Марк Вейнар Когда погас экран

ГЛАВА 1. Пять ключей

Павла Громова хоронили в день, когда город впервые за лето прогрелся до двадцати восьми градусов.

Ладожск не умел обращаться с жарой. Асфальт становился мягким, трамваи скрипели громче, люди двигались медленно и обиженно, словно погода нарушила негласный договор. На кладбище пахло нагретой хвоей, воском и цветами, которые начали увядать ещё до того, как гроб опустили в землю.

Мира стояла в тени старой сосны и наблюдала, как пять человек бросают горсти земли.

Льва Громова она узнала сразу, хотя видела только на фотографиях. Официальный сын Павла, композитор, живший то в Москве, то в Берлине, был похож на отца линией рта и тем, как держал плечи — будто постоянно защищался от вопроса, который ему ещё не задали.

Ева Карева стояла чуть в стороне. Короткие тёмные волосы, чёрные очки, руки в карманах лёгкого пальто, совершенно не подходящего к жаре. Она не смотрела на могилу. Смотрела на людей вокруг и едва заметно морщилась каждый раз, когда ветер звенел металлическими венками.

Костя Рудаков держал камеру, но не фотографировал. За восемнадцать лет он стал известным портретистом, снимал актёров, политиков и людей, которые платили за возможность выглядеть на один вечер честнее, чем были. Сейчас объектив был закрыт крышкой.

Андрей Соколов приехал последним. Снял солнцезащитные очки перед самым гробом и вдруг оказался старше, чем его голос в ночном эфире. Мира иногда слушала программу «После двенадцати», не признаваясь даже себе. Андрей задавал незнакомым людям вопросы, которые никогда не задавал друзьям.

Даниила не было.

Это никого не удивило.

После пожара Даня уехал первым. Через год поступил во ВГИК, потом снимал документальные фильмы в местах, где люди исчезали по причинам, более понятным, чем Соня. Он приезжал в Ладожск редко и каждый раз проводил несколько дней у реки. В интервью говорил, что родной город научил его: камера не спасает, но не позволяет лжи стать единственной версией.

Мира считала эту фразу красивой и нечестной.

После похорон к ней подошёл мужчина в сером костюме. Лет шестидесяти, с загорелым лицом и папкой под мышкой.

— Мирослава Андреевна Зорина?

— Да.

— Нотариус Кречетов. Павел Леонидович оставил распоряжение. Прошу вас сегодня в четыре часа прибыть в мой офис.

— По поводу кинотеатра?

Вопрос вырвался слишком быстро.

Кречетов чуть приподнял брови.

— По поводу наследства.

— Я не родственница.

— Мне это известно.

Он протянул визитку и отошёл к Еве.

Мира посмотрела на свежую землю. Павел лежал под ней так же упрямо, как жил. Он не разговаривал с ней последние шесть лет. После очередной попытки добиться для «Люмена» охранного статуса они поссорились: Мира требовала открыть архивы, Павел отказался. Она сказала, что он любит здание больше людей. Он ответил, что именно поэтому здание до сих пор стоит.

На похороны она пришла не проститься. Проверить, не появится ли Виктор Волков.

Он появился, когда большинство людей уже расходились.

Чёрный автомобиль остановился у ворот. Сначала вышел водитель, потом высокий седой мужчина без пиджака. Волкову было немного за шестьдесят, но возраст только сделал его лицо дороже: правильный загар, серебряные волосы, спокойствие человека, привыкшего, что другие нервничают вместо него.

Он не принёс цветов.

Подошёл к могиле, постоял несколько секунд и перекрестился. Затем повернулся и сразу нашёл Миру взглядом.

— Соболезную, — сказал он.

— Мне?

— Всем, кому Павел успел усложнить жизнь.

Мира не ответила.

Волков посмотрел на неё с почти отеческой печалью.

— Вы всё ещё занимаетесь памятниками?

— Людьми тоже.

— Люди дешевле обходятся городу.

— Не всем.

Он улыбнулся.

— В четыре часа у Кречетова?

Теперь Мира поняла: он знает о завещании.

— Вас тоже пригласили?

— Нет. Но участок интересует меня много лет. Было бы странно не знать, что с ним происходит.

— Вы пришли на похороны из-за участка?

— Я пришёл посмотреть, кто считает себя наследником.

Он кивнул ей и направился к машине.

Мира смотрела ему вслед. Восемнадцать лет назад она боялась произнести его имя в полицейском кабинете. Сейчас страха не было. Осталось другое, более взрослое чувство: понимание того, сколько дверей может закрыть один человек, если у него достаточно денег и времени.

В офисе нотариуса было слишком холодно. Кондиционер работал с усердием, которого не хватало городским службам зимой. Мира пришла за десять минут до назначенного времени и увидела остальных в приёмной.

Даня всё-таки приехал.

Он стоял у окна, высокий, худой, в мятой белой рубашке. Волосы стали короче, вокруг глаз появились тонкие линии. Он разговаривал по телефону по-английски, но, увидев Миру, закончил фразу и убрал аппарат.

