Логово зверя

Михаил Широкий
Логово зверя

Через пару минут пролилась первая кровь – Лёша, более юркий, подвижный и, вероятно, более трезвый, чем Кирюха, изловчился и стремительным, почти неуловимым для глаз ударом расквасил тому нос. Кирюха взревел, как раненый зверь, и, не замечая обильно хлынувшей из обеих ноздрей крови, с ещё большей яростью ринулся на врага, очевидно не собираясь остаться в долгу и намереваясь отплатить сопернику той же монетой.

Публика зашумела и заулюлюкала. Те, кто был за Лёшу, приветствовали его точный боксёрский удар восторженными криками и даже аплодисментами. Кирюхины сторонники, напротив, разочарованно взвыли, но, увидев немедленную молниеносную контратаку своего бойца, завопили ещё громче Лёшиных клакёров, подзадоривая его и подстрекая к решительным действиям.

Неизвестно, чем бы всё это кончилось, если бы в чересчур далеко зашедший конфликт, грозивший иметь непредсказуемые и, возможно, весьма печальные последствия, не вмешался Дима. Он с самого начала драки сохранял объективность, не сочувствовал, по крайней мере в открытую, ни Кирюхе, ни Лёше и глядел на их противоборство спокойно и невозмутимо, точно судья на ринге. Однако по мере развития событий, видя, что соперники и не думают останавливаться, а, наоборот, всё более ожесточаются и готовы, похоже, зайти слишком далеко, решил, что пришла пора вмешаться.

Тяжело вздохнув, Человек-Гора с усилием и явно без особой охоты поднялся с насиженного места и, приблизившись к дерущимся, схватил их своими огромными ручищами за шкирки и, словно расшалившихся котят, развёл в разные стороны. Те, слишком занятые друг другом, ослеплённые бешенством и, видимо, уже не замечавшие ничего вокруг, даже не поняли сначала, что произошло, и ещё несколько мгновений продолжали, уже вхолостую, размахивать кулаками и наскакивать один на другого. Но вырваться из могучих Диминых рук было не так-то просто, тем более что оба буяна были по сравнению с ним как поджарые, сухопарые волки рядом с жирным, необъятным медведем, способным одним движением раскидать их в стороны как щенков. Тем не менее, даже осознав тщетность своих усилий, чересчур разгорячённые, дышавшие взаимной ненавистью драчуны ещё какое-то время не могли уняться и, лишённые возможности колошматить друг друга, перешли к куда менее травматичной словесной перепалке, понося один одного на чём свет стоит и изрыгая порой такие замысловатые сложносочинённые ругательства, что привыкшие вроде бы ко всему слушатели только диву давались и внимали этому нескончаемому мутному звуковому потоку с широкими, довольными улыбками, точно мелодичной, услаждавшей слух музыке.

Дима, по-прежнему с безучастным, индифферентным, немного скучающим выражением, крепко держал неприятелей на безопасном расстоянии один от другого, не давая им сближаться и терпеливо выслушивая их грязную орально-анально-генитальную брань. И лишь когда они утомились и охрипли от воплей, он чуть ослабил свою железную хватку и спокойным, ровным голосом обратился к изнемогшим, потным, тяжело дышавшим соперникам:

– Ну что, петухи, всё, успокоились? Можно отпускать?

Внятного ответа не последовало. Кирюха и Лёша, сверля друг друга огненными, ненавидящими взорами, лишь гудели что-то неразборчивое, скрипели зубами и в бессильной ярости сжимали кулаки, которые уже не имели возможности пустить в ход.

Дима нахмурился и раздражённо встряхнул не очень крепких, но крайне агрессивных, буквально исходивших неутолимой злобой, раскалённых, как два кипящих чайника, противников.

– Я повторяю свой вопрос: вы угомонились наконец, или как? Мне некогда тут мирить вас. Я пьяный и спать хочу…

Внезапно Лёша, воспользовавшись тем, что Димина рука, державшая его за ворот куртки, ослабла ещё немного, сделал резкое движение, крутанулся вьюном и выскользнул на волю. Вернув себе свободу действий, он отбежал на несколько шагов, остановился по другую сторону костра и уже оттуда, тыча в своего врага пальцем и дрожа от возбуждения, впервые более-менее внятно высказал ему свои претензии, ставшие причиной побоища:

– Ты, тварь, мразь конченая, как ты посмел приставать к ней? Да ещё и угрожать?! Ты ведь отлично знаешь, недоносок, что она моя! Так какого хрена заришься на то, что не твоё и никогда твоим не было и не будет?

