Марк Вейнар Когда погас экран

ГЛАВА 9. Красная лента

К полудню следующего дня «Люмен» обвязали красно-белой сигнальной лентой так тщательно, будто город собирался не спасать людей от здания, а защищать здание от людей.

На входной двери висело постановление о запрете эксплуатации. Под ним — уведомление о заседании межведомственной комиссии через шесть дней. Ещё ниже кто-то приклеил распечатанную фотографию кинотеатра в шестидесятые: новый фасад, очередь у кассы, дети с воздушными шарами. На снимке красная лента проходила прямо по лицам.

Мира сорвала её, сложила и убрала в папку.

— Зачем? — спросил Андрей, снимавший короткое видео для страницы проекта.

— Для заседания. Покажу, как город соблюдает порядок: документ повесили поверх истории, даже не заметив.

— Это звучит как готовая цитата.

— Не используй.

— Уже записал.

У ворот собрались бывшие сотрудники. Кассирша Тамара Ильинична принесла связку старых программок. Киномеханик из девяностых требовал пустить его к аппаратам, потому что «там всё погибнет от сырости быстрее, чем от обвала». Две женщины спорили, какой фильм показывали в день знакомства их мужей. Подростки фотографировались у вывески, о существовании которой узнали утром из социальных сетей.

Андрей разместил ночью пост: «Городу оставили кинотеатр и восемнадцать месяцев, чтобы включить свет. Но у здания, возможно, есть только неделя». К утру публикацию перепечатали местные каналы. Под ней было три тысячи комментариев, большинство — о том, что ещё один торговый центр никому не нужен.

Мира знала цену большинству. Люди любили спасать здания нажатием кнопки. Когда требовалось прийти на слушание, написать обращение или перевести деньги, три тысячи превращались в сорок семь.

Сейчас у ворот стояло больше ста человек.

Это давало надежду и пугало одинаково.

— Уберите людей от фасада, — сказал Артём.

Он пришёл с двумя специалистами и геодезическим оборудованием. Увидев толпу, не поздоровался, а сразу начал расширять ограждение.

— Они на безопасном расстоянии, — ответила Мира.

— Безопасное расстояние определяю я.

— У нас пресс-конференция через двадцать минут.

— Перенеси через дорогу.

— На фоне аптеки?

— На фоне людей, которые не получат по голове куском карниза.

Она могла спорить. Вместо этого взяла мегафон и попросила всех перейти на противоположный тротуар. Артём посмотрел на неё с едва заметным удивлением.

— Что? — спросила Мира.

— Ничего.

— Вы оба не умеете смотреть «ничего», — сказал Андрей, проходя мимо.

Временную пресс-конференцию устроили возле аптечного киоска. Мира рассказала о завещании, аварийном состоянии и намерении провести независимую оценку. Не упомянула Соню, найденные письма и плёнку. Даня стоял в стороне и хмурился: он хотел сразу объявить о возможной фальсификации расследования. Ева поддержала Миру. Пока у них не было подтверждений, публичная версия могла уничтожить доказательства быстрее огня.

Первый вопрос задала молодая журналистка городского портала:

— Правда ли, что компания Виктора Волкова предложила наследникам шестьсот миллионов за объект?

Мира увидела, как Даня повернулся к нотариусу Кречетову, стоявшему у входа. Сумма была конфиденциальной. Значит, утечка произошла не у них.

— Я не комментирую условия частных предложений, — сказала она.

— Вы откажетесь от продажи?

— Мы сначала узнаем, что именно продаём.

— Развалины, — произнёс мужской голос из толпы.

К журналистам подошёл заместитель главы города Платонов. Рубашка без галстука, круглые очки, улыбка человека, который пришёл выглядеть разумным между двумя крайностями.

— К сожалению, техническое состояние объекта вызывает серьёзные опасения, — сказал он. — Город не может позволить эмоциональным соображениям поставить жителей под угрозу.

— Именно поэтому обследование ведёт независимый инженер, — ответила Мира.

Платонов посмотрел на Артёма.

— Подрядчик муниципалитета.

— Вы сами его выбрали.

— Вы же вчера сомневались в независимости.

Мира поняла: он знает о её разговоре с Артёмом. Возможно, охранник рассказал. Возможно, микрофоны журналистов записали. Возможно, в городе просто не существовало закрытых разговоров, если участок стоил достаточно дорого.

