Марк Вейнар Когда погас экран

ГЛАВА 16. Дом, который не ждёт

Мать Миры жила в квартире, где ничего не менялось без предварительного решения семейного совета, состоявшего из неё одной.

Ковёр висел на стене с девяносто второго года. Хрустальная вазочка стояла на телевизоре, хотя телевизор давно стал плоским и вазочка теперь опасно балансировала на узкой панели. В прихожей сохранялась вешалка отца — два крючка, которыми никто не пользовался после его ухода.

— Ты похудела, — сказала Лариса Павловна, открывая дверь.

— За четыре дня?

— Значит, раньше. Я просто не говорила.

Мира сняла обувь и поставила пакет с продуктами на кухне.

— Как колено?

— Моё колено интереснее кинотеатра?

— Сегодня да.

— Тогда плохо. А завтра можешь снова спасать город.

Мать ходила, опираясь на столы и подоконники, но трость держала в углу. Операцию она откладывала третий год. Сначала из-за очереди, потом из-за денег, потом потому, что «зимой неудобно, летом жарко, а весной дача».

Мира открыла холодильник. Половина продуктов была просрочена.

— Я запишу тебя в клинику.

— На какие деньги?

— Разберёмся.

— Только не продавай ради меня свою долю.

Мира повернулась.

— Откуда ты знаешь?

— По телевизору сказали, что вам предлагают миллионы. Там ещё был симпатичный мужчина в каске. Артём постарел.

— Все постарели.

— Ты возле него — нет.

— Мам.

Лариса Павловна села за стол и начала чистить яблоко тонкой спиралью.

— Я не спрашиваю, что между вами. Ты всё равно ответишь юридическим языком.

— Между нами обследование.

— Вот видишь.

Мира поставила чайник. На подоконнике лежала стопка писем и квитанций. Среди них — рекламный буклет клиники, сложенный пополам.

— Ты уже узнавала стоимость.

— Для общего развития.

— Я оплачу.

— Из чего?

— Возьму кредит.

— У тебя уже кредит за бюро.

— Тогда попрошу у фонда аванс.

Мать положила нож.

— У какого фонда?

Мира рассказала о предложении Волкова. Не о фотографии Анны и не о сумме за долю — только о работе и возможности финансировать проекты.

Лариса Павловна слушала, не перебивая.

— Хорошее предложение, — сказала она.

— От Волкова.

— Хорошие деньги не становятся плохими от фамилии.

— Становятся, если за них надо молчать.

— А ты умеешь не молчать без денег?

Мира налила чай слишком резко, вода выплеснулась на стол.

— Ты хочешь, чтобы я согласилась?

— Я хочу, чтобы ты перестала выбирать самое тяжёлое только потому, что лёгкое кажется предательством.

Фраза была не материнской. Слишком точной. Мира вытерла воду.

— Ты думаешь, я спасаю «Люмен» ради Сони?

— Ты спасаешь всё, что может уйти, потому что однажды ушёл отец.

— Не надо.

— Почему? Про Олега Белова можно, про Виктора Волкова можно, про мёртвых и пропавших можно. Про нашего папу нельзя?

— Это другое.

— Конечно. Наше всегда другое.

Отец Миры ушёл, когда ей было двенадцать. Не внезапно: сначала стал позже приходить, потом оставил часть рубашек в новой квартире, затем сказал, что взрослые иногда перестают быть семьёй. Он обещал видеться каждую неделю. Через год встречи стали раз в месяц. Через три — поздравлениями в мессенджере.

Мира тогда решила, что люди уходят только из мест, которые им позволяют уйти. Поэтому держалась за друзей, работу, дома. Требовала обещаний и считала отказ предупреждением.

— Артём не отец, — сказала она.

— Я не говорила, что он отец. Я говорю, что ты рядом с ним снова становишься девочкой, которая заранее готовит доказательства, почему её нельзя бросить.

Мира встала.

— Мне надо в банк.

— Подожди.

Мать медленно дошла до шкафа в коридоре. С верхней полки достала жестяную коробку из-под печенья. В ней лежали школьные фотографии, документы, старые открытки.

Лариса Павловна вынула два билета.

Петрозаводск. Август две тысячи четырнадцатого. Мира знала их наизусть.

— Откуда?

— Ты оставила куртку здесь после переезда. Я нашла в кармане.