Кирюха, всё ещё остававшийся под Диминым игом, затрясся от бешенства и, размазывая по лицу продолжавшую струиться из разбитого носа кровь, возопил в ответ:

– Да пошёл ты в жопу, скотина! Гнида, пидор, сучара!.. Какая она нахрен твоя? С каких это пор? Ты что, бля, такой крутой мэн, что все тёлки твои? В зеркало на себя посмотри, уродец!

Лёша издевательски захохотал и, слегка приплясывая и хлопая себя ладонями по ляжкам, визгливо заверещал:

– А вот и моя! А вот и моя!.. Со мной ведь гуляла, со мной в город ездила. На моей тачке… А знаешь, чем мы там с ней занимались, на заднем сиденье? Подсказать или сам догадаешься? – И Лёша, показав противнику язык, опять залился тонким, захлёбывающимся, довольно противным смехом.

Кирюха, глядя на юродствовавшего оппонента, презрительно сплюнул и уже чуть более спокойно произнёс:

– Да кто тебе поверит? Чтоб Наташка дала такому выродку, как ты! Такое может быть разве что в твоих потных дрочерских мечтах.

Но Лёша, не переставая кривляться и похохатывать, с дурашливым видом твердил одно и то же:

– А вот и дала! А вот и дала!.. А тебя послала с твоим сраным букетом. Неудачник, нищеброд, пьянь подзаборная! Куда тебе до меня!

– А, ну да, куда мне до тебя! – воскликнул Кирюха, смерив низкорослого, невзрачного Лёшу пренебрежительным взглядом. – Какая величина! Целый аспирант! Охренеть просто. Начальник вонючей ямы, из которой иногда вытаскивают всякую дрянь, которую ты пытаешься выдавать за древности. Позорище! Гнать надо таких археологов взашей!

Лёша, по-видимому задетый последними словами за живое, тут же сделался серьёзен и злобно сверкнул своими маленькими бесцветными глазёнками.

– Ты что плетёшь, олух?! Совсем, видать, разум потерял от пьянки. Следи за тем, что болтаешь. А то как бы пожалеть не пришлось!

Окровавленный Кирюха, видимо довольный тем, что затронул у врага чувствительную струну, глумливо усмехнулся и облил того ещё большим презрением.

– Да нет, не потерял. Даже не надейся. Я посообразительнее многих тут… И прекрасно вижу, как всякая околонаучная серость и бездарность делает себе карьеру, вылизывая толстую начальственную задницу!

Лёша слегка побледнел. С его лица пропали остатки улыбки. Он хмуро, исподлобья взглянул на противника и совсем другим, нежели только что, – приглушённым, вкрадчивым – голосом промолвил:

– А ну-ка повтори, что ты сказал! А то я что-то плохо расслышал. Хотелось бы удостовериться.

Кирюха хмыкнул и, сплюнув в костёр попавшую в рот и горчившую там кровь, с готовностью произнёс:

– Да пожалуйста! Могу и повторить. Я, в отличие от тебя, никого не боюсь, ни перед кем не стелюсь ковриком, никому ничем не обязан и всегда говорю только то, что думаю…

Неизвестно, чего бы ещё в запальчивости не наговорил отчаянный, невоздержанный на язык Кирюха, действительно мало чего в жизни боявшийся и то и дело попадавший из-за своего граничившего с безрассудством бесстрашия во всевозможные истории, если бы Дима, даже невзирая на сильное опьянение понявший, что разговор принимает совсем нежелательный оборот, не прервал его, ещё раз встряхнув Кирюху за шиворот и прикрикнув:

– Всё, заткнитесь оба! Надоели уже. И так башка трещит, а тут ещё вы с вашими дурацкими разборками.

Кирюха передёрнул плечами, стиснул алые от крови губы и, продолжая коситься на неприятеля уничижительным взглядом, лишь кривил рот в презрительной усмешке.