— Привет.

— Привет.

Они обнялись неловко, не понимая, сколько лет должно длиться объятие.

— Когда прилетел?

— Ночью.

— На похоронах тебя не было.

— Был.

Мира посмотрела на него.

— Где?

— За оградой.

— Почему?

Даня пожал плечами.

— Не хотел, чтобы Павел в последний раз собрал нас раньше, чем я пойму зачем.

— Ты думаешь, он спланировал собственные похороны?

— Он спланировал всё остальное.

Ева сидела на диване, закрыв глаза. Андрей ходил вдоль стены и рассматривал дипломы Кречетова. Костя перебирал фотографии на экране камеры.

Они поздоровались как бывшие одноклассники на случайной встрече: вежливо, осторожно, с одинаковой мыслью о том, что когда-то знали друг о друге всё.

— Кто-нибудь понимал, зачем мы здесь? — спросил Андрей.

— Павел оставил наследство, — сказала Мира.

— Деньги?

Лев Громов, стоявший у двери кабинета, посмотрел на него.

— Если вы рассчитываете на деньги, должен разочаровать. Отец последние годы вкладывал всё в руины.

— Мы тоже не в восторге, — ответил Андрей.

— Странно. Вы же их получили.

Ева открыла глаза.

— Ещё ничего не получили.

— Уже получили. Его внимание. При жизни мне доставалось меньше.

Кречетов пригласил их в кабинет.

За большим столом было семь стульев. Шесть заняли Мира, Ева, Костя, Андрей, Даня и Лев. Седьмой остался пустым.

Нотариус положил перед собой конверт, перевязанный синей лентой.

— Павел Леонидович Громов составил завещание двадцать третьего апреля две тысячи двадцать шестого года. Документ содержит ряд условий и приложений. Прежде чем начать, я обязан уточнить: всё оглашаемое является конфиденциальным до момента принятия наследства.

— Начинайте, — сказал Лев.

Кречетов снял ленту.

— Земельный участок, здание бывшего кинотеатра «Люмен», находящееся в нём оборудование, архив и связанные имущественные права завещатель передаёт в равных долях следующим лицам.

Он назвал Миру.

Потом Еву.

Костю.

Андрея.

Даниила.

После короткой паузы произнёс:

— Софью Викторовну Волкову.

В комнате стало слышно кондиционер.

Лев медленно повернулся к нотариусу.

— Повторите.

Кречетов повторил все шесть имён.

— А мне? — спросил Лев.

— Вам Павел Леонидович завещал квартиру, денежные средства на счетах и авторские права на принадлежащую ему коллекцию музыкальных записей.

— То есть мне — квартира. Им — кинотеатр.

— Именно.

— И мёртвой девушке.

Даня поднялся так резко, что стул ударился о стену.

— Не называй её так.

Лев посмотрел на него без испуга.

— Как назвать человека, который юридически признан умершим?

— Соней.

— Хорошо. Отец оставил кинотеатр Соне.

Кречетов положил ладонь на конверт.

— Павел Леонидович отдельно указал: доля Софьи Волковой не может быть перераспределена до завершения розыска наследника или истечения установленного законом срока. Кроме того, принятие наследства связано с условием.

— Конечно, — сказал Андрей. — Без условия было бы слишком похоже на нормальную жизнь.

Нотариус прочитал:

— «Кинотеатр должен быть восстановлен в объёме, позволяющем провести публичный кинопоказ, не позднее тридцать первого декабря две тысячи двадцать седьмого года. Решения о продаже, сносе, залоге или изменении назначения здания принимаются только единогласно всеми наследниками. До выполнения условия никто из наследников не вправе отчуждать свою долю».

— Соня не может проголосовать, — сказала Ева.

— Поэтому продать здание невозможно, — ответил Кречетов.

Лев коротко засмеялся.

— Он нашёл способ не отпускать его даже после смерти.

Кречетов достал из конверта чёрную коробку. Внутри лежали шесть латунных ключей с круглыми бирками. На пяти были выгравированы имена.

МИРА.

ЕВА.

КОСТЯ.

АНДРЕЙ.

ДАНЯ.

Шестое углубление пустовало.

Рядом лежали пять маленьких металлических банок для киноплёнки, обгоревших по краям.

И записка.

Кречетов развернул её.

— «Вы солгали в ту ночь, потому что были детьми. Я молчал восемнадцать лет, хотя ребёнком не был. Теперь у каждого из вас есть часть фильма. Соберите его до того, как здание исчезнет. Шестой ключ у той, кого вы похоронили слишком рано».

Мира почувствовала, как холод кондиционера проходит сквозь платье.

Даня смотрел на пустое место в коробке.

— Он знал, — произнёс он.

— Что? — спросил Лев.

Даня поднял глаза.

— Что Соня жива.

Никто не успел ответить.