— Я думала, они у меня.

— У тебя копии. Ты сделала копии, а оригиналы забыла.

Мира рассмеялась коротко, почти испуганно. Конечно. Даже несостоявшуюся поездку она хранила в двух экземплярах.

— Выброси, — сказала мать.

— Зачем?

— Потому что билет — не обещание. Он уже никуда не везёт.

Мира взяла бумагу. Чернила выцвели, дата почти исчезла.

— А если я хочу помнить?

— Помни. Только не называй хранение жизнью.

Она не выбросила билеты. Положила в сумку, понимая, что мать всё равно увидит в этом подтверждение своей правоты.

Перед уходом Мира записала номер клиники и договорилась, что в понедельник они вместе поедут на консультацию.

— Если Волков снова предложит деньги, — сказала Лариса Павловна у двери, — не отвечай сразу.

— Я уже ответила.

— Тогда в следующий раз сначала подумай о том, что спасать можно не только прошлое.

На лестнице Мира получила сообщение от Артёма:

«Нашёл письмо отца. Он велел открыть вместе. Сегодня после восьми?»

Она смотрела на экран, держа в руке два старых билета.

Написала:

«Да. В “Люмене”».

Потом стёрла название кинотеатра и заменила:

«У меня в бюро. Там безопасно».

ГЛАВА 17. Фонд «Люмен»

Банк отказался открывать счёт фонду из-за мёртвого бенефициара.

— Она не бенефициар, — объясняла Мира сотруднице в четвёртый раз. — Она совладелец имущества, переданного в пользование фонду. Управление осуществляют пять присутствующих наследников до установления статуса шестого.

— В нашей системе стоит отметка «умерла», — ответила девушка.

— В реестре — признана умершей судом. Это не одно и то же для наследственного производства.

— Для системы одно.

— Позовите человека, который старше системы.

Андрей, сидевший рядом, закрыл лицо ладонью.

— Ты не должна оскорблять систему до того, как она выдаст нам деньги.

— Она не выдаёт. Она не принимает.

— Тем более. Безответная власть обидчивее.

Через двадцать минут появился начальник отделения. Он прочитал документы, позвонил в юридический департамент и предложил открыть временный счёт на имя одного из наследников.

— Нет, — сказала Мира.

— Почему? — шепнул Андрей.

— Потому что тогда сбор юридически станет личными поступлениями. Налоги, претензии, возможность блокировки.

— У нас уже блокировка без счёта.

— Зато без преступления.

К вечеру они нашли небольшой банк, готовый открыть специальный счёт после дополнительной проверки. Проверка занимала десять рабочих дней.

— Комиссия через четыре, — сказал Андрей.

— На аварийные работы деньги даст фонд Антона, — ответила Мира.

— Какого Антона?

Она поняла, что впервые произнесла имя вслух.

— Силантьев. Фонд «Город рядом». Мы работали с ними по дому на Прядильной.

— Тот Антон?

— Какой?

— За которого ты собиралась выйти замуж.

Мира посмотрела на него.

— Откуда знаешь?

— Я ведущий. Люди добровольно рассказывают мне больше, чем следует. Иногда даже друзья.

— Кто?

— Твоя мать дозвонилась в эфир три года назад и жаловалась, что дочь отказалась от нормального мужчины ради трещин в стене.

— Она не называла имени.

— Ты сейчас назвала.

Мира решила, что убивать коллегу до открытия счёта нерационально.

Антон приехал к «Люмену» через час. Высокий, аккуратно одетый, с тем спокойствием, которое отличало людей, умеющих входить в конфликт без личной ставки. Он поцеловал Миру в щёку и пожал Андрею руку.

— Рад, что ты позвонила, — сказал он.

— Это рабочий вопрос.

— Я заметил. Личные ты формулировала короче.

Андрей кашлянул, скрывая улыбку.

Антон осмотрел ограждение, временные опоры, список работ. Артём находился в зале с геодезистами и вышел, когда они обсуждали стоимость первичного усиления.

Мира представила мужчин.

Они знали друг о друге. Это стало понятно по тому, как оба пожали руки — корректно и без вопроса «мы встречались?».

— Белов, — сказал Антон. — Вы делали экспертизу дома на Прядильной.

— Да.

— Хорошая работа.

— Спасибо.

— Мира тогда говорила, что вы лучший инженер из всех, с кем она спорила.