Лёша же, постояв ещё немного по ту сторону костра словно в задумчивости, тряхнул головой, насмешливо поцокал языком и тем же глуховатым, приторным голоском проворковал:

– Ну что ж, Кирюша, спасибо за откровенность. Я услышал тебя! Теперь мне всё ясно… Ты своё слово сказал. Я дам о нём знать кому следует. И ответ, поверь мне, не заставит себя ждать!

И, вновь ехидно сверкнув глазами и сделав прощальный жест рукой, Лёша скрылся в темноте.

После его ухода некоторое время царила тишина. Слышалось только тихое потрескивание горевших поленьев да доносившиеся по временам из соседней палатки отрывистые вздохи, стоны и порой вскрики, – кого-то, вероятно, мучили навеянные винными парами тяжёлые сновидения. Присутствующие, ненадолго оживлённые разыгравшейся на их глазах бурной сценой, после её завершения снова ощутили привычную похмельную скуку и, не без основания полагая, что больше развлечений этим вечером не предвидится, вновь стали понемногу погружаться в дремотное оцепенение.

Дима, проводив Лёшу угрюмым, не слишком приязненным взором, перевёл его на Кирюху и, вглядевшись в его бледное, заляпанное уже подсохшей и запёкшейся кровью лицо, освещённое неверным отблеском костра, покачал головой.

– Ты как, нормально себя чувствуешь?

Кирюха вместо ответа лишь порывисто взмахнул рукой.

– Ты б рожу-то умыл, – посоветовал Дима, садясь на своё прежнее место и продолжая, уже с лёгкой усмешкой, глядеть на потрёпанного в бою, взъерошенного Кирюху. – А то прям вурдалак какой-то! Испугаться можно.

Тот опять сделал небрежный жест и, порыскав кругом глазами, спросил:

– Выпить чё осталось ещё?

Дима широко, обнажив желтоватые, не очень ровные зубы, улыбнулся и обвёл рукой вокруг, указав на валявшиеся по периметру костра недвижимые, уже не подававшие признаков жизни тела, павшие в неравной борьбе с алкоголем.

– Неужели ж ты думаешь, что после них что-то могло остаться?

Кирюха приблизился к товарищу и посмотрел на него в упор.

– Димон, не рассказывай мне сказки. Я ж отлично знаю: у тебя всегда есть заначка. Колись давай!

Дима хитро прищурился и попытался отвести взгляд. Но Кирюха схватил его за плечо и ещё пристальнее вгляделся в его лукавые, бегавшие туда-сюда глазки.

– Димон, я серьёзно. У меня душа горит. Тоска какая-то навалилась… Дай бутылку, твою мать! – не выдержав, выкрикнул он, весь дрожа и лихорадочно блестя глазами.

 

Дима, очевидно, уверившись, что всё действительно серьёзно, нахмурился, повёл бровью и, поворотившись назад, сунул руку в какое-то только ему известное потайное место. Достав оттуда непочатую пол литровку, повернулся к Кирюхе и потряс её в руке.

– Вот она, заветная! На утро приберёг, на опохмел. Но ради друга так уж и быть – пожертвую! Ты ж тоже всегда последним готов поделиться. Ты, Кирюх, человек. И настоящий кореш! Не то что некоторые…

Дима не стал уточнять, кто именно эти «некоторые», но по сумрачному взгляду, брошенному им в темноту, нетрудно было догадаться, кого он имеет в виду.

Затем он откупорил бутылку и разлил её содержимое в пластиковые стаканчики – себе и напарнику. Выпили залпом, после чего Дима налил ещё. Пошарил глазами вокруг и, заметив подле себя надкусанный бутерброд с копчёной колбасой, предложил его приятелю.

– Закуси, Кирюх. Так нельзя… вредно.

Но Кирюха отрицательно мотнул головой, опрокинул в себя вторую стопку, довольно крякнул и устремил застылый взор в мерно щёлкавшее и шипевшее пламя, освещавшее его пасмурное, осунувшееся, покрытое внизу багровой кровавой коркой лицо беспокойными, змеящимися бликами.