— Я сомневаюсь во всём, что касается такой суммы, — сказала она. — В том числе в скорости, с которой ваше ведомство обнаружило аварийность на следующий день после смерти собственника.

В толпе зашумели.

Платонов сохранил улыбку.

— Заявление поступило за неделю до смерти Павла Леонидовича.

— От кого?

— От гражданина, обеспокоенного состоянием здания.

— Назовите.

— Персональные данные.

— Тогда предоставьте заявление наследникам.

— В установленном порядке.

— Сегодня.

— В установленном порядке, Мирослава Андреевна.

Он попрощался с прессой и ушёл. Мира проводила его взглядом.

— Это он? — спросил Андрей тихо.

— Не думаю. Он слишком любит появляться после чужих решений.

Артём подошёл, когда журналисты разошлись.

— Нам нужно поговорить.

— Если о толпе, я уже перенесла.

— Об обследовании. Муниципалитет изменил техническое задание.

Он показал письмо на телефоне. Теперь подрядчик должен был не только оценить состояние, но и подготовить «обоснование экономической нецелесообразности восстановления при наличии угрозы прогрессирующего разрушения».

— Они заранее формулируют вывод, — сказала Мира.

— Да.

— Ты можешь отказаться?

— Могу. Тогда назначат другого.

— Который подпишет.

— Вероятно.

Мира посмотрела на красную ленту, трепещущую у входа. За ней стоял «Люмен», молчаливый и неудобный, как свидетель, которого пытаются признать невменяемым до допроса.

— Что ты сделаешь?

— Выполню первоначальную часть и отдельно укажу, что оценка экономической целесообразности не входит в компетенцию инженера.

— Тебя снимут с объекта.

— Возможно.

— Компания потеряет контракт.

— Возможно.

— Почему?

Артём нахмурился.

— Потому что так правильно.

— Ты всегда говорил, что «правильно» недостаточно для расчёта.

— В расчёте — недостаточно. В подписи — обязательно.

Мира хотела сказать, что гордится им. Это слово принадлежало людям, имеющим право оценивать чужой выбор. Вместо него сказала:

— Я подготовлю юридическое возражение.

— От имени собственников?

— От имени фонда, который мы зарегистрируем сегодня.

— Ты успела?

— Документы готовы.

Он покачал головой.

— Ты когда-нибудь спишь?

— Иногда в неохраняемых памятниках архитектуры.

— Неразумно.

— Поэтому рядом обычно инженер.

Между ними повисла пауза. Артём первым отвёл взгляд.

К фойе подошла пожилая женщина с мальчиком лет десяти. В руках у него была стеклянная банка, наполненная монетами.

— Это на кинотеатр, — сказал он. — Бабушка говорит, здесь познакомилась с дедушкой.

Мира присела, чтобы быть с ним одного роста.

— Как тебя зовут?

— Тима.

— Спасибо, Тима. Но пока у нас нет счёта, я не могу взять.

Мальчик расстроился.

Артём снял с планшета прозрачный пластиковый чехол, вложил туда лист и крупно написал: «ОБЕЩАНИЕ ПОМОЧЬ. ПРИНЯТО».

— Оставь банку себе, — сказал он. — Когда счёт появится, принесёшь снова.

Тима серьёзно кивнул и подписал лист печатными буквами.

Женщина увела его через дорогу. Мира смотрела на подпись.

— Это не юридический документ, — сказала она.

— Зато честный.

— Не ожидала от инженера символических жестов.

— Я тоже.

Он вернулся к оборудованию.

Через час на красной ленте появились первые бумажные полоски. Люди писали на них названия фильмов, имена, даты свиданий, короткие истории. Андрей предложил превратить ограждение в «ленту памяти».

К вечеру вокруг аварийного здания тянулась не граница запрета, а длинная красно-белая хроника города.

На одной полоске Мира увидела фразу без подписи:

«В ночь пожара свет выключили не изнутри».

ГЛАВА 10. Голос Павла

Ева работала со звуком в комнате, где не было окон.

Студию она устроила в бывшем бомбоубежище под жилым домом. Толстые стены не пропускали трамваи, соседские ремонты и дождь. Для любого другого человека это была идеальная тишина. Для Евы — место, где собственный слух становился самым громким предметом.

Тон в левом ухе никогда не исчезал. Высокий, ровный, похожий на сигнал, которым старый телевизор сообщал об окончании вещания. После бессонной ночи он становился резче. После кофе — тоньше. После воспоминаний о пожаре к нему иногда добавлялся низкий гул, и Ева снова чувствовала дым во рту.

