не шевелясь, сотрясаемый мелкой дрожью, и лишь чуть покачивал головой и тупо смотрел в никуда, очевидно даже не осознавая вполне степень опасности, грозившей им обоим.

Зато её отлично осознавал Юра. И он не растерялся. Не переставая чутко прислушиваться к доносившимся снизу звукам – глухому топанью и отрывистому рычанию, он без всяких церемоний схватил напарника за рукав куртки и поволок к окну. Тот безвольно, словно безразлично, покорился силе и только возле самого окна слабым, прерывающимся голосом пролепетал:

– А… Что?.. Куда?..

– Прыгай, тебе говорят! – прошипел ему в ухо Юра. – Если тебе жить не надоело!

И так как Паша по-прежнему был инертен и как будто безучастен к происходящему, Юра попросту выпихнул его наружу так же, как сделал это только что с рюкзаками. Паша, не успев даже охнуть, совершенно беззвучно вывалился в отверстие окна и исчез в застывшей у подножия дома тьме.

Юра хотел сразу же последовать за ним, но чуть-чуть задержался, вновь прислушавшись к звукам, издаваемым незнакомцем. Шагов больше не было слышно, но тяжкое дыхание и приглушённый рык продолжали раздаваться. А ещё через мгновение к ним присоединился уже знакомый ему жалобный скрип лестницы. «Странно, как она выдерживает этого громилу?» – пронеслось у него в голове, после чего, не мешкая больше, он вслед за товарищем прыгнул вниз.

Достаточно мягко приземлившись на поросшую травой почву, Юра быстро огляделся кругом и, тут же заметив полулежавшего рядом друга, бросился к нему.

– Ну как, порядок? Цел?

Паша скривился и чуть встряхнул левой рукой.

– Цел, – проворчал он, делая попытку приподняться. – Только лапу вот немного зашиб… Ты слишком резко меня вытолкнул!..

– Обсудим это потом, – прервал его Юра, помогая ему встать и одновременно снова кидая взгляд по сторонам. – А сейчас валим отсюда. Что есть духу! На всех парах!!!

Паша, вроде бы пришедший в себя после недавнего оцепенения, кивнул. Они схватили валявшиеся поблизости рюкзаки и опрометью бросились прочь от дома.

В несколько мгновений они миновали залитую призрачным лунным светом поляну, на окраине которой приютилось уединённое жилище, и углубились в лес. Здесь скорость их передвижения сразу же резко снизилась – лес был густой, плотно заросший огромными раскидистыми деревьями, пышные кроны которых смыкались в вышине и не пропускали сияния полной серебристой луны, воцарившейся на иссиня-чёрном, усеянном россыпями звёзд небосклоне, так внезапно очистившемся от застилавшей его совсем недавно облачной пелены. Но от последней не осталось и следа, и о лившем в течение многих часов дожде напоминали теперь только чистый, словно омытый воздух, резкий запах хвои и устилавшие землю мокрые листья и сучья, на которых беглецы часто поскальзывались и пару раз падали, что, помимо всего прочего, значительно задерживало их продвижение вперёд.

Однако ничто – ни скользота, ни густые перепутанные заросли, то и дело преграждавшие и затруднявшие им путь, ни кромешная тьма, лишь кое-где рассеиваемая изредка проникавшими в лесную гущу скудными лунными отблесками, – не могло остановить их бегства. Страх придавал им сил, подхлёстывал их, точно плетью, и гнал всё дальше и дальше, в глубь дремучего девственного бора, которому, казалось, не будет конца. Они двигались наобум, куда глаза глядят, не придерживаясь какого-то определённого направления и руководствуясь лишь одним стремлением – оказаться как можно дальше от покрытой ковром из колокольчиков поляны и старого одинокого дома, притаившегося в лесной глуши и оказавшегося обителью чего-то неведомого и жуткого. Они петляли, огибали широкие мощные стволы, беспрерывно возникавшие перед ними из темноты, перепрыгивали через поваленные деревья, продирались сквозь жёсткие колючие кусты, шарахались из стороны в сторону, когда во мраке им мерещились какие-то смутные причудливые фигуры, напоминавшие им того, кто незадолго до этого напугал их до смерти. Но им казалось, что они всё ещё недостаточно далеко убежали от страшного дома и его таинственного обитателя, и они, не помня себя, продолжали нестись по бескрайнему, объятому тьмой и мёртвым безмолвием лесу, над которым, серебря верхушки деревьев, плыла в бездонной небесной выси холодная седая луна.