— Она ранжирует?

— Всех.

Мира перебила:

— Нам нужна оплата временного укрепления и независимой экспертизы. Фонд сможет?

Антон открыл планшет.

— Сможет выделить до пятнадцати миллионов из резервной программы. Но потребуется совет, смета, контроль расходов и соглашение о публичности.

— Сколько времени?

— Экстренный транш — три дня.

— Комиссия через четыре.

— Тогда решение должно быть сегодня.

Артём изучил требования.

— Их технический консультант получит право остановить работы.

— Стандартное условие, — сказал Антон.

— Консультант кто?

— «СеверПроект».

— Они работали на Волкова по порту.

Антон посмотрел на Миру.

— Половина крупных компаний работала на Волкова.

— Именно поэтому у нас проблема, — ответила она.

— Проблема у вас ещё и потому, что вы хотите деньги без контроля.

— Мы хотим контроль без чужого интереса.

— Таких денег не бывает.

Артём вернул планшет.

— Если консультант не вмешивается в выводы обследования и решения принимает комиссия из трёх специалистов, условие приемлемо.

— Я могу добавить это, — сказал Антон.

Мира наблюдала за ними и неожиданно почувствовала раздражение. Не ревность — её зеркальное отражение. Мужчины за пять минут нашли профессиональный язык, которого ей с каждым из них не хватало в личном разговоре.

Антон ушёл звонить совету. Андрей отправился готовить эфир. В фойе остались Мира и Артём.

— Ты знал, что мы были помолвлены? — спросила она.

— Да.

— Откуда?

— Общие знакомые.

— Почему никогда не спросил?

— Когда?

— Сейчас. Раньше.

— Раньше мы не разговаривали. Сейчас это не относится к объекту.

— Ты действительно способен всё разделять?

— Пытаюсь.

— Получается?

Он посмотрел через стеклянную дверь на Антона.

— Нет.

Это было единственное личное слово, которое Артём позволил себе. Затем открыл планы и начал обсуждать опоры.

К девяти вечера совет фонда предварительно одобрил транш. Условия должны были подписать утром.

Андрей повесил у входа прозрачный ящик с надписью «ОБЕЩАНИЯ ПОМОЧЬ». Люди опускали туда записки вместо денег, которые банк пока не позволял принимать.

Первую написал Тима:

«ПРИНЕСУ БАНКУ, КОГДА СКАЖЕТЕ».

Вторую — женщина без фамилии:

«МОЙ МУЖ УМЕЛ ЧИНИТЬ КРЕСЛА. Я ОТДАМ ЕГО ИНСТРУМЕНТЫ».

Третью нашли поздно вечером.

На ней было только:

«Я ЗНАЮ, КТО ВЫКЛЮЧИЛ СВЕТ».

И номер телефона.

ГЛАВА 18. Первый эфир

Андрей решил позвонить по номеру в прямом эфире.

Мира запретила.

— Это потенциальный свидетель.

— Это потенциальный тролль, — ответил Андрей. — Если звонить в тишине кабинета, он повесит трубку. В эфире люди иногда говорят только потому, что понимают: назад уже не забрать.

— Именно поэтому нельзя. Ты превращаешь признание в ловушку.

— А следовательский кабинет — не ловушка?

— Мы не следователи.

— Мы вообще никто. Поэтому человек и написал на бумажке, а не в полицию.

Они спорили в фойе за час до начала программы. Радиостанция разрешила провести выездной эфир при условии, что Андрей не будет обвинять конкретных людей и не использует технику в аварийной зоне. Фургон стоял у входа, кабели тянулись к импровизированному столу возле кассы. За стеклом толпились зрители.

«После двенадцати» впервые собиралась выйти не из звуконепроницаемой студии, а из места, где любое слово имело эхо.

— Позвони не в эфире, — предложила Мира. — Узнай, кто это.

— Если ответит, попрошу согласие.

— И запишешь?

— С предупреждением.

— Хорошо.

Андрей набрал номер. Громкая связь была выключена. Остальные видели только его лицо.

Длинные гудки.

Ответили на пятом.

— Добрый вечер, — сказал Андрей. — Меня зовут Андрей Соколов. Вы оставили номер у «Люмена».

Он слушал.

— Да, я один. Нет, полиция не рядом.

Пауза.