В приёмной хлопнула дверь. Через секунду секретарь вошла в кабинет и сказала Кречетову:

— Простите. Там представитель компании «Волков Девелопмент». Он просит передать документы новым собственникам.

На стол легли шесть одинаковых папок.

В каждой было предложение о покупке доли.

Сумма оказалась такой, что Андрей перестал шутить.

ГЛАВА 2. Аварийный выход

Артём Белов не любил здания, которые просили о жалости.

Хорошее здание сообщало о себе честно. Трещина показывала направление нагрузки. Просадка пола указывала на воду под фундаментом. Коррозия не притворялась историей, а дерево не называло гниль памятью. Люди могли спорить о красоте, значении и праве города на прошлое. Бетон в это время продолжал разрушаться с точностью, не зависевшей от чужих чувств.

«Люмен» лгал.

С улицы он выглядел усталым, но стойким. Светлый фасад потемнел от дождей, буквы вывески сохранили три из пяти неоновых трубок, над входом шла тонкая горизонтальная трещина. Обычный заброшенный кинотеатр, который при достаточном количестве денег можно было вернуть к жизни.

Внутри всё было хуже.

Артём стоял под балконом и смотрел на лазерный уровень. Красная линия уходила вверх на четыре сантиметра от одного края стены к другому.

— Невозможно, — сказал техник.

— Повтори замер.

— Уже третий.

— Тогда измерь опоры.

Техник вздохнул и пошёл к лестнице.

Артём поднял голову. Над ним тянулась стальная ферма, спрятанная декоративным потолком. В восьмидесятые её усиливали, после пожара латали, десять лет назад осматривали без вскрытия отделки. На бумаге всё выглядело допустимо. На деле один узел сместился, и нагрузка шла не туда, куда её рисовали проектировщики.

Он сделал фотографию, поставил метку в планшете и услышал, как в фойе кто-то спорит с охранником.

Женский голос.

Артём узнал его прежде, чем различил слова.

— Я собственник здания.

— У меня распоряжение никого не пускать.

— От кого?

— От инженера.

— Позовите инженера.

Артём не двигался.

Восемь лет он представлял эту встречу в самых разных местах. В аэропорту, где она должна была однажды понять, что опоздала. В чужом городе, где он шёл бы рядом с другой женщиной и не остановился. На случайной конференции, где они вежливо обменялись бы визитками и оба убедились, что ничего не осталось.

Он не представлял её в заброшенном кинотеатре, спорящей с охранником из-за его распоряжения.

Мира вошла в зал, не дожидаясь разрешения.

На ней были джинсы, белая рубашка с закатанными рукавами и строительная каска, которую она держала в руке. Волосы собраны в низкий хвост. В тридцать пять она стала похожа не на ту девушку, с которой Артём собирался уехать, а на женщину, которой эта девушка хотела казаться: спокойную, прямую, умеющую входить туда, где ей закрыли дверь.

— Здравствуй, — сказала она.

— Надень каску.

Мира посмотрела на каску, потом на него.

— Тоже здравствуй.

— Здесь аварийная зона.

— Вчера не была.

— Вчера я её не обследовал.

Она надела каску. Жест получился вызывающе послушным.

— Компания не могла прислать другого специалиста?

— Могла.

— Тогда почему ты?

— Потому что я руковожу отделом обследований.

— В Ладожске?

— По Северо-Западу.

— Поздравляю.

— Спасибо.

Техник вернулся с измерителем, увидел Миру и замедлил шаг.

— Алексей, продолжай, — сказал Артём.

— Может, я позже?

— Сейчас.

Мира отошла к краю прохода. Артём видел, что она пытается смотреть не на него, а на зал. Получалось плохо. Её взгляд возвращался — к его рукам, коротко стриженным волосам, шраму у виска, которого раньше не было.

Он тоже замечал детали. Тонкая серебряная цепочка на шее. След чернил на большом пальце. Маленькая складка между бровями, появлявшаяся, когда она хотела задать личный вопрос и запрещала себе.

— Насколько всё плохо? — спросила она.

— Я ещё работаю.

— Предварительно.

— Предварительно нельзя находиться в партере, на балконе и в помещениях под восточной фермой.

— То есть почти нигде.

— В фойе можно.

— Как щедро.

Артём повернулся к ней.

— Мира, если ты собираешься воспринимать каждое ограничение как личное оскорбление, выйди сейчас.

— Если ты собираешься использовать каждую трещину как аргумент за снос, выйди ты.

— Я не принимаю решение о сносе.

— Ты пишешь заключение, на котором его примут.

— Я пишу, упадёт ли людям на голову потолок.

— Он простоял восемнадцать лет.

— Именно такие фразы обычно произносят за день до обрушения.

Мира прижала губы. В прошлом она замолчала бы только для того, чтобы придумать более точный удар. Сейчас сделала вдох и спросила:

— Что тебе нужно?

— Полный доступ к проектной документации, результаты обследования после пожара, акты ремонта, журналы эксплуатации.