Дима тоже собрался было опустошить свой стаканчик, но отчего-то передумал и, повертев его в руке, поставил рядом. Потом также уставился на огонь – но не сосредоточенно и скорбно, как Кирюха, а безразлично и скучающе, просто оттого, что некуда больше было смотреть.

Длившееся минуту или две безмолвие прервал вновь раздавшийся в ближайшей палатке стон, понемногу превратившийся в протяжный, тоскливый вой, немного смахивавший на волчий. Постепенно нарастая и достигнув своего пика, он затем резко пошёл на убыль и вскоре стих.

Дима, выслушав этот переливчатый, диковатый вой, донёсшийся будто из-под земли, растянул толстые губы в хмельной улыбке и тихонько загоготал.

– Ишь ты, как Беленького разбирает! Прям волком воет… Если продолжит бухать в прежнем темпе, опять «белочку» поймает, как в прошлом году. Видно, к тому всё идёт…

Но Кирюха, видимо полностью ушедший в себя, не обратил внимания ни на диковинные звуки, издававшиеся невидимым обитателем соседней палатки, ни на Димин комментарий.

Вновь наступила тишина, затянувшаяся на этот раз минут на десять. Кирюха, уткнув остановившийся, оцепенелый взор в огонь и не шевелясь, всё думал свою думу. А Дима скучал всё больше, его вновь стала одолевать дремота, веки понемногу смежались, и он подумывал уже о том, что пора бы на боковую…

Как вдруг Кирюха, будто очнувшись от забытья, качнул головой в его сторону и медленно, чуть запинаясь, проговорил:

– Она мне понравилась. Очень!.. Давно уже никто так не нравился… Я думал, она особенная, не как все… Такая, знаешь… не знаю даже, как это сказать… А она оказалась шалавой!

Дима перевёл на него немного удивлённый, уже слегка подёрнутый сонной дымкой взгляд.

– Это ты о ком? Кто шалава?

Кирюха мотнул головой в каком-то неопределённом направлении и, чуть помедлив, будто через силу, промолвил:

– Наташа.

Дима захлопал глазами и наморщил лоб.

– Чё за Наташа?

– Ну, блонда, – подсказал Кирюха, хмурясь и вздыхая. – Стройненькая такая, миниатюрная… Как куколка.

– А-а, эта! – протянул Дима, понимающе закивав. – Что полуголая вечно ходит, в трусах каких-то. Знаю… Ну да, согласен, она симпотная… когда накрашенная, – язвительно ухмыльнувшись, сделал он характерную оговорку. – Только, по-моему, кривляка, принцесска такая, недотрога… И, кажется, до сих пор ещё целка!

Кирюха при этих словах болезненно скривился и вновь сплюнул густую розоватую слюну в огонь.

– Да уж, недотрога! – чуть слышно прошептал он. – Целка македонская… Только, похоже, уже не совсем…

– Чё ты там бухтишь? – спросил Дима, косясь на него и протяжно, с всхрапом, зевая.

Кирюха не ответил. Опять уставился застылыми, полными тоски глазами в пылавший костёр и задумался. На его напряжённом и расстроенном лице, которому запёкшаяся на нём кровь придавала мрачное, почти зловещее выражение, ясно читалась внутренняя борьба. Он будто решал про себя, говорить ли приятелю всё, что он знал, делиться ли с ним своими переживаниями и горестями, стоит ли быть откровенным до конца?..

И, видимо, решил, что стоит. Переборов себя, он тряхнул головой и, по-прежнему глядя перед собой унылым, безотрадным взором, опять будто с усилием, с трудом подбирая слова, заговорил:

– Я давно уже приглядывался к ней, ещё в универе… Встречались пару раз, болтали о том о сём… Она казалась такой милой, приветливой… И у неё никого не было… вроде бы…

Дима вновь насмешливо осклабился.

– Ключевое слово – вроде бы!

Кирюха насупился и поник головой.

– Ну да, может быть, – промолвил он после перерыва. – Возможно, она врала мне уже тогда… Сейчас, после того, что случилось, я уже всему поверю… – И снова замолчал и сник.

– А что случилось-то? – спросил Дима, любопытство которого было раздражено этими долгими предисловиями и недомолвками.

Кирюха испустил тяжкий вздох, опять налил себе водки, выпил и после очередной паузы с горькой усмешкой сообщил:

– Она ездила вчера с этим козлом в город. На его тачке… Как раз после того, как я подарил ей букет… Огромный такой букетище ярко-красных роз… Вот как эта кровь! – заключил он, проведя ладонью по своему багровому от застывшей крови подбородку.

Дима пожал плечами. По его круглой небритой физиономии бродила циничная, масляная ухмылка.

– И что ж, интересно, они там делали… в его тачке? – пробормотал он и, не сдержавшись, громко расхохотался.

Кирюхино лицо, на которое и без того больно было смотреть, исказила страдальческая гримаса. Он с немым укором, глазами побитой собаки, взглянул на развеселившегося приятеля, и тот, хотя его по-прежнему разбирал смех, вынужден был сделать над собой усилие и умерить свой юмористический пыл.

– Ну ладно, чё ты, дружбан? – с трудом пряча улыбку, упорно растягивавшую его губы, сказал он и тронул подавленного друга за плечо. – Не кисни. Всё наладится… Не стоит расстраиваться из-за бабы. Все они, если разобраться хорошенько, шалавы и прошмандовки. Пробы ставить негде. Уж поверь моему богатому опыту… А дальше-то что было? – не выдержал и полюбопытствовал он. – Когда они вернулись из города…

Кирюха напрягся, стиснул зубы и метнул куда-то в сторону мрачно сверкнувший взгляд.

– Встретил её… там, у раскопа… и сказал всё, что думаю о ней… Даже не помню уже, что говорил. Но выражений явно не выбирал!

– Вот это правильно! – одобрил Дима. – Это по-нашему! Нечего церемониться с этими лживыми, блудливыми сучками. Надо говорить правду им в лицо!.. Хотя толку-то… – тут же засомневался он собственных словах и, подумал секунду, всё-таки опорожнил свой стаканчик.

– Ну, она, видать, нажаловалась этому хрену, – продолжал Кирюха, презрительно кривя губы, – и он, вишь, тут же прибежал. Заступился, значит, за свою девушку. Настоящий мужик!

– О да! Лёха – просто мачо! Любимец женщин! – воскликнул Дима и, уже не сдерживаясь, вновь залился басовитым, грохающим смехом, разнёсшимся в ночной тиши далеко окрест.

Однако Дима вдруг резко оборвал свой хохот, заслышав глухой, сдавленный, будто нечеловеческий вой, раздавшийся в той самой палатке, из которой уже не раз доносились всевозможные причудливые звуки. Он был похож на предыдущий, донёсшийся оттуда не так давно, но был гораздо продолжительнее, заунывнее, тоскливее. В нём в определённый момент послышалось как будто рыдание, затем то ли жалоба, то ли мольба, потом словно бы детский плач и пронзительный писк и, наконец, оглушительный, истошный вопль ужаса, пробудивший давно уже дрыхнувших вокруг костра выпивох. Они беспокойно заворочались, закряхтели, заворчали, подняли недовольные, заспанные лица и стали недоумённо озираться кругом, силясь понять, что прервало их покойный, блаженный сон.

Теряться в догадках пришлось не очень долго. Из палатки, бывшей эпицентром переполошивших всех звуков, показалась сначала взлохмаченная черноволосая голова с испуганной перекошенной физиономией и вытаращенными, остекленелыми глазами, смотревшими в никуда и, казалось, ничего не видевшими, а затем выползло наружу дрожащее полуодетое туловище, облачённое в какое-то непонятное, не то мужское, не то женское, тряпьё, оставлявшее открытыми значительные участки тела.

– О-о, какие люди! – приветствовал это странное явление Дима, хохоча и хлопая себя ладонями по коленям. – Вот и Белый к нам пожаловал. Какое счастье! Что, братан, опять кошмар приснился?

Тот, кого Дима назвал Белым, услыхав своё прозвище, обернулся на его голос, помотал кудлатой головой, словно вытряхивая из неё остатки терзавших его жутких сновидений, и промычал что-то невнятное. Затем тяжело вздохнул и, переменив позу, уселся у входа в палатку, продолжая болтать головой из стороны в сторону и кидать вокруг бездумные, одурелые взгляды.

– Чё ты развалился там, придурок? – гаркнул Дима, давясь от смеха и широко взмахивая рукой с зажатой в ней бутылкой. – Давай к нам! У нас тут есть ещё немного. Специально для тебя оставили. Как знали, что ты проснёшься.

Бродивший кругом затуманенный взор Белого, едва в поле его зрения попала бутылка, заметно прояснился и стал почти осмысленным. Откуда-то вдруг взялись силы, и он, помедлив лишь самую малость, хотя и не без труда, встал на ноги и нетвёрдой, шатающейся поступью, слегка помахивая для сохранения равновесия руками, двинулся к манившей его цели. Приблизившись к Диме, он выхватил у него бутылку и, запрокинув голову, в одно мгновение влил в себя остававшуюся там горючую жидкость. Постоял немного неподвижно, ощущая, как она растекается по внутренностям, коротко выдохнул, рыгнул и, отшвырнув опустевшую тару, проскрипел ватным, заплетающимся языком:

– Лада Ярославна… поцелуйте меня в зад!

Эта загадочная фраза вызвала у слушателей весьма бурную реакцию. Дима заржал, как боров, трясясь всем своим крупным, откормленным телом и гулко стуча пудовым кулаком по обрубку дерева, на котором он восседал. Валявшиеся вокруг костра пьяницы, не имея сил выражать свои чувства так же громко, тем не менее вовсю всхлипывали, мычали и блеяли от смеха. И даже мрачный, как туча, не имевший особых оснований для веселья Кирюха невольно, краем губ усмехнулся и одобрительно качнул головой.

И только сам виновник общего радостного оживления был хмур и словно чем-то озабочен. Даже тень улыбки не промелькнула по его мятому, будто изжёванному лицу, покрытому чёрной многодневной щетиной, выражение которого оставалось угрюмым и напряжённым. Он то и дело бросал вокруг косые, тревожные взгляды, морщился, топорщил губы, поводил плечами, точно обеспокоенный и озадаченный чем-то. Это было настолько заметно, что Дима, отсмеявшись и немного успокоившись, осведомился у него:

– Что с тобой, Белый? Что омрачило твой ясный лик?

Белый не спешил с ответом. Пожевал губами, почесал свою косматую спутанную гриву, ещё раз насторожённо огляделся, вздохнул и лишь после этого пробурчал себе под нос:

– Да так… привиделась хрень какая-то… Чуть не обосрался!

Дима опять заухмылялся и шумно втянул ноздрями воздух.

– Точно?

Белый скривился и махнул на него рукой.

– Пошёл ты… Я ж серьёзно говорю.

– Да ладно, верю. И что ж ты там узрел такое страшное, что взвыл как какой-то подземный дух?

Белый воззрился в темноту и опять поскрёб пятернёй затылок, точно силясь припомнить увиденное во сне. Затем медленно, с усилием подбирая слова и то и дело прерываясь, так как после многодневного запоя его умение говорить связно, как и умственные способности в целом, значительно ослабли, выдавил из себя:

– Ну, типа что-то громадное такое, чёрное, лохматое… выползло, значит, из лесу… вон оттуда, – он боднул головой в сторону чащи, плотной тёмной стеной подступавшей к самому лагерю, – и… в общем, порвало всех на куски! Всё в крови… И ко мне, значит, подбиралось уже… Ну я как заору!

Дима, с интересом слушая, сначала заулыбался, а потом опять стал похохатывать.

– Погоди-ка, братан. Ты говоришь, чёрное, лохматое… Это что-то на тебя сильно смахивает! Может, ты спьяну самого себя увидел в бреду – и аж завыл от ужаса?

Белый, отвлёкшись от своих воспоминаний, удивлённо, будто не понимая, уставился на ухмылявшегося приятеля и, сообразив наконец, что тот смеётся над ним, сердито плюнул.

– Да пошёл ты, жирная скотина! Больше ничего тебе рассказывать не буду… И вообще, идите вы все!.. – адресовался он уже ко всем присутствующим с более чем выразительным и энергичным пожеланием и, резко повернувшись, отправился, по-прежнему не очень твёрдым шагом, в свою палатку, провожаемый отрывистым, дробным Диминым хохотком и вялыми, полусонными смешками остальных.

 

Не разделял общего веселья только один человек – Паша. Полуневменяемый Белый рассказал о своём сне абы как, в двух словах, но и этого для Паши оказалось достаточно. То, что для других было лишь порождённым обильными возлияниями ночным кошмаром и лишним поводом для смеха, его поразило как громом и погрузило в глубокую, мрачную задумчивость. То, что упорно преследовало и мучило его все последние дни, начиная с памятной встречи в лесу, то, что он всеми силами старался забыть, используя для этого все возможные средства – в частности, регулярно напиваясь до беспамятства в компании своих новых непросыхающих друзей, – это, таинственное, непознанное, жуткое, после сбивчивого, косноязычного сообщения Белого вновь напомнило о себе, снова вошло в его мысли, опять вползло в его сердце, заставив его заныть и сжаться от страха. А то, что Белый, в отличие от него с Юрой и Кати, увидел это не наяву, а во сне, ещё более изумило Пашу и заставило его призадуматься о природе того, чему он не знал даже названия. Что же это такое, в конце концов? – раз за разом вопрошал он себя без всякой надежды отыскать ответы на свои вопросы. – С чем они столкнулись? Как это понять и объяснить? А главное, как избежать ещё одной встречи с этим, встречи – и тут уж у Паши не было никаких иллюзий, – которая может оказаться для них всех роковой?!

Молчать об этом, держать всё это в себе, делать вид, что всё в порядке, что ничего не происходит, становилось для него нестерпимым. Этот груз делался для него слишком тяжёл. Несколько раз, особенно после двух-трёх стаканов, у него возникало страстное желание рассказать обо всём, раскрыть свою тайну хоть кому-нибудь, тому же Диме или Кирюхе. Но всякий раз что-то в последний момент удерживало его.

Так случилось и в этот раз. Растревоженный и взволнованный сверх меры, он захотел тут же, немедленно выложить собравшимся всё, что он видел, слышал и знал, поделиться с ними своими переживаниями и страхами, сделать их сопричастными тому загадочному и непостижимому, что не давало ему покоя, терзало и изматывало, почти сводило его с ума. Он собрался с духом и уже открыл было рот, чтобы поведать окружающим о том, что не укладывалось у него в голове и грозило довести его до помешательства.

Но не сказал ни слова. Взглянув на испитые, бессмысленные, искорёженные от пьянки лица своих сотоварищей, он, как неоднократно случалось и до этого, понял, что не с кем и не о чем тут разговаривать. Что он лишь даром потеряет время, пытаясь втолковать что-то этим одичалым, наполовину потерявшим человеческий облик субъектам, которые по непонятной причине, будто в насмешку, числились в каких-то там документах как научные работники.

Не издав ни звука и в очередной раз оставив свои откровения при себе, Паша вздохнул, покачал головой и, поднявшись, медленно побрёл к своей палатке, одолеваемый всё более тревожными и гнетущими раздумьями и чувствуя на душе тяжесть, от которой замирало сердце и перехватывало дух.

Вокруг костра снова сделалось тихо. Димины собутыльники, разбуженные сначала дракой Кирюхи с Лёшей, а затем воплями Белого, вновь сморенные дрёмой, стали один за другим отрубаться и уходить в астрал. Кирюха, возбуждение которого постепенно улеглось, сменившись отупением и скукой, смотрел кругом всё более рассеянным, осовелым взглядом, позёвывал и клевал носом. Наконец, видимо не желая засыпать прямо тут, на земле, поросшей худой чахлой травкой, с усилием поднялся и, ничего не говоря, чуть покачиваясь и поматывая, как болванчик, головой, побрёл прочь.

Дима поглядел ему вслед безразличным, лишённым выражения взором, перед которым начинала разливаться мутная колеблющаяся пелена – предвестие приближавшегося сна, после чего перевёл его на огонь. Тот, давно уже не поддерживаемый свежим топливом, понемногу хирел, тускнел и трещал уже не так весело, как прежде, а приглушённо, будто обиженно. Искры больше не разлетались кругом, окрестности не озарялись живым, мельтешащим сиянием, и ночная тьма, словно только этого и ждала, начала наступать на сжимавшееся освещённое пространство, без труда отнимая у света всё новые участки и мало-помалу подбираясь к валявшимся вокруг умиравшего костра неподвижным телам. Впрочем, тем уже было всё равно: сломленные непомерным количеством выпитого алкоголя, они спали как убитые, время от времени всхрапывая или постанывая во сне, что-то бормоча, чмокая губами и скрипя зубами. Спали, чтобы отдохнуть, подкрепить сном истощённые, измотанные за долгий беспокойный день силёнки и завтра, бодрыми, освежёнными, с новыми силами опять окунуться в водоворот пьяной, разнузданной, бесшабашной лагерной жизни.

А над всеми этими полубезжизненными, почти бездыханными телами, немного смахивавшими на трупы, в тусклом свете догоравшего пламени возвышался, вполне оправдывая своё прозвище, массивный, горообразный Дима, всё ещё восседавший, будто на троне, на своём бревне, бессильно уронив голову на грудь и сомкнув отяжелевшие веки. Он частенько засыпал так, твёрдо и грузно сидя на своём месте, точно капитан, оставшийся верным долгу и не пожелавший покинуть тонущий корабль, с которого давно сбежали менее крепкие духом и телом матросы. В его гаснущем сознании продолжали мелькать события минувших дней – суматоха с неудавшимся утоплением студентки, имя которой он уже забыл, а может быть, и не знал вовсе, ещё большее замешательство, вызванное приездом вельможного Игоря Саныча, драка не на жизнь, а на смерть Кирюхи с Лёшей, прерванная лишь благодаря его своевременному вмешательству, звериный вой Белого, в который уже раз увидевшего кошмарный сон…

При мысли о Белом Димины губы тронула слабая улыбка. Даже в полусне его развеселило воспоминание об этом любопытном персонаже, ставшем уже в определённых кругах притчей во языцех. Археологическая практика повидала, конечно, разных людей, но такого!.. Дима раздвинул губы ещё шире и качнул головой. Да, такие люди, как Белый, – истинное украшение любой гулянки, – вспыхивали в его утомлённом, понемногу отключавшемся мозгу последние рассеянные думы. – Без них и пьянка не пьянка, а так, унылое поглощение выпивки, сдобренное скучными, однообразными разговорами и плосковатыми скабрёзными шутками, над которыми все смеются через силу, будто по принуждению. Но появляется Белый, произносит всего несколько фраз, рассказывает парочку анекдотов, которых он знает бесчисленное множество, – и всё меняется, преображается, начинает играть яркими, свежими красками. И пошла-поехала настоящая вечеринка! Водка (или что-нибудь в этом роде) льётся рекой, пламя костра освещает красные, возбуждённые, искривлённые лица с раззявленными ртами и выпученными глазами, гремят звучные, всё более громкие и всё менее внятные голоса, то и дело прерываемые бурными всплесками смеха. И до глубокой ночи вся округа оглашается несмолкаемым гомоном и периодически вздрагивает от оглушительных взрывов дружного гомерического хохота.

И все, лежавшие в своих палатках и тщетно пытавшиеся уснуть, знали: Белый зажигает! Знали, даже не различая в шуме и гаме его голоса. Потому что никто другой не в состоянии одним своим присутствием внести такое оживление, такой кураж, так взбудоражить и раскочегарить всех, возбудить такое умопомрачительное, безбашенное, не ведающее пределов и меры веселье, которое невозможно утишить и усмирить никакими силами. И жалко, смешно и беспомощно выглядел в таких ситуациях ошалевший от бессонницы Рыгорыч, иногда прибегавший к костру и пытавшийся то просьбами, то угрозами усовестить и утихомирить взбаламученных, слетевших с катушек горлопанов, ничего уже не понимавших, не замечавших и не воспринимавших, кроме безраздельно владевшего ими духа разгула и пьяного ажиотажа…

Уже едва слышно потрескивал затухавший огонь. Раздавался храп и невнятное бормотание спавших сном младенцев археологов. Где-то вдали глухо громыхнул гром. И почти одновременно с ним вдалеке сверкнула белесая зарница. Из лесу порой доносились неясные ночные звуки, к которым все давно привыкли и не обращали на них внимания.

Рейтинг@Mail.ru