— Вы написали, что знаете, кто выключил свет.

Андрей нахмурился.

— Когда сможете встретиться?

Ещё пауза.

— Хорошо. Я не буду спрашивать имя. Можно задать один вопрос? Вы были в здании в ночь пожара?

Связь оборвалась.

— Что сказал? — спросил Даня.

— Мужчина. Голос пожилой. Сказал, что видел, как к распределительному щиту подошёл человек с ключом. Встречаться отказывается. Позвонит сам после эфира.

— Почему после?

— Хочет услышать, что мы расскажем.

— Значит, проверяет, сколько знаем, — сказала Мира.

— Или боится, что мы такие же, как те, кому он молчал восемнадцать лет.

В полночь над кассой загорелась красная лампа. Андрей надел наушники.

— Доброй ночи, Ладожск. Сегодня мы говорим из кинотеатра, который закрыт почти столько же, сколько некоторые наши слушатели живут. Здесь пахнет пылью, мокрым деревом и кофе, который нельзя включать в розетку. Передо мной пустое фойе, за стеной — зал, куда пока нельзя входить. И у нас один вопрос: что остаётся от места, когда из него уходят люди?

Первые звонки были обычными.

Женщина рассказала, как сбежала с уроков на дневной сеанс и впервые держала будущего мужа за руку. Мужчина признался, что работал контролёром и пропускал детей без билетов, если оставались свободные места. Пожилая актриса вспомнила, как в семидесятые перед показом фильма читала со сцены стихи, а потом забыла текст и весь зал подсказывал.

Истории заполняли фойе мягче электрического света. Люди за стеклом слушали через уличные колонки. Мира сидела у стены, наблюдая, как Андрей превращается в голос: движения замедлялись, взгляд становился внимательным, даже шутки звучали не ради него, а чтобы собеседник дошёл до следующей фразы.

В час двадцать позвонил Лев Громов.

— Я вырос в этом кинотеатре, — сказал он, не назвав имени. — Отец показывал мне фильмы после закрытия. Мы сидели вдвоём в большом зале. Иногда он засыпал, а я смотрел до конца. Потом я уехал и долго думал, что кинотеатр для него важнее меня. Теперь здание оставили другим людям. Я пытаюсь решить, подтверждает это мою правоту или опровергает.

Андрей узнал его, но не выдал.

— Что бы вы спросили у отца, если бы он сейчас сидел в зале?

— Почему любовь к месту требовала так много молчания.

— А что бы вы сказали?

Долгая пауза.

— Что всё равно пришёл.

Линия отключилась.

Ева стояла у кабелей, держа чашку. Мира увидела, как она вытирает щёку тыльной стороной ладони.

В два часа Андрей заговорил о пожаре. Без имён и обвинений. Сказал, что официальная причина вызывает сомнения, что найден фрагмент плёнки и что пятеро подростков восемнадцать лет жили с неполной правдой.

— Мы не просим слушателей становиться детективами, — сказал он. — Мы просим тех, кто видел, слышал или помнит, перестать решать за нас, выдержим ли мы.

Телефонная линия загорелась шестью вызовами одновременно.

Среди них был тот номер.

Андрей включил его не сразу. Посмотрел на Миру. Она кивнула — только после того, как увидела на экране отметку оператора: согласие на эфир получено.

— Вы в эфире. Как к вам обращаться?

— Никак, — произнёс пожилой мужской голос. — Я работал электриком в управляющей компании.

— Вы были у «Люмена» восемнадцатого июня две тысячи восьмого?

— Был утром. Меняли автомат в щите. Потом вечером вернулся, потому что начальник сказал оставить служебный ключ охране.

— Что вы увидели?

— Машину у двора. Мужика в светлой рубахе. Он открыл щит своим ключом. Я спросил, кто такой. Он показал бумагу от собственника.

— От Павла Громова?

— На бланке Волкова. Я ушёл. А ночью пожар.

— Вы сообщили следствию?

— Сообщил. Следователь записал.

— Олег Белов?

— Нет. Другой. Молодой. Потом меня вызвали ещё раз, уже Кадин сидел в кабинете. Сказали, ключ потеряли раньше, человек был сотрудником охраны и проверял сигнализацию.

— Вы узнаете его?

— Узнаю хромоту. Он тогда повредил ногу на стройке.