Они остановились лишь тогда, когда совершенно выбились из сил и поняли, что если не остановятся хотя бы ненадолго, чтобы перевести дух и отдышаться, то вскоре просто рухнут от напряжения и уже не смогут двигаться дальше. Выскочив на опушку, слегка озарённую разрозненными пятнами тусклого, почти неуловимого света, они, не обменявшись ни словом, одновременно перешли на шаг, а затем встали. Тяжёлые рюкзаки будто сами собой свалились с натруженных плеч. Приятели и сами готовы были вслед за своей поклажей повалиться наземь и лишь огромным усилием воли заставили себя устоять на ногах, понимая, что в противном случае подняться, скорее всего, будут уже не в силах.

Пару минут было слышно только их шумное натужное дыхание, перемежаемое бухающим Юриным кашлем и бессвязным Пашиным бормотаньем. Которое, впрочем, как только он чуть-чуть отдышался и унял бешеное сердцебиение, стало более вразумительным, а затем и вовсе превратилось в более-менее связную, хотя и сбивчивую и то и дело прерывавшуюся речь.

– Эт-то он! – прохрипел Паша, вращая глазами и тыкая пальцем куда-то вдаль. – Он! Тут никаких сомнений… Это о нём говорила та девка на дороге… Его рёв мы слышали на речке… Его тень я видел возле палатки, перед сном… От него убегал лось…

Паша, словно задохнувшись от волнения, смолк и некоторое время беззвучно шевелил губами, точно собираясь с мыслями и готовясь сказать нечто важное и значительное. И наконец, подняв глаза на спутника, медленно, с расстановкой, каким-то особенным тоном произнёс:

– Это всё не случайно… Тут всё одно к одному… Мы, ничего не зная, ни о чём не подозревая… шаг за шагом, как слепые котята… шли в его логово…

Он вновь прервался и, отведя взгляд от приятеля и устремив его в чёрную лесную толщу, совсем тихо, будто говоря самому себе, прошептал:

– Он – сила! Он обязательно придёт за всеми… И всех убьёт!

Юра, молча слушавший товарища, и после того как тот умолк, не произнёс ни слова. Лишь задумчиво хмурил лоб и внимательно поглядывал по сторонам.

Но внезапно взгляд его остановился, а лицо напряглось и немного исказилось. В глазах блеснула тревога. Чуть в отдалении, в просвете между деревьями, за переплётом ветвей, ему почудилось что-то громадное, чёрное, косматое…

Юра не стал разбираться, был ли там кто-то на самом деле или это лишь привиделось ему под действием страха и нервного напряжения. В мгновение ока он схватил свой рюкзак и с криком: «Паша, беги!» – стремительно метнулся в заросли.

Паша, хотя и не понял, в чём дело, не мешкал ни секунды и, также подхватив свою поклажу, ринулся вслед за другом.

VI

Друзья миновали лес только на рассвете. К этому времени они уже не бежали и даже не шли, а еле тащились, с трудом переставляя заплетавшиеся ноги, то и дело спотыкаясь и чуть не падая. Так долго и мощно гнавший их вперёд страх как-то незаметно испарился, будто рассеялся вместе с породившей его ночной тьмой. Осталась только усталость, а вернее – полнейшее изнеможение, невозможность владеть собственным телом и продолжать движение хотя бы самым медленным шагом. Бессонная ночь, пережитое потрясение, продолжительный бег по пересечённой местности сделали своё дело – изнурили приятелей до последней степени, высосали из них все соки, вымотали и обессилели вконец. Они едва держались на гудевших от напряжения, подгибавшихся в коленях ногах, их будто налившиеся свинцом головы упрямо клонились вниз, веки слипались. Казалось, они готовы были заснуть прямо на ходу.

Но они не засыпали. И не останавливались. Словно какая-то неведомая властная сила упорно толкала их, измождённых, издёрганных, уже не очень хорошо соображавших, что к чему, всё вперёд, всё дальше, прочь из этой необъятной пущи, ставшей пристанищем чего-то тёмного и жуткого, оставшегося, как надеялись спутники, где-то там, далеко позади, на усыпанной колокольчиками поляне. И они, невольно – или, точнее, безвольно – подчиняясь этой овладевшей ими таинственной силе, безучастно брели сами не зная куда, уже не озираясь, как прежде, по сторонам, не обмениваясь друг с другом ни словом и, похоже, не надеясь, что их длинный изнурительный путь когда-нибудь закончится.

Измученные путники остановились лишь тогда, когда казавшийся бескрайним лес начал понемногу редеть и, наконец, упёршись в берег реки, оборвался. Их усталым, чуть помутнённым взорам открылась неширокая сероватая лента реки, катившей свои неторопливые, точно сонные воды в белесую туманную даль. Но не только даль, а и то, что было гораздо ближе, рассмотреть было непросто: сама речка, её берега и ближайшие окрестности были затянуты густой молочно-белой дымкой, покрывавшей землю и воду сплошным неподвижным пологом, в котором терялось всё и вся. Видны были лишь – да и то нечётко, размыто, смазанно – кусты, росшие плотными рядами по обоим берегам реки, сочная ядовито-зелёная поросль, облепившая землю в промежутке между речкой и подножием леса, и вздымавшаяся на противоположном берегу, в отдалении, возвышенность, покрытая мохнатой шапкой из раскидистых лиственных деревьев.

Приятели, побросав рюкзаки и расправив одеревенелые плечи, некоторое время машинально, без всякого интереса, обозревали раскинувшийся перед ними унылый пейзаж, скупо озарённый блёклым утренним светом. Потом взгляды их встретились, и, словно увидев в облике друг друга что-то забавное, они усмехнулись.

– Ну и видок у тебя, Шарапов! – произнёс Юра, качнув головой. – Ох и видок!

– У тебя не лучше, – откликнулся Паша, вглядываясь в осунувшееся, землистое лицо товарища и понимая, что его собственное также несёт на себе печать смертельной, нечеловеческой усталости.

Юра кивнул.

– И у меня тоже. И я не железный… Даже не решусь предположить, сколько мы пробежали за эту ночь.

Паша надул щёки и шумно выдохнул.

– Дофига! За такой марш-бросок нам краповый берет положен. Далеко не каждый способен на такое.

Юра покосился на него и насмешливо осклабился.

– Укроповый берет нам положен! На большее можешь не рассчитывать.

Паша скривился в ответ. Юра, поняв, что шутка его получилась не слишком остроумной, поджал губы и вновь стал оглядывать затянутые туманом окрестности.

 

Около минуты длилось молчание, после чего Юра, в очередной раз пробежав взглядом по заросшему густой зеленью берегу, вскинул глаза на спутника.

– Ну что, расположимся прямо здесь?

Паша с безразличным видом пожал плечами.

– Пожалуй.

Юра принялся было доставать из рюкзака палатку, однако, будто охваченный внезапным раздумьем, замешкался и бессильно опустил руки. Повертев палатку ещё немного и так и эдак, он в конце концов сунул её обратно и с протяжным вздохом уселся на рюкзак. Опёршись локтями на колени, а подбородком на сплетённые пальцы, он устремил взгляд вперёд, на высившиеся вдали огромные деревья, полускрытые мутной рассеянной дымкой.

Паша, недолго думая, сделал то же самое: уронил своё расслабленное, вялое тело на рюкзак и также воззрился в серовато-белесую туманную даль.

И очень скоро утомление и бездействие стали оказывать своё неизбежное действие: головы приятелей начали медленно клониться вниз, перед глазами всё поплыло и смешалось, в ушах раздался тонкий протяжный звон, как если бы где-то вдали вдруг зазвонили колокола. А чуть погодя к этому звону добавились голоса – отдалённые, смутные, едва уловимые. Они то стихали, то снова возникали, то были совсем глухими, еле различимыми, то становились довольно звучными и гулкими, так что можно было вычленить порой из общего нестройного гула отдельные слова и обрывки фраз…

Резко вскинув голову и открыв глаза, Юра вышел из минутного забытья и окинул ещё не прояснившимся полностью взглядом речку, над которой по-прежнему плыл и клубился туман, начавший понемногу утрачивать свою недавнюю плотность и под действием лившегося с неба всё более яркого света мало-помалу редевший и рассеивавшийся. Но не он заинтересовал Юру, его внимание привлекли далёкие, чуть слышные голоса, продолжавшие звучать и после того, как он очнулся, и сделавшиеся даже более ясными и отчётливыми. Значит, они не почудились ему в мимолётном сне, они раздавались наяву.

Он вслушался ещё внимательнее и с достаточной долей вероятности определил, что голоса доносились справа, оттуда, куда несла свои неторопливые тёмные воды река и где пока что ничего нельзя было разглядеть из-за серой дымчатой завесы, висевшей над землёй. Он послушал ещё немного и, удостоверившись в этом окончательно, тряхнул головой и пихнул локтем дремавшего рядом Пашу.

Тот скривился, пробурчал что-то и, с трудом разлепив сморщенные, красные от бессонницы веки, недовольно уставился на приятеля.

– Послушай. Там кто-то есть! – сказал Юра, кивая в ту сторону, откуда то и дело долетали приглушённые, едва различимые голоса.

Паша, видимо ещё не совсем проснувшись, выпятил пепельные, слегка припухлые губы и равнодушно протянул:

– Да-а?.. Ну и что?

Глядя на сонную, безучастную физиономию товарища, Юра невольно усмехнулся и, положив руку ему на плечо, слегка встряхнул его.

– Просыпайся давай! Мы добрались, наконец, до обитаемых мест. Там – люди!

И, бодро встав на ноги, он вновь устремил пристальный взгляд в мутную туманную даль, из которой всё более явственно доносились гулкие голоса и даже как будто обрывки смеха.

Их вскоре уловил и Паша. Понемногу, хотя и не без труда выходя из дремотного состояния, он повернул голову вправо, минуту-другую прислушивался и, наконец, согласно кивнул.

– Ну да… кто-то там есть, – пробормотал он тусклым, бесцветным голосом. И по-прежнему совершенно безразлично, словно это его не касалось.

Юра между тем затянул свой рюкзак, вскинул его на плечи и, бросив спутнику: «Пошли», двинулся было в путь. Но, пройдя несколько шагов, обернулся и увидел, что Паша и не думает следовать за ним, а продолжает восседать на рюкзаке и с томным, расслабленным выражением озирается кругом.

– Вставай, Паш, – окликнул его Юра с мягкой, снисходительной улыбкой. – Понимаю, что трудно. Я тоже устал, как собака. Но надо напрячься и сделать последний рывок. Судя по голосам, это недалеко.

Однако Паша оставался вялым и безучастным. Он не только не попытался встать, но даже не пошевелился и лишь водил туда-сюда пустым, бессмысленным взглядом.

– Паш, будь человеком, – продолжал уговаривать его Юра, уже не улыбаясь, а чуть нахмурившись. – Не заставляй меня упрашивать тебя. Оторви, пожалуйста, свой зад от рюкзака и двигай за мной!

Паша тяжело вздохнул, покрутил головой, зевнул и, вновь не сделав ни малейшей попытки подняться, обратил на приятеля жалобный, проникновенный взор, точно умоляя не трогать его и оставить в покое.

Но Юра был непреклонен. От уговоров он перешёл к приказам.

– А ну-ка быстро встал! – рявкнул он вдруг металлическим, командным голосом. – Уселся он мне тут, сталкер недоделанный! Я тебе не нянька, возиться с тобой не буду. Вперёд!

Паша, никак не ожидавший такого поворота, мгновенно вскочил и уставился на грозного товарища изумлённо выпученными и даже немного испуганными глазами.

Юра, довольный произведённым эффектом, одобрительно кивнул и уже гораздо мягче произнёс:

– Ну, вот и отлично. Молодец! Теперь бери свой рюкзак – и в дорогу!

С этими словами он повернулся и двинулся по направлению к берегу. Уже не оборачиваясь, так как не сомневался, что на этот раз напарник следует за ним.

Паша и вправду не медлил больше. Подхватил рюкзак и устремился вслед за спутником, чуть слышно бормоча что-то и с некоторой опаской поглядывая на шагавшего впереди приятеля.

Они довольно долго шагали вдоль реки, на некотором расстоянии от неё, то приближаясь к ней, то несколько отдаляясь, по узкой, едва приметной, полузаросшей тропинке, петлявшей среди густой влажной травы. Туман вскоре окружил их со всех сторон, и они какое-то время двигались почти вслепую, погружённые в неподвижную седую муть, хотя и значительно поредевшую к этому моменту, но не спешившую рассеиваться окончательно, и стараясь не сбиться с тропинки, оставшейся их единственным ориентиром.

Но вскоре со стороны леса подул лёгкий сыроватый ветерок, почти полностью разогнавший дымку и открывший путникам окрестный вид. Оказалась, что дорожка завела их в слегка заболоченную местность, заросшую высокой, в человеческий рост, травой, осокой и камышами. Через минуту тропка, по которой они шли, и до того уже едва различимая, совершенно исчезла и под их ногами захлюпала холодная чёрная вода, проступавшая сквозь растительность и бурлившая порой маленькими грязными фонтанчиками.

– Твою мать! – ругнулся сквозь зубы Юра, чуть приостанавливаясь и зорко вглядываясь вперёд. – Нам только в болото не хватало забрести.

Паша, молча, будто автоматически, следовавший за другом, тоже остановился и, как и прежде, с равнодушным, сонным выражением огляделся вокруг. Он, похоже, так и не проснулся по-настоящему. Глаза его были красные и мутные, а лицо застылое и бесстрастное, точно неживое. И, похоже, единственной мыслью, теплившейся в его утомлённом мозгу, было как можно скорее найти место для отдыха и упокоить наконец своё изнурённое, еле двигавшееся тело.

Но делать было нечего, надо было идти вперёд. Даже по такой малопригодной для ходьбы дороге, если, конечно, это вообще можно было назвать дорогой. К тому же до Юры вновь донеслись голоса, на которые приятели шли всё это время и которые до этого ненадолго затихли. Но вот они послышались снова, гораздо более громкие и явственные, чем прежде. Очевидно, что обладатели этих голосов находились совсем недалеко, их нельзя было пока увидеть только из-за плотной высокой зелени, покрывавшей землю в этом месте. Юра тряхнул головой, слегка подбросил на плечах рюкзак и, покосившись на безмолвного, сникшего напарника, тронулся дальше.

– Вперёд! Мы почти у цели.

Паша, по-прежнему безвольный и заторможенный, двигавшийся точно по инерции, машинально побрёл за товарищем.

Рейтинг@Mail.ru