Она включила мониторы, надела наушники и загрузила оцифрованную кассету.

Первые семь минут занимал шум. Не пустота — шорох магнитной ленты, щелчки, далёкое движение воздуха. Потом скрипнула дверь.

Ева остановила запись, увеличила волну, убрала часть частот.

Чей-то шаг.

Второй.

Мужской голос, слишком тихий для слов.

Она прогнала фрагмент через фильтр. Шум стал похож на воду. Голос приблизился, но распался на согласные.

В дверь студии постучали условным ритмом: два коротких, пауза, один длинный. Мира знала, что обычный стук Ева может не услышать в наушниках.

— Входи.

Мира появилась с пакетом еды и двумя стаканами чая.

— Ты с утра здесь?

— С ночи.

— Ела?

— Теперь, видимо, да.

Мира поставила контейнеры на стол. Она старалась не смотреть на экран, но выдержала только минуту.

— Есть что-то?

— Есть воздух, дверь и человек, который не хотел говорить в микрофон.

— Мужчина?

— Скорее всего.

— Павел?

— Не знаю.

Ева включила обработанный фрагмент. Из колонок вышел шорох, затем едва слышное:

— …не должен был…

Мира наклонилась.

— «Не должен был знать»?

— Или «не должен был ждать». Мозг дорисовывает знакомые слова. Поэтому я не показываю сырые записи следствию, пока не уверена.

— Мы не следствие.

— Именно. У нас ещё больше причин услышать то, что хочется.

Мира села рядом.

— Ты помнишь голос Павла?

— Конечно.

— Тогда узнаешь.

— Голос меняется. Возраст, болезнь, помещение, микрофон. Узнавание — не доказательство.

— Ты говоришь как Артём.

— Это должно оскорбить?

— Нет. Просто сегодня все требуют от меня терпения.

Ева сняла наушники.

— Потому что ты пытаешься прожить восемнадцать месяцев за неделю.

— У нас комиссия через шесть дней.

— Комиссия решает судьбу здания. Ты пытаешься одновременно решить судьбу здания, Сони, Артёма и собственной вины.

Мира открыла контейнер, хотя не хотела есть.

— Почему все считают, что могут обсуждать Артёма?

— Потому что вы делаете это громче, чем думаете.

— Между нами ничего нет.

— Хорошо.

— Это было слишком быстро.

— Что?

— Ты согласилась.

— Я не обязана спорить с ложью, если она тебе нужна.

Мира молча протянула ей вилку.

Они ели под гул оборудования. Ева иногда останавливалась и возвращала запись на несколько секунд. После третьего раза отделила звук, похожий на щелчок зажигалки.

— Что это? — спросила Мира.

— Не зажигалка. Кнопка старого кассетника. Кто-то включил запись уже после начала разговора.

— Кассета лежала в шкафу аппаратной. Кто мог записывать?

— Павел. Матвей. Соня. Любой.

— Даня говорит, Соня умела пользоваться аппаратурой.

— За неделю до пожара она приходила ко мне домой с маленьким диктофоном. Просила убрать шум с записи.

Мира перестала жевать.

— Ты никогда не говорила.

— Потому что не смогла. На записи почти ничего не было.

— Что именно?

Ева смотрела на волну на экране.

— Мужчины в машине. Один говорил: «К пятнице здание должно быть пустым». Второй спросил про Громова. Первый ответил: «Громов подпишет или останется внутри».

— Почему ты молчала полиции?

— Соня заставила обещать. Сказала, если отец узнает, что запись у неё, заберёт нас всех. Мне было семнадцать, Мира. Я верила, что взрослый мужчина может забрать человека просто потому, что он богатый. Потом начался пожар. Соня исчезла. Я решила, что именно запись привела его туда.

— Диктофон нашли?

— Нет.

— А копия?

— Я не делала. Соня забрала.

Мира почувствовала привычное желание немедленно позвонить Дане, Кречетову, Артёму, запросить протоколы, поднять список изъятого. Но увидела Еву: та сидела с прямой спиной, вцепившись пальцами в край стола, словно снова держала обещание восемнадцатилетней давности.

— Почему рассказала сейчас?

— Потому что кассета начинается тем же шумом. Вентилятор, гул двигателя, щелчок. Возможно, Соня переписала диктофон на плёнку или на эту кассету.

— Значит, здесь запись Волкова.

— Возможно.

Ева снова надела наушники. Мира ждала.

На одиннадцатой минуте голос стал яснее. Мужчина тяжело дышал, будто поднимался по лестнице. Затем произнёс:

— Если кто-то найдёт…

Шум.

— …не верьте отчёту…

Ева остановила.

— Это Павел, — сказала Мира.

— Да.

На этот раз Ева не стала спорить о доказательствах.

Они слушали дальше. Павел говорил урывками. Запись будто делали на ходу, пряча аппарат под одеждой.

— Олег приехал раньше… Соня позвонила ему… Кадин…

Потом резкий удар. Мужской крик. Долгий гул.

И другая фраза, совсем тихая:

— Она вышла через сцену.

Мира схватила Еву за плечо.

— Верни.

Они прослушали пять раз.

«Она вышла через сцену».

Или «они вышли через сцену».

Или «я вышел через сцену».

— Нужно очистить, — сказала Ева. — И найти остальные участки.

— Сколько времени?

— Несколько дней.

— Комиссия через шесть.

— Тогда не мешай.

Мира поднялась, но у двери остановилась.

— Ева. Почему у тебя в студии всегда играет музыка, даже когда ты не работаешь?

Ева посмотрела на неё без улыбки.

— Потому что тишина после пожара больше никогда не была тихой.

Мира вышла. За тяжёлой дверью музыка снова включилась — едва слышная, почти без мелодии.

В коридоре она набрала Даню, но увидела входящий вызов с незнакомого номера.

— Мирослава Андреевна? — произнёс секретарь. — Виктор Сергеевич Волков хотел бы встретиться. Сегодня, в шесть. Он просил передать, что разговор касается не участка, а Софьи.

ГЛАВА 11. Цена участка

Офис «Волков Девелопмент» занимал верхние этажи башни, построенной на месте старого хлебозавода.

Мира когда-то пыталась сохранить его кирпичный корпус. Тогда она была младшим юристом и верила, что достаточно показать историческую ценность, чтобы люди остановились. Волков выслушал экспертов, согласился оставить фасад и через месяц добился нового заключения: кладка аварийная. На месте цехов появился стеклянный комплекс, а кирпичи использовали в отделке ресторана на первом этаже.

Теперь официант провёл Миру через этот ресторан к отдельному лифту.

В кабинете Волкова не было семейных фотографий. На стене висела панорама Ладожска, снятая с высоты: река, порт, старые кварталы, тонкая полоса залива. «Люмен» находился где-то внизу, слишком маленький, чтобы различить.

Виктор Волков стоял у окна.

— Спасибо, что пришли.

— Вы сказали, разговор о Соне.

— Софье.

— Она просила называть её Соней.

Он повернулся.

— Вы всё ещё думаете, что знали мою дочь лучше меня?

— Я знала, чего она боялась.

— Подростки всегда боятся родителей. Особенно тех, кто не позволяет им разрушить собственную жизнь.

— Её жизнь разрушил пожар.

— Пожар разрушил много жизней.

Волков указал на кресло. Мира осталась стоять.

— Хорошо, — сказал он. — Без ритуалов.

Он положил на стол тонкую папку.

Внутри были банковские выписки Павла Громова. Регулярные переводы в Эстонию, на счёт фонда поддержки киноархивов. Первый — в октябре две тысячи восьмого. Последний — за два месяца до смерти.

— Что это? — спросила Мира.

— Деньги, которые Громов отправлял человеку, связанному с исчезновением Софьи.

— Кому?

— Получатель формально фонд. Фактически платежи курировала Анна Стрельцова, сотрудница архива в Таллине.

Мира старалась не показать, как фамилия входит в память. Анна Стрельцова. Пока ничего. Но Волков наблюдал слишком внимательно.

— Почему вы решили, что она связана с Соней?

— Потому что появилась в фонде осенью две тысячи восьмого без нормальной биографии. Потому что Громов отправлял ей деньги. И потому что два года назад она запросила в нашем семейном архиве копию свидетельства о рождении Софьи.

— Вы разговаривали с ней?

— Она отказалась.

— Возможно, это сама Соня.

Волков сел.

— Нет.

Слово прозвучало жёстче, чем всё остальное.

— Почему вы так уверены?

— Потому что я нашёл её фотографию.

Он достал снимок. Женщина лет тридцати пяти стояла возле афиши фестиваля архивного кино. Светлые волосы короче, чем у Сони. Очки. Чуть полнее лицо. Фотография была сделана издалека, небрежно, но Мира почувствовала, как воздух в кабинете становится другим.

Женщина могла быть Соней.

Не из-за лица. Из-за того, как держала голову, слегка наклонив, будто слушала собеседника и одновременно искала выход.

— Отдайте мне копию, — сказала Мира.

— Нет.

— Тогда зачем показываете?

— Чтобы вы поняли: Громов годами манипулировал вами. Он знал, что Софья может быть жива, и скрывал. Теперь оставил кинотеатр, который невозможно продать, пока вы не найдёте человека, не желающего возвращаться.

— Вы хотите, чтобы мы прекратили поиск.

— Я хочу, чтобы вы не позволили ему после смерти продолжать чужую жестокость.

— Очень гуманно.

— Не делайте из меня карикатуру, Мирослава Андреевна. Это облегчает вашу работу, но мешает видеть.

— Тогда помогите увидеть. Передайте выписки, фотографию, контакты фонда.

— В обмен на что?

— Вы сказали, разговор не об участке.

— Не об общем предложении.

Волков открыл другую папку.

В ней лежал трудовой контракт. Директор фонда сохранения городской архитектуры, который «Волков Девелопмент» собирался создать. Оклад, бюджет, команда, право выбирать проекты. Цифры были меньше, чем предложение за долю, но опаснее. Они превращали сделку не в капитуляцию, а в возможность делать то, ради чего Мира жила.

— Вы отказываетесь от наследства, — сказал Волков. — Не убеждаете остальных, не препятствуете комиссии и не публикуете неподтверждённые материалы. Взамен получаете фонд, способный спасти десятки зданий, а не одно.

— И «Люмен» сносите.

— Если инженер признает восстановление нецелесообразным.

— Вы уже написали ему вывод.

— Я не отвечаю за формулировки муниципалитета.

— Вы отвечаете за людей, которые их придумали.

Волков сложил руки.

— Вы боретесь за кинотеатр из-за Софьи. Но Софья, возможно, жива и восемнадцать лет не захотела вас видеть. Что именно вы спасаете?

Мира посмотрела на фотографию Анны.

Вопрос был нечестным, потому что попадал в правду. Она спасала не только здание. Спасала возможность, что их ложь не стала последней точкой. Что Соня не умерла одна. Что Мира могла сделать что-то сейчас и тем самым изменить смысл того, чего не сделала тогда.

— Я спасаю право узнать, почему люди с вашими деньгами так торопятся уничтожить стены, — сказала она.

— Стены не говорят.

— Именно поэтому вы их любите.

Волков встал. Разговор закончился.

— Заберите предложение о работе. Не как согласие. Изучите.

— Я не возьму.

— Вы уже прочитали цифры. Остальное останется с вами без бумаги.

Мира направилась к двери.

— Мирослава Андреевна.

Она остановилась.

— Вы думаете, я не искал дочь? — спросил Волков. — Я потратил годы и сумму, которую вы даже не захотите представить. Нашёл её тётю, врачей, людей Громова. Каждый след обрывался. Если Анна — Софья, то она выбрала жизнь без меня. Возможно, без вас тоже.

— Тогда почему вы хотите купить её долю?

— Потому что мёртвые и пропавшие не должны владеть городом.

— А вы должны?

Он не ответил.

В лифте Мира сфотографировала по памяти реквизиты фонда с выписки. Несколько цифр могла перепутать, но название запомнила: «Valgus». По-эстонски, как подсказал телефон, это означало «свет».

На улице её ждал Артём.

Он стоял у машины, скрестив руки.

— Ты следишь за мной? — спросила Мира.

— Кречетов сказал, Волков вызвал тебя. Я звонил. Ты не ответила.

— И решил приехать?

— Да.

— Почему?

— Потому что человек без номеров оставляет угрозы, а ты одна идёшь в офис того, кому выгодно, чтобы вы исчезли из здания.

— Я не просила охранять.

— Знаю.

Она открыла пассажирскую дверь, но не села.

— Он показал фотографию женщины в Таллине. Анна Стрельцова. Павел переводил деньги фонду, где она работает.

— Похожа на Соню?

— Да.

— У тебя есть снимок?

— Нет.

— Документы?

— Нет.

— Тогда зачем показал?

— Хотел, чтобы я отказалась от наследства. Предложил фонд и работу.

Артём медленно выдохнул.