Мира вспомнила человека на записи аптеки. Прихрамывал на правую ногу.

— Это тот, кто оставил записку сегодня? — спросил Андрей.

Мужчина замолчал.

— Вы были у кинотеатра вчера вечером?

Связь оборвалась.

В фойе никто не двигался.

Телефон ведущего завибрировал. Пришло сообщение с того же номера:

«КАДИН ЗНАЕТ, ЧТО Я ПОЗВОНИЛ. НЕ ИЩИТЕ МЕНЯ».

Через секунду профиль абонента исчез из мессенджера.

Андрей снял наушники только после музыкальной отбивки.

— Теперь полиция, — сказала Мира.

— Теперь он исчезнет.

— Если ещё не исчез.

За стеклом уличная толпа начала расходиться. На противоположной стороне стоял мужчина в кепке. Он не хромал. Просто смотрел на вход.

Костя поднял камеру.

Мужчина отвернулся и ушёл.

ГЛАВА 19. Чужой жених

Антон Силантьев любил договоры, в которых каждый риск был назван заранее.

Именно это когда-то привлекло Миру. Рядом с ним будущее выглядело не обещанием, а проектом: доходы, квартира, поездки, дети, отдельные счета, общий календарь. Он никогда не опаздывал, не исчезал посреди ссоры и не говорил, что нужно «почувствовать». Чувства Антон тоже обсуждал — спокойно, по пунктам, не повышая голоса.

Они познакомились через год после ухода Артёма. Пожениться собирались через два. Свадьбу отменили за месяц, когда Мира поняла: Антон строит с ней жизнь, а она проверяет, достаточно ли прочны стены.

Он не обвинял.

Сказал: «Ты любишь меня честно, но не полностью».

Эта фраза ранила сильнее скандала.

Теперь Антон сидел в её бюро и читал соглашение о финансировании «Люмена». На столе лежали сметы, фотографии фермы, протокол ночного эфира и распечатка сообщения исчезнувшего электрика.

— Это нельзя смешивать, — сказал он.

— Что именно?

— Реставрационный проект и расследование возможного преступления. Фонд даст деньги на здание. Не на поиск Сони, не на обвинения Волкова и не на эфиры с анонимными свидетелями.

— Волков пытается снести здание именно из-за расследования.

— Возможно. Но совет не профинансирует войну с человеком, который жертвует половине городских культурных учреждений.

— Поэтому он и жертвует.

— Может быть. Но это не доказательство.

Мира откинулась на стуле.

— Ты всегда так хорошо ладил бы с Артёмом.

Антон поднял глаза.

— Мы не ладим.

— Вы говорите одинаковыми фразами.

— Разница в том, что я знаю: ты слышишь их только от него.

Она замолчала.

Антон закрыл папку.

— Я не пришёл обсуждать прошлое. Но поскольку ты сама открыла дверь…

— Я сравнила подходы.

— Ты сравниваешь нас с первого дня знакомства.

— Неправда.

— Мира, в нашей первой поездке ты сказала, что Артём всегда садился со стороны прохода. Когда я предложил переехать, ты спросила, не станет ли это «ещё одним Петербургом». Перед свадьбой отказалась от общей квартиры, потому что не хотела быть человеком, который снова уезжает ради мужчины.

— Я не говорила «ради мужчины».

— Именно. Ты говорила «ради чужого плана». Слова менялись, фамилия оставалась.

Мира посмотрела в окно. На крыше соседнего дома рабочие снимали старую антенну. Металл медленно наклонялся на страховочном тросе.

— Почему ты всё равно был со мной?

— Потому что любовь не становится ненастоящей от того, что в комнате есть ещё чья-то тень. Вопрос только, готов ли человек однажды включить свет.

— Ты сейчас очень красиво говоришь для человека, который пришёл обсуждать смету.

— Я готовился восемь лет.

Он улыбнулся без обиды.

— Артём знает, что мы были помолвлены?

— Знал.

— И что сказал?

— Ничего.

— Это похоже на него по твоим рассказам.

— Я не рассказывала тебе о нём так много.

— Ты рассказывала о себе рядом с ним. Этого достаточно.

Антон встал и подошёл к доске проектов. На ней висели фотографии домов, которые бюро помогло сохранить. Некоторые всё равно снесли. Мира не снимала их — считала, что поражение тоже должно занимать место